kluven

К. Маркс и Главлит


Любопытно, что из советского издания "Сочинений" Маркса и Энгельса была изъята речь Маркса во время беседы с делегацией лассальянского профсоюза рабочих-металлистов (во главе с И.Г. Хаманом), отчёт о которой опубликован в органе немецкой с.-д. партии «Der Volksstaat» 27 ноября 1869 года -- та самая речь, из которой происходит фраза о "профсоюзах -- школе социализма".

Советские "Сочинения" мимолётно упоминают о речи в глубоком подвале хронологических примечаний, но не приводят её текст.

Обращение к иноязычным источникам позволяет понять, почему:

"Профессиональные союзы никогда не должны вступать в связь с политической структурой или подчинять себя ученической зависимости от неё -- это нанесло бы им смертельный удар. Профсоюзы -- школы социализма [ср. ленинское противопоставление социалистического сознания профсоюзному, а также ленинское утверждение о неспособности рабочего класса выработать социалистическое сознание и необходимости внесения его в пролетариат со стороны, от иноклассовых к пролетариату элементов, с соответствующей поставновкой пролетариата в зависимость от жречества]. Именно в профессиональных союзах рабочие просвещают себя и становятся социалистами, т.к. в профсоюзах перед их глазами ежедневно происходит борьба с капиталом. Любые политические партии, каковыми бы они ни были, способны увлечь массы рабочих лишь временно. Только профсоюзы, напротив, связаны с массами продолжительно. Только профсоюзы, и никто более, способны представить собой действительную партию труда и противостояния капиталу. Большие массы рабочих, к какой бы политической партии они ни желали принадлежать, наконец поняли, что их материальное положение должно быть улучшено".

И дальше поясняется, что делает рабочего социалистом:

"Когда материальное положение рабочего улучшается, он может в большей степени посвятить себя воспитанию детей. Его жене и детям более не приходится работать на фабрике, и он может в большей степени заняться образованием и позаботиться о себе. Он тогда становится социалистом, не подозревая о том".
kluven

(no subject)

"Простой народ ходит в кабак, а господа — в клуб, а так как я бывал и там, и здесь, то я могу это подтвердить".

(К. Маркс)
kluven

(no subject)

«Кавказ, Закавказье и Средняя Азия были объектами постоянных дотаций из великорусского Центра.

Налогообложение великорусских губерний в сравнении с национальными окраинами было больше в среднем на 59%. "Казна больше берет с населения [Центра], чем дает ему", — признавал в начале XX столетия крупный чиновник Министерства финансов П.Х. Шванебах.

С 1868 по 1881 г. из Туркестана в Государственное казначейство поступило около 54,7 млн рублей дохода, а израсходовано было 140,6 млн, то есть почти в три раза больше. Разницу, как говорилось в отчете ревизии 1882—1883 гг., Туркестанский край "изъял" за "счет податных сил русского народа".

В 1879 г. полковник А.Н. Куропаткин (будущий министр) сообщал в отчете Военному министерству: "Оседлое население Туркестанского края по своему экономическому положению стоит в значительно лучших условиях, чем земледельческое население России, но участвует в платеже всех прямых и в особенности косвенных сборов в гораздо слабейшей пропорции, чем русское население". Только начиная с 1906 г. доходы казны от Туркестана стали превышать расходы (22,2 и 18,8 млн руб. соответственно). Но и в 1912 г. главноуправляющий землеустройством и земледелием А.В. Кривошеин писал, что если сопоставить данные об этих доходах с количеством земли, земельной площади и ее ценностью на других окраинах империи, "то окажется, что Туркестан дает казне, относительно, вчетверо менее других частей Государства". По оценкам И.В. Артемова, "содержание Средней Азии ежегодно вытягивало из российского народного организма не менее 15% его доходов".

При этом, как писал в 1916 г. тот же Куропаткин: "Российской власти за полувековое владычество в крае не удалось не только сделать инородцев верными слугами Российского императора и преданными гражданами российского государства, но и вселить в их сознание чувство единства их интересов с интересами русского народа". Не случайно директор Ташкентской гимназии и попечитель учебного округа, основатель Туркестанского кружка любителей археологии и истории Востока Н.П. Остроумов, почти всю жизнь проживший в Ташкенте, признавался, что он "и дня не остался бы в крае, если из него вывели бы войска".

В 90-х гг. государство тратило на Кавказ до 45 млн в год, а получало только 18 млн, дефицит в 27 млн опять-таки покрывал великорусский центр. В 1913 г. расходы российской казны в Тифлисской губернии и Закатальском округе превышали получаемые казной доходы на 40 млн руб., то есть на сумму большую, чем все расходы на высшее и среднее образование по смете Министерства просвещения. В рапорте управляющего Бакинской казенной палатой А.А. Пушкарева (начало 1880-х гг.) говорится: "Несравненно богатейшие жители Закавказского края по сравнению с какой-нибудь Новгородской или Псковской губерниями, жители которых едят хлеб с мякиной, платят вчетверо меньше, в то время как голодный мужик северных губерний обязывается платить за богатых жителей Закавказья все не покрываемые местными доходами потребности по смете гражданского управления, не считая военной".

В 1868—1871 гг. русские центральные земледельческие районы, приносившие 10,39% дохода, расходовали только 4,6% от общего бюджета, а в 1879—1881 гг. показатели доходов и расходов были 11,1 и 5,42% соответственно. Центральный промышленный район давал бюджету в 1868—1871 гг. 6,2% дохода, а расходов на него приходилось 3,3%, в 1879—1881 гг. эти показатели составляли 6,34 и 2,83%. Получалось, что в среднем на душу населения в губерниях Европейской России приходилось в 1,3 раза больше прямых податей, чем в Польше, в 2,6 раза больше, чем в Закавказье, почти в два раза больше, чем в Средней Азии. По некоторым подсчетам, население окраин ежегодно "обогащалось" в среднем на сумму от 12 до 22 рублей на одну душу мужского пола».

(С. Сергеев, "Русская нация, или рассказ об истории ее отсутствия", М. 2017, стр. 206-207; С. Сергеев, "Русская нация : Национализм и его враги", М. 2017, стр. 19-21)




На субсидировании за счёт Великороссии поднялась и Польша:

«В воспоминаниях Янжула есть впечатляющий отчет о его обследовании польской промышленности в середине 1880-х гг. Из него следует, что своим процветанием она обязана была присоединению к России и покровительству со стороны Петербурга. До 1850 г. включительно вообще была односторонняя таможенная граница между Царством Польским и Империей: русские товары на ней облагались высокой пошлиной, а вот польские либо не облагались вовсе, либо облагались очень малой. Это удешевляло польские товары по сравнению с русскими, в результате чего русской промышленности трудно было конкурировать с польской. Вывод: "Промышленность Царства Польского представляет собой дитя правительственной опеки и многолетней заботливости русского государства, вспоенное и вскормленное в значительной степени на русских хлебах и на счет русских потребителей (более 50% польских изделий вывозятся в Империю). Таким образом, если бы зашла речь об автономии или полном отделении Царства Польского от России, то, естественно, делом справедливости является вытребовать и получить сначала многомиллионный долг Польши Русской Империи за создание и столетнее поддержание ее промышленности".

С Финляндией тоже было нечто подобное - об этом у Янжула есть огромное примечание.

Понятно, как это всё противоречит современному леволиберальному представлению о том, что никакой пользы от русского господства для присоединенных земель не было. Не случайно и в современных исследованиях этот таможенный сюжет находится в пренебрежении. Так, в книге, считающейся наиболее полным исследованием вопроса экономики имперских окраин (Правилова, Финансы империи, 2006) он едва упоминается; то, о чем пишет Янжул, читатель из этого исследования узнать не может. Там лишь сказано, что "в 1822 году таможенная граница между странами была восстановлена, но это не означало закрытие для польской промышленности русского рынка. Напротив, сохранялся принцип свободного товарообмена для сырья и незначительное таможенное обложение для вывозимых промышленных изделий и сельскохозяйственных продуктов". Вывозимых откуда куда - это читатель понять не может и скорее всего подумает, что это незначительное обложение вывоза было обоюдным.

Впрочем, скороговоркой признается, что "не будет преувеличением утверждать, что открытие русского рынка (и через него позже азиатского) создало почву для возникновения и быстрого развития польской промышленности, преимущественно текстильной. Родившаяся, по сути, лишь в начале 1820-х годов, эта промышленность в 1829 году имела годовой оборот в 5 752 000 рублей. Развитие суконной промышленности способствовало притоку немецких капиталов, что создавало основы для технологического роста". Если не вникать внимательно в написанное, то можно даже подумать, будто основная заслуга в этом подъеме и росте принадлежала не русским, а немцам. Словом, этот момент в Правиловой изложен очень бледно и тонет в массе менее важных подробностей; обследование Янжула и К и его выводы не обсуждаются и даже не упоминаются».

https://www.facebook.com/alex.vergin/posts/10219009707505679
kluven

(no subject)

Егор Холмогоров удивляется, что под советским режимом в 1982 году пропустили в печать стихотворение Антокольского "Последний".

Но вот стихотворение Заболоцкого о красной звезде смерти, вставшей над Россией, и её звероподобном духе.

Напечатано впервые в "Новом мире" в 1956 году, переиздано в журналах и книгах в 1963, 1964, 1967, 1968, 1971, 1972, 1983 и дальше.

Подобно огненному зверю,
Глядишь на землю ты мою,
Но я ни в чём тебе не верю
И славословий не пою.

Звезда зловещая! Во мраке
Печальных лет моей страны
Ты в небесах чертила знаки
Страданья, крови и войны.

Когда над крышами селений
Ты открывала сонный глаз,
Какая боль предположений
Всегда охватывала нас!

И был он в руку — сон зловещий:
Война с ружьём наперевес
В селеньях жгла дома и вещи
И угоняла семьи в лес.

Был бой и гром, и дождь и слякоть,
Печаль скитаний и разлук,
И уставало сердце плакать
От нестерпимых этих мук.

И над безжизненной пустыней
Подняв ресницы в поздний час,
Кровавый Марс из бездны синей
Смотрел внимательно на нас.

И тень сознательности злобной
Кривила смутные черты,
Как будто дух звероподобный
Смотрел на землю с высоты.

[...]

Дух, полный разума и воли,
Лишённый сердца и души,
Кто о чужой не страждет боли,
Кому все средства хороши.

[...]
kluven

Воспоминания генсеков

[М. Горбачёв, "Жизнь и реформы"]:

"Отмечалась очередная годовщина Советской власти, и, как было принято, проводились встречи с участниками революции и гражданской войны. Когда одному из ветеранов — генералу Василию Ивановичу Книге, отличившемуся и в годы Великой Отечественной войны (его родное село так и назвали — Книгино), предложили поехать поделиться своими воспоминаниями в одно из дальних сел на севере края, он вдруг замялся:
— Охрану дадите?
— Охрану? Зачем?!
— Да было дело, — угрюмо пояснил Василий Иванович. — В гражданку мы там все село порубали.
— Как порубали?
— Да вот так. Порубали и все.
— Всех?
— Ну, может, и не всех. Я вот и думаю: вдруг остался кто... помнит."




[рассказ Брежнева группе своих консультантов накануне 26 съезда КПСС]:

"Да, во все мы тогда верили. И как было без веры... Придешь в крестьянский дом излишки хлеба забирать, сам видишь, у детей глаза от буряка слезятся, больше ведь есть нечего... И все же отбирали, что найдем, из продовольствия. Да, во все мы очень крепко верили, без этого жить и работать было нельзя..."

(Печенев В. А. Взлет и падение Горбачева. Глазами очевидца. М., 1996, с. 49)
kluven

"Социализм"


В иллюстрацию давнего наблюдения о том, что левые идеи в России пропагандируются почти исключительно людьми, с этими идеями незнакомыми:

На днях в мою дневниковую запись исследовавшую вопрос о величине нормы эксплутации в СССР заявился некий юзер и стал размышлять "о социализме", на что я -- дабы сразу избежать манипуляции туманными разноречивыми терминами без определённого значения -- задал ему вопрос: что он понимает под социализмом?

Он ответил: уничтожение частной собственности на средства производства.

В ответ я уточнил: точно ли его понимание социализма сугубо отрицательное, и положительного понимания у него нет?

Если, допустим, на некоторую страну сбросить достаточное количество водородных бомб, то тем частная собственность на ср. пр-ва несомненно уничтожится, но точно ли наступившее состояние будет, в понимании моего собеседника, социализмом?

Или, допустим, альянс некоторых лиц устраивает концлагерь, в котором заставляет трудиться других людей (например, похищаемых). Концлагерь с находящимися в нём ср-вами пр-ва не принадлежит никому из его устроителей в отдельности, но составляет их общую собственность, и извлекаемая прибавочная стоимость присваивается ими также коллективно, во всяком случае на начальном этапе (потом возможны выплаты бенефитов из неё, подобно тому как члены класса номенклатуры получают индивидуальные бенефиты из коллективно присвоенного ими прибавочного продукта). Будет ли такой концлагерь, в представлении моего собесдника, являться примером социализма?

Собеседник разразился бранью и захлебнулся ею.

* * *

Это дело обычное, но характерно, что определить социализм не могли издревле: ещё Туган-Барановский во вступлении к "Общественно-экономическим идеалам нашего времени" (С.-Пб., 1913) перебирает разные имевшиеся определения социализма (марксистское, Г. Адлера, Диля, Неймана, Вандервельде, Менгера, Зомбарта и др.) и находит их все неудовлетворительными.

Факт отсутствия положительного определения социализма способного выстоять хоть какую-то даже не критику, а элементарное вопрошание, весьма значителен, как значительно и то, что за долгие десятилетия развития социалистически-революционистских доктрин никто из "социалистов" не попытался -- хотя бы ради игры ума, заготовки "на случай" или тренировки "теневого правительства" -- рассмотреть гипотетической модели того, как хотя бы в главнейших чертах может быть устроено и действовать социалистическое общество: как и кем именно в нём будет планироваться и управляться производство, осуществляться оптовая и розничная торговля, формироваться цены, насколько именно по сравнению с текущим капиталистическим устройством может повыситься благосостояние трудящихся (каков именно размер нормы эксплуатации, и насколько он может быть изменён при замене капиталистов на социалистических аппаратчиков-управленцев), как экономическое устройство будет связано с политическим режимом и т.п. Никого из "социалистов" такая малость за долгие десятилетия не заинтересовала.

Это "слепящее зияние" весьма значительно.

Ему можно указать два взаимодополнительных объяснения:

1. Активисты социализма не были озабочены благосостоянием трудящихся настолько, чтобы ударить пальцем о палец и провести хоть какие-то подсчёты перспектив изменения этого благосостояния -- в противоположность тому, как они несомненно подсчитывали свой личный бюджет. Важные для них и преследуемые ими в революционно-социалистическом движении цели заключались не в малоинтересном для них повышении благосостояния трудящихся, а в других предметах, несравенно активистам более интересных.

2. Социалистическо-революционаристские доктрины были рекламным проспектом предназначенным для того, чтобы провести доверчивых "покупателей" за нос. Попытки моделирования устройства социалистического общества дали бы итог, от которого клиентура побежала бы, о чём активисты социализма были на некотором уровне своего сознания осведомлены.
kluven

ДЬЮРИНГ


"[...] образование связей или организация более легко осуществима с дурными целями. Предводительствующим мошенническим элементам не трудно образовать шайку себе подобных и выдрессировать ее для своих целей. Этот кадр воздействует на равнодушное большинство частью путем лицемернаго обмана, частью, в виду заразительности для массы мошеннических наклонностей, посредством действительной порчи и привлечения к соучастию. Подобный процесс необходимо иметь в виду для полнаго понимания возникновения и развития того, что называет себя в Германии социальною демократиею. Соответствующий социализм, называющий себя преимущественно научным. может быть истинно научно понят и обоснован только сведением его, в его корнях, к научному мошенничеству. Конечно, изучение этого предмета есть занятие не особенно опрятное и при нем нельзя избежать некотораго отвратительнаго чада; но зато оно может вполне выяснить то опустошение науки, которое производится соединением мошеннической лжеучености с агитаторством.

Для знающаго свойства рас само собою разумеется, что мошенническим составным частям и склонностям масс в особенности соответствует еврейство, а в среде его -- наиболее испорченные субъекты. Понятно также, что люди, склонные в силу прирожденных или привитых им свойств к обману и воровству, примкнут к коммунизму, который вполне неправильно противопоставляется эгоизму, тогда как на самом деле он есть замаскированное своекорыстие. Общественный дух, состоящий в страстном стремлении отдавать все другим, есть чистое лицемерие; зато существует дух стремления к имуществу других с целью его присвоения. В этом то последнем духе и понимают коммунизм евреи-коммунисты новейшаго пошиба, мошенническия вожделения которых находят достаточно сочувствующих элементов в среде масс. Конечно, они представляются при этом, насколько умеют, честнейшими в мире людьми, чтобы обмануть честную часть народа

Всякое условие, подавляющее свободу, весьма благоприятно для еврейских торговцев наукою или, лучше сказать, разносчиков лжеучености, так как позволяет их вкрадчивости еще успешнее действовать. Так было, например. в течение двенадцати лет действия бисмаркова закона против социалистов, уничтожившаго свободное проявление политической и общественной жизни рабочаго мира. Вынужденная таким образом скрытность препятствовала действиям лучших элементов, очистила поле для интриг евреев и их сообщников и привела к тому, что к последнему десятилетию нашего века социальная демократия, уже и ранее весьма зараженная еврейством. совершенно оевреилась. Особенно заметно было это в Берлине, где к концу семидесятых годов еще могли являться главными агитаторами социальной демократии противники евреев, впоследствии сделавшиеся даже явно ненавистными евреям. Без помощи закона против социалистов едва ли удалось бы марксо-еврейской партии, гнездившейся прежде только в Лейпциге, пробраться в Берлин и вытеснить оттуда все остальное до такой степени, чтобы к началу 90-ых годов оказаться явно полновластною и держать прочия направления в рабстве. Более свободное развитие, не стесняемое законом против социалистов, не только дозволило бы выступить на сцену иным, не крадущимся элементам, и создало бы, вероятно, радикальную противо-агитацию, но и повело бы к образованию светлой и решительной партии и устранила бы из агитации ученый обман марксовой лженауки. Сверх этого, в радикальной социалистической партии мог бы вообще развиться антигебраизм, уже в 1876 году проявлявшийся, хотя и в сдержанных формах. у тогдашних предводителей берлинской социальной демократии.

Вместо этого, открыто было свободное поле для того, что предпочитает действовать в потемках и боящимися света средствами, т. е. средствами лжи. Хотя закон о социалистах стеснил рабочую массу, возбудил против себя негодование ея предводителей, а для некоторых из них повлек за собою процессы и изгнания, но худшие элементы втихомолку радовались той особенной выгоде, какую доставил их пресмыкающимся натурам и целям Бисмарк тем. что загородил воздух и свет. О воровской лжеучености этих господ сказано уже выше (отд. V, 2, № 3). Безсмысленная их пачкотня, дерзко выдаваемая за науку и даже нагло названная наукою вновь созданною, может быть объяснена только соединением разстроеннаго разсудка с дурными влечениями. Выдавать антилогичность за науку мог и Гегель, от котораго и произошла эта дерзкая игра словом «научный», применяемым к учениям столь же притязательным. сколько тупым. Но чтобы надлежащим образом понять еврейский коммунизм. желающий слыть научным, должно обратиться к его нравственному или, лучше сказать, безнравственному корню.

Для подтверждения сказаннаго можно обратиться к тем местам 3-го издания моей «Истории национальной экономии и социализма», которыя указаны выше. Там, следовательно, уже в 1879 г., не только, как говорится на лженаучном жаргоне, научно конструирован господин Маркс. но мимоходом и охарактеризована надлежащим образом маленькая выходка против меня, сделанная им чрез посредство Ф. Энгельса в 1877 г. Серьезное преобразование науки, о котором люди в роде г. Маркса не имели ни малейшаго предчувствия, хотя и желали слыть в своей сфере революционерами, может быть довершено в некоторых существенных направлениях. В противоположность этому нельзя не указать на опустошение науки, видимое всякому, обладающему здравым разсудком и считающемуся с фактами, на лжеученую расплывчатость и отрывочность, проявляющияся главным образом в мнимонаучных писаниях Маркса и компании. Насколько такая наука, проповедуемая массам, может сбивать с толку разсудок и портить нравственность, это в достаточной мере доказало все более духовно принижающееся состояние социальной демократии, называющей себя германскою.

Социальная демократия разсматриваемаго рода предает народ вдвойне, даже втройне. Она предает его во первых евреям. во вторых — авторитетствующим лжеученым и в третьих — реакционному насильственному государству. Преимущественно-еврейский характер ея литературы, прессы и агитации с течением времени все более делается известным в публике; я же еще в средине семидесятых годов мог с кафедры назвать социальную демократию просто еврейским гешефтом. и однако тогда она, как уже замечено, далеко еще не была так вполне оевреена, как в последующия десятилетия.

Тот, кто считает. вместе со мною, вопрос еврейский вопросом характера, не удивится тем последствиям. к каким привела роль евреев и их сообщников в социальной демократии. Так называемый антисемитизм, это преимущественно федоально-реакционное направление, заигрывающее с христианством, оказался, — поскольку он выяснился в агитации, — сравнительно с действительно живущим в обществе антиеврейским настроением, слишком незначительным средством и слишком ресторативным вожделением для того, чтобы серьезно противодействовать тому прилежному восхвалению и даже прославлению евреев, каким занимается социальная демократия. Если он сможет выйти за тот круг, в который заключен, и хоть несколько обратить внимание еще не просвещенных на существование еврейскаго вопроса, то и это будет для него много. Ожидать от него большаго значило бы надеяться на помощь делу свободы со стороны социальных элементов, наиболее ей неблагоприятных, именно — феодальной и религиозной отсталости. В виду такого рода антисемитизма евреи могли бы спокойно спать, не нуждаясь в заступничестве социально-демократическом или ином, если бы только спали и не могли быть, при правильном образе действия, пробуждены естественныя антиеврейския влечения в обществе и в массе. Еврейский вопрос будет разрешен не старыми заскорузлыми партиями, а тем, что может возбудить и надолго занять свободный народ и общество. Поэтому исключение евреев и их сообщников из социальной демократии было бы действительным шагом по направлению к истиной свободе.

Вместе с еврейством все более проникает в организацию и деятельность социальной демократии дух рабства. Еврейский дух был искони рабским. Низшие и высшие рабы, а над ними высшая порабощающая власть, — таков истинно еврейский идеал общественнаго устройства. И такое устройство может быть легко навязано массам. долго бывшим в рабстве; как показал пример древняго римскаго государства, расширение рабства достижимо без особаго искусства и труда, если с ним соединено известное расширение грабежа. Предоставление богатаго меньшинства на произвол грабящаго большинства под предводительством произвольно действующаго, цезаристическаго или нецезаристическаго начальника, с которым, в свою очередь, делает, что хочет, группа преторианских или непреторианских рабов, — таково средство, при помощи котораго масса может быть соблазнена хозяйственными порядками, действительно выгодными только для худших и разбойнических элементов на всяких общественных ступенях.

Кто, в виду исторически унаследованнаго порабощения масс, захотел бы не облагородить и эманцинировать их, а только заставить их служить личным своим выгодам, тот пришел бы к тому же, чем все более и более делается партийное господство оевреенной социальной демократии. Насильственное государство и в умственном отношении господство авторитета при этом не только сохраняются, но делаются образцами для подражания и даже нормами для будущаго. [...] Именно здраваго нравственнаго чувства легко лишаются даже и лучшие элементы социальной демократии, предводимой и водимой за нос евреями".

(Е. Дюринг, "Курс национальной и социальной экономии со включением наставления к изучению и критике теории народного хозяйства и социализма", 3-е изд., С.-Пб. 1893)
kluven

К динамике социально-экономического развития и исчислению нормы эксплуатации в СССР

(вынося из комментариев)

В 1913 году подушевое потребление в России (т.е. подушевая часть потребляемой доли ВВП, за вычетом реинвестиций и военных расходов) составляла 28-30% от уровня развитых стран (Vitali A. Meliantsev, "Russia's Comparative Economic Development in the Long Run" // “Social Evolution and History”, vol.3, Number 1, March 2004, pp. 106-136) и возможно больше:

«Перед началом Первой мировой войны российский доход в расчете на душу населения составлял одну треть показателей Франции и Германии и около 60% показателя Австро-Венгрии. Российская промышленность производила столько же стали, как и Германия или Франция, и занимала второе после США место по добыче угля. Россия в 1913 г. имела огромный потенциал, представляла интерес для западных инвесторов и обладала набором основных институтов капитализма. Ее природные богатства были очевидны для всех. Россия даже в 1913 г. была крупнейшим мировым экспортером пшеницы и сырой нефти. Ее запасы угля превышали европейские. Железнодорожная сеть была особенно впечатляющей с учетом масштабов территории, которую она должна была покрыть. Сельскохозяйственные производители, несмотря на растиражированное в публицистике мнение об упадке старых центральных сельскохозяйственных регионов, выращивали достаточное количество продукции, способное обеспечить внутреннее потребление и продажу на экспорт». (Пол Грегори, "Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало XX в)", РОССПЭН, М. 2003, стр. 84-85).

При этом Росиия, будучи страной сравнительно позднего промышленного старта, имела темы промышленного роста многократно превосходившие рост промышленно-развитых стран:



Источник: Borodkin, Gregory, "Russia’s Industrial Growth In the First Stage of Industrialisation (1880s-1913)"


Как отмечает Грегори в заключении к своей книге, при сохранении Россией буржуазно-демократического пути развития, «очень трудно вообразить ситуацию, когда территория бывшей Российской империи не была бы сегодня мировой экономической державой, обеспечивающей своим гражданам жизненные стандарты, близкие европейским. С этой точки зрения, можно оценить масштаб трагедии, вызванной экспериментами административно-командной экономики, приведшими к огромным потерям в экономическом благосостоянии более чем трех поколений ее граждан». (Грегори, "Экономический рост...", стр. 85).

Подушевой уровень потребления России мог бы не сравняться вполне с уровнем старых развитых стран, но во всяком случае составил бы не менее примерно 80% от него.

Вместо этого, в состоявшейся советской действительности, подушевой уровень потребления, вместо приближения к развитым странам, сократился сравнительно с ними, снизившись с 28-30% от их уровня в 1913 году до 16-18% в 1990 -- году не только окончательного итога советской системы, но и высшего уровня ВВП достигнутого СССР за всю его историю (Meliantsev, "Russia's Comparative Economic Development...").

Таким образом, подушевой уровень потребления в СССР в 1990 г. был примерно в 4.5 – 5 раз ниже, чем составил бы при буржуазно-демократическом развитии России.

Это сокращение подушевого потребления соединялось с сокращением количества самих душ в примерно 1,5 раза -- жертвой, принесённой ради достижения указанного экономического достижения.




При этом нельзя сказать, что советские люди не работали -- их труд был тяжёл. Неудивительно, что в телевизионной передаче времён перестройки опрашиваемые на улице удивлялись: "Мы ведь работаем. Куда всё девается?"

Соответственно, отправляясь от указанного уровня снижения подушевого потребления в СССР сравнительно с буржуазно-демократической альтернативой, можно оценить уровень эксплуатации в СССР в примерно 80%.

Возникает вопрос: куда же девались эти 80% изымаемой прибавочной стоимости?

Можно указать два канала их расхода:

Первый -- инвестиции в коммунистическую экспансию, т.е. в укрепление и расширение классовой власти номенклатуры. Так, по подсчётам акад. Яременко с сотрудниками, в 1988 году в ресурсораспределении советского машиностроения лишь 5-6% приходились на гражданскую продукцию, 62-63% -- на военную продукцию, и 32% -- на инвестиционное оборудование (станки, машины и т.п.), расходовавшееся затем согласно приведённой пропорции между гражданскими и военными расходами, с некоторым смягчением этой пропорции в других отраслях.

Второй канал -- эксплуатация неэффективностью советского производства, советской общественной системы. Как ни странно, в наиболее отчётливо-выраженной форме этот канал эксплуатации описал не экономист, а педагог и гуманистический публицст Симон Соловейчик:

«... казалось мне – и многим кажется, – что те, кто работает, те и должны получать всю прибыль, деля ее между собой. Такой порядок вещей называется социализмом. Разве это не самый справедливый порядок: КТО работает, тот и получает прибыль? [...]

Я засел за книгу, которую никогда не читал всерьез, – за “Капитал”. Я, наверно, был единственный в то время в стране, кто штудировал эту толстую и всеми ругаемую книгу. [...] Читал я, читал и вдруг обнаружил место, в котором вся теория рушится. Вот просто как за руку поймал – здесь ложь! Капиталисты берут себе прибавочную стоимость, но если их, эксплуататоров, не будет, то наступает гораздо более страшная эксплуатация бесхозом. Общественная собственность не освобождает работника, как я думал всю жизнь, а трижды закабаляет его. Все знают “Большой Террор”, а у нас в стране был еще “Большой Бесхоз”, и, по моим собственным подсчетам, примерно две трети всех плодов труда героического нашего народа шло на ветер – две трети!

Меня это потрясло. Труд на ветер – это же словно живых людей сжигают, их тела, мускулы! Я представил себе крематории, которые стоят по Садовому кольцу и дымят день и ночь, сжигают человеческий труд.

Эти крематории (а они есть!) победили мой марксизм. Я понял всю его ложную механику.

Я понял, что рабочий человек подвергается не одному виду эксплуатации, а двум.

Социалистическая идея состоит в том, что капиталисты, предприниматели, имея частную собственность на средства производства, эксплуатируют трудящихся людей – присваивают так называемую прибавочную стоимость и на том богатеют. И это несправедливо.

Но второго эксплуататора, куда более страшного, не замечает никто... О нем не пишут в газетах, против него не устраивают забастовок и революций, о нем молчат самые видные наши экономисты-демократы.

Этот второй, невидимый и потому не вызывающий ни ненависти, ни каких-либо других острых чувств эксплуататор может быть условно назван не переводимым на другие языки (специально обсуждал) словом бесхоз.

Бесхоз – это не беспорядок, не бесхозяйственность в общепринятом смысле слова, это явление, аналогичное энтропии в физике. Это сила естественного, но неумолимого разрушения всего, что не поддерживается специальными усилиями людей.

Самый простой пример: оставьте машину на зиму под снегом и без присмотра – к весне она разрушится, и ездить на ней будет невозможно. Оставьте завод в небрежении – и через некоторое время он станет убыточным. Люди работают как и прежде, но труды их гибнут – их уничтожает сила бесхоза. Бесхоз всегда действует на максимуме, но если ему противопоставлено не лучшее, не самое сильное хозяйствование, то рабочие при том же самом времени труда, при тех же самых физических и умственных усилиях, при той же самой квалификации получают меньше, чем прежде. Куда девается теперь большая часть их заработка? Ее съедает бесхоз.

Два соседних завода; на одном – сильный хозяин, на другом – слабый. Сильный и себе берет, и рабочим платит втрое и впятеро, а то и вдесятеро больше, чем слабый. Рабочие и там и там трудятся по восемь часов. Но куда девается заработок на втором заводе? Его отнимает бесхоз.

И это все тоже понятно.

Но трудно было понять, что все эти утраты – точно такая же эксплуатация рабочих, как и обычная, государственная и капиталистическая, видимая всеми и вызывающая классовый гнев. Точно такая же.

Представим себе человека, которого обокрали, ограбили на улице, раздели догола. Он полон ненависти к грабителю. Теперь скажите, пожалуйста, так ли для него важно, что сделал грабитель с его добром? Может быть, он, грабитель, выгодно продал его и обогатился; а может быть, в деловом отношении он оказался слабее, чем в искусстве грабежа, и все награбленное не пошло ему впрок, пропало, погибло или украдено следующим уголовником.

Очень ли это для вас важно? Не все ли вам равно, кто вас ограбил – деловой или неделовой? И в том и в другом случае существенным является то, что вы лишились своего добра, что оно должно было принадлежать вам – а его нет. У вас его отняли.

Тут самая сердцевина всей проблемы.

Перейдем от уличного экспроприатора к экономическому эксплуататору. Снова: скажите, пожалуйста, есть ли разница между тем эксплуататором, который персонифицирован, который предстает перед вами в лице предпринимателя или государства, и тем, который грабит вас во много раз жестче, но остается невидимым и пускает награбленное не в оборот, а на ветер?

С точки зрения психологической конечно же видимый грабитель вызывает больше злости; на людей легче злиться, чем на невидимые обстоятельства. Но ведь и невидимые обстоятельства тоже создаются людьми...

А с точки зрения экономической, или проще – для вашего кошелька, разницы между видимым грабителем и невидимым совершенно никакой. Для кошелька (от которого зависит ваше благосостояние, жизнь ваших детей, ваши жизненные возможности) важно одно: нельзя ли избежать обоих грабежей? А если нельзя, если выбор между злом и худшим злом неизбежен, то кто берет меньше – видимый грабитель или невидимый?

Стала общей формула "Большой Террор" – подсчитывают и не могут подсчитать, сколько же людей погибло за годы советской власти, сколько их было – расстрелянных, замученных в лагерях, в местах ссылки целых народов и по дороге к этим местам.

Но гораздо, гораздо меньше пишут, и гораздо меньше знаем мы о явлении, которое по аналогии можно назвать Большой Бесхоз – тотальное уничтожение результатов человеческого труда, как реально произведенных, так и тех, которые можно было бы произвести при той же затрате сил, но которые остались непроизведенными из-за разгула бесхозной силы.

Пытаются подсчитать, сколько уничтожено прямых, произведенных продуктов труда. Какие убытки принесла, например, коллективизация – ведь и до начала войны не сумели восстановить поголовье скота. Какие убытки принесла индустриализация – ведь иные вновь построенные заводы годами не могли набрать проектную мощность. Считают, хоть и не могут сосчитать, сколько зарыто в землю на строительство дороги вдоль Северного Ледовитого океана, сколько потрачено на первый БАМ (очевидцы инженеры рассказывают, что он был во многом построен еще до войны, а потом заброшен). Не могут сосчитать, сколько денег (то есть живого труда живых людей) пустили на ветер, оттого что строили заводы там, где нет сырья, сколько потеряно нефти в Западной Сибири, оттого что ее не всю извлекают, сколько вложено в начавшийся поворот рек, в мелиорацию, не принесшую никаких доходов. Да ведь и нынешний БАМ, эта стройка века, как пишут теперь, оказался практически ненужным – никакой промышленности вдоль этой железной дороги, на которую ушло столько средств, нет.

Каждая большая и малая стройка в нашей стране обходится едва ли не вдвое больше того, что она стоит, на каждую деталь уходит вдвое и втрое больше металла и энергии, чем в других странах, а ведь этот металл и эта энергия добываются тяжелейшим трудом миллионов людей.

Много раз писали, что мы теряем до тридцати процентов собранного урожая. Некоторые высокопоставленные руководители предлагали еще совсем недавно простейший, как им казалось, способ поднять сельское хозяйство: а давайте, говорили они, не будем терять эти тридцать процентов!

Но Большой Бесхоз призывам не поддается, он неумолим.

Но и они, эти потери, ничто по сравнению с потерями, которые несет страна из-за низкой урожайности, неслыханно низкой. Ведь у нас едва ли не половина населения добывает хлеб для другой половины, в то время как при нынешнем уровне развития достаточно было бы пяти – семи процентов населения, чтобы досыта накормить страну. Это значит, что огромная часть сельского населения, трудясь в поте лица своего, – нет, не хлеб свой добывает, а кормит чудище Большого Бесхоза.

Я сравнивал цифры производительности труда, расходов сырья и энергии, и вышел ужасный итог, который, повторяю, никем не был оспорен. Получилось, что если сравнивать с возможным, с тем уровнем, на котором бесхоз в мире реально укрощен, то две трети общественного труда уходит на ветер.

Это значит, что две трети всего рабочего времени мы всей страной работаем зря. А мы ведь не просто ходим на заводы отмечаться, люди трудятся изо всех сил, они жизни отдают, себя, свою силу и ум – и все зря, впустую, на ветер.

Вот что передо мной открылось, вот о чем почти не пишут, приводя лишь разрозненные факты бесхозяйственности и уверяя нас, что это лишь местная бесхозяйственность, что в ней виноваты такой-то директор и такая-то администрация. Повторяю: ни один из экономистов, ни один из наших руководителей, ни один публицист не показал полной картины Большого Бесхоза. Здесь приведены лишь некоторые факты, небольшая часть из того, что общеизвестно. Подлинные же и полные цифры потерь от Большого Бесхоза скрыты от нас. Если же все свести вместе и хоть сколько-нибудь верно подсчитать, мы ужаснулись бы всей страной.

Постоянно указывают, что за годы Советской власти созданы такие-то и такие-то отрасли промышленности, построены такие-то новые города, создана огромная военная промышленность, основа безопасности страