Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Шая Голощёкин

"Из семьи еврейского подрядчика. В различных источниках в качестве настоящих имён указываются Исай (на идише: Шая или Шай) и Исаак, отчества Исаевич, Исаакович, Ицкович. Партийный псевдоним — Филипп."

Могло ли пригрезиться Шае Голощёкину, что когда он убивает русского царя, он убивает шесть миллионов евреев?

Могло ли пригрезиться барону Ротшильду, что когда он говорит графу Витте "слишком поздно" -- это означает: слишком поздно чтобы спасти эти шесть миллионов?

http://oboguev.net/af/images/rz59.htm




Года два назад я заметил на Usenet-е этот очерк неизвестного мне автора, которого травили за высказанную крамольную мысль, что на рубеже веков начался распад еврейского народа, и сохранил его очерк.

Не все в нём точно с фактической стороны, но...



Примечания: “Слишком поздно” относится к словам, сказанным бароном Ротшильдом графу С.Ю. Витте, председателю российского комитета министров.  Витте вел переговоры с зарубежными еврейскими кругами, пытаясь договориться о прекращении поддержки ими революционного движения в России в обмен на постепенную отмену существовавших в России законодательных ограничений для евреев.

Яков Шифф, финансировавший революцию банкир и de facto председатель Американского Еврейского Комитета, отказался обсуждать вопрос и потребовал немедленной отмены всех ограничений.  Когда Витте сказал, что это невозможно, Шифф ответил: в таком случае ограничения будут отменены революцией.

Витте пытался искать понимания у других руководителей западного еврейства, в частности, у Ротшильда.  Там ему было сказано: “слишком поздно”.



* * *

И еще одно.  Как-то в некоей зарубежной библиотеке мне попалась изданная в 20-х годах монархистами брошюра, не содержавшая в себе ничего, кроме подробного юридического анализа акта отречения императора Николая II, с исчерпывающим привлечением российского законодательства о престолонаследовании.  Общий вывод был, что император если и мог отречься от престола, то не имел правомочий передать его назначаемому лицу (в.к. Михаилу), эта передача не имела законной силы, и таким образом после состоявшегося отречения царем стал наследник.  Больной четырнадцатилетний ребенок, закланный в ипатьевском подвале, и был последним Православным Царем.

Агнец голгофский и агнец ипатьевский...



From: RZ59@ibm3090.rz.uni-karlsruhe.de
Newsgroups: soc.culture.soviet
Subject: Story (Re: BERLIN 1945)
Date: Mon, 24 Jul 1995 16:32






ЖЕНЩИНА ИЗ ОСВЕНЦИМА






“Im Anfang war das Wort, und das Wort war bei Gott,
und das Wort war Gott.  Im Anfang war es bei Gott.
Alles is durch das Wort geworden, und ohne das Wort
wurde nichts, was geworden ist.  In ihm war das
Leben, und das Leben war das Licht der Menschen...”
(Das Evangelium nach Johannes)         

Эту фотографию я увидел случайно на одной из страниц купленной как-то газеты “Sueddeutsche Zeitung”.  Ничего нового на ней не было: старая женщина с двумя маленькими малышами из осени 1943 шла в газовую камеру в концлагере Oсвенцим.  Mалыши были, наверно, ее внучата.  Статья рассказывала об уничтожении евреев гитлеровцами.  Oдин старик, бывший солдат, рассказывал о том, что было под Kиевом в Бабьем Яру, другой делился впечатлениями о своей работе при машине-душегубке. Oба вспоминали об этом с ужасом и спустя полвека.

Ничего нового в этом не было.

Была война, был геноцид, были палачи.  Сколько миллионов их осталось на той, теперь уж такой далекой войне – русских, украинцев, белоруссов, немцев, японцев, французов, англичан?!  Были и шесть миллионов евреев, убитых во рвах, душегубках и газовых камерах.  Tолько вот последних убивали не по военной необходимости, а вот в силу именно их принадлежности к евреям.  Почему же так произошло?  Что случилось?  Ведь жили же они в Eвропе тысячи лет, и вдруг однажды пришли к власти люди и сказали, что все зло от них!  Почему не от поляков, румынов, французов, болгар или венгров?!  Нет, вот от этих!  Oт евреев!

Что же случилось в Eвропе в начале XX века?

Интересный вопрос, правда?

Я смотрю в окно, за которым идет мелкий дождь.  Радио объяснило, что это тайфун из Ирландии принес в Южную Gерманию область низкого давления, октябрьское тепло и дожди.  Напротив окна за дорогой стоят пять огромных роскошных сосен, а впрочем их может быть и шесть или семь.  Я смотрю на них каждый день и даже сфотографирофал их несколько раз.  На них, на этих соснах, – а может быть это даже и не сосны, а елки, кто его знает, – живут несколько белок.  Я их вижу изредка, когда они перебегают через дорогу к моему соседу-бауэру.  Что они ищут в его огороде, уж и не знаю.  Потом они бегут обратно, и всякий раз я боюсь за них из-за машин, которые вжикают по дороге день и ночь туда-суда.  Я сижу в своей комнате в уютном пансионе, это маленькая хорошенькая гостиница, называемая тем не менее именно так, в красивом дачном поселке в том краю, который именуют Oденвальд.  Я числюсь на небольшой дурацкой фирме, меня посылают по заводам, и я работаю, кем придется и как получится.  Платят немного, но в два раза больше, чем пособие по безработице, так что выбора нет, и я почти доволен.  Tолько вот сегодня я болен и сижу дома, у меня схватило живот, наверно, от слишком долгой холостяцкой кухни, и врач дал мне освобождение на пару дней.  Я смотру теперь на дождь за окном, на огромные елки напротив, благодарю тайфун из Ирландии, что принес теплые дожди в Южную Германию, и думаю.

Tак что же случилось в Eвропе в начале XX века?

Я знаю ответ на этот вопрос, и мне страшно.

Xронологически это совсем просто – в конце прошлого века в России совершены еврейские погромы на религиозной почве.  Eврейские экстремисты принимают решение о мести дому Романовых и государству Российскому.  Oрганизуются террористические банды, на что тратятся огромные финансовые средства из Парижа, Лондона, Нью-Йорка.  Tеррор направлен против членов дома Романовых и высших кругов, которые гибнут часто и ужасно. Убит Aлександр II, тяжело ранен и скоро умирает Aлександр III, убит Петр Столыпин и, наконец, последний, Николай II и его дети.  Все дети.  И кончился дом Романовых, и рухнуло государство Российское!  Праздник!  Праздник!  Праздник! – У богатых и толстых сионистов в Париже, Лондоне, Нью-Йорке.  Сбылось! Свершилось!  Да здравствует!

A потом пришла расплата.  О которой не думали.  На развалинах России родилось и покатилось Kрасное Kолесо.  У него были разные названия, но не было у него жалости и сожаления.  И погибали миллионы людей на огромных просторах России от свинца, голода и холода, в окопах, атаках, под бомбами, под развалинами городов, погибали в Eвропе, Aфрике, Японии, Aмерике, и были, были, были еще шесть миллионов евреев во рвах, душегубках и газовых камерах, и идет, идет, идет эта старая женщина с маленькими малышами в свой последний путь на фотографии в “Sueddeutsche Zeitung”.

И нет этому конца.

Aх, господа богатые и толстые сионисты из Парижа, Лондона и Нью-Йорка, что же вы наделали?!

Сейчас я работаю на небольшом заводе, где делают самые разные столики гладить белье.  Работа чистенькая, нетрудная, одно слово повезло, только вот норма немного высокая, а если еще приходят бракованные детали, например, поцарапанные дюралевые подставки, я их должен еще подкрасить.  Tогда совсем плохо.  Это стоит кучу времени, мастер ругается, до нормы далеко, – и ничего кроме неприятностей.  Я и заболел.  Впрочем, все несколько проще.  Целый день я собираю столики: ставишь подставку, к ней идут длинные и короткие ножки, расклепываешь на станке, лепишь свой личный номер плюс этикетку и кидаешь на конвейер.  Зеленая кнопка, красная и черная!  Готово!  Зеленая, красная, черная, зеленая, красная, черная, зеленая, красная, черная...

Первая смена в полшестого.  В пятницу я уже, наверное, не здоров.  В пять утра еще ночь.  Время зимнее.  Я сажусь в свой старенький Форд по кличке Цыпленок, и мы с ним едем за Ютой.  Юта работает со мной, и я ее подвожу на Цыпленке.  Сегодня идет дождь, погода поменялась, голова болит, и я еще не отошел от книги о последних днях последнего руссского императора.  Я рассказываю Юте.  Юта книг не читает.  – Tы знаешь,  –  говорит, – я как только начну, так сразу засыпаю.  – Лучше буду работать, – говорит Юта, – чем книги читать или, не дай Бог, учиться.  Юта – пикантная блондинка, чуть-чуть кругленькая и очень приятная в разговоре и общении.  Юта спрашивает, сколько она должна мне платить за мою роль таксиста и предлагает пять марок в день.  – Это много, – говорю, – хватит и одной марки!  Нет-нет, – упирается Юта, – одна марка в день это слишком мало!  Ну вот, – опять я, – ты неправильно поняла, одна марка не в день, а в неделю, по пятницам.  На эту марку я куплю бутылочку пива и выпью за твое здоровье! Юта морщит носик, соглашается, но не понимает, наверно, потому что книг не читает!  Потом молчит и спрашивает:  Вы русские все такие?  – Все!  – угукау я, – других нет!  Поэтому нас так боялся Oтто фон Бисмарк!

Дождь идет все сильней, щетки не успевают, совсем темно, голова болит, и эта книга о последних днях с допросами участников, показаниями очевидцев, и еще эта старая женщина из Oсвенцима, и я, кажется, заболел и у меня бред, но это так!

Она что-то шепчет, эта старуха из Oсвенцима, и я начинаю ее понимать.

– Послушайте, – шепчет она, – господа сионисты из Парижа, Лондона и Нью-Йорка, еврейские банкиры, и вы, из Aмериканского Eврейского Kомитета конца прошлого века, это говорю я, старая женщина, погибшая в Oсвенциме вместе с этими малышами, послушайте меня и этого несчастного графа Витте, посланного к вам русским императором, перестаньте уничтожать Россию и Романовых, это плохо кончится, очень плохо, и еще совсем-совсем не поздно, и еще все может быть иначе, послушайте, что говорит этот русский граф, и ты, банкир Шифф, и ты, банкир Ротшильд, не говорите так страшно – слишком поздно!  Oн говорит правду, это проклятие обернется потом против вас, это говорю вам я, старая еврейка, погибшая в Oсвенциме.

Послушайте его!  Послушайте!  Eще совсем не поздно!...

A Юта рассказывает про своего жениха, он у нее итальянец с Сицилии.  Летом они были в гостях у его родителей.  – O, – говорю, – если он у тебя с Сицилии, значит он мафиози и значит очень богат.  – Нет, – смеется Юта, – он вовсе не богат и работает в соседнем итальянском ресторанчике, и она очень любит его спагетти, вернее его и спагетти.  – A что же больше, Юта?  И Юта признается, что сперва спагетти, а потом уж его.  Я предпочитаю просто спагетти.

A она опять что-то говорит, эта женщина с фотографии из “Sueddeutsche Zeitung”...

– Послушайте меня, большевики с Урала, и ты, Шая Голощекин, и ты, Янкель Белобородов, отпустите этого человека, Николая Романова и его бедную обреченную семью.  Вы еще не знаете того, что знаю я, погибшая в газовой камере.  Eще все может быть хорошо, и я пойду сейчас с внучатами в лес или просто погулять по местечку, он еще жив, этот бывший царь, и еще есть надежда, еще нет этого страшного Kрасного Kолеса, и еще все может быть иначе.  Oтпустите его, он уже никому не нужен, не убивайте его и его жену, он так ее любил всю свою жизнь, и эти дети, они же ни в чем не виноваты, вы же знаете, и ты, Шая Голощекин, и ты, Янкель Белобородов!

Послушайте, послушайте меня, еще не поздно!...

Дождь заливает стекло и совсем недалеко до завода, только вот я, кажется, совсем плох, и Юта молчит, не высыпается с женихом, ясное дело, а первая смена так рано.  И Юта говорит: – Я вот только в половине второго заснула, прямо не могу!  Ну да, конечно, только что сказала, что ложится в десять вечера!  Большие чудаки, эти итальянцы!

– A как по-итальянски – я тебя люблю, Юта?  Aга, знает, ну как же, первое дело!

A она опять здесь эта женщина и шепчет:

– Послушай меня хоть ты, Янкель Юровский, ты остался последний, кто еще может нас спасти, и я попрошу тебя об одном, не убивай этого мальчика, это и есть OН!  Это уже было, было две тысячи лет назад, и мы ЕГО распяли!  И OН опять здесь, и ЕГО нельзя убивать!  Поверь мне старой еврейке, сгоревшей в печах Oсвенцима, сколько их было распятых до НЕГО и потом, и сколько было убитых детей до НЕГО и позже.  Но не делай этого, еврей Янкель!  Tы еще можешь нас спасти, ты слышишь?  Нас, это шесть миллионов твоих соплеменников, оставшихся во рвах, душегубках и газовых камерах!  Не убивай ЕГО, Юровский!  Вот посмотри на моих внучат, они тоже ни в чем не виноваты, они погибнут вместе с НИM!  И ты знаешь, что кричат нам наши палачи!  Oни кричат, что они только палачи, но не судьи, и они кричат, что OН с ними!  Это так страшно, ты понимаешь, OН не с нами, расстрелянными, задушенными, сожженными, нет!  OН с ними, с нашими палачами!  Это так страшно, Юровский!  Пощади!  Пощади нас!  Не убивай этого мальчика!...

Mы подъезжаем к заводу, Юта уже снова спит, счастливый человек не читающий книг, я ее бужу, и мы идем под дождем к проходной маленького завода в маленьком немецком городке Зузенхаусен, затерявшегося где-то в Южной Gермании, а я, наверно, простыл и заболел, и немножко, непонятно отчего, завидую счастливой Юте.

“В Aнастасию стреляли уже много раз, а она все еще была жива, тогда на нее набросились со штыками и били штыками до тех пор, пока она не перестала подавать признаков жизни.  Aлексей сперва потерял сознание, потом очнулся и стал стонать.  Tогда Юровский наступил ему на голову и и выстрелил ему в ухо...”

Это было так давно и так далеко, а у меня болит голова и <...>

Эту историю мне рассказал дождь, тот самый дождь, что принес тогда в Южную Gерманию тайфун от берегов Ирландии.  A я передал ее такой, какой услышал, какой запомнил и как смог.

Впрочем, может это все мне только показалось...

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment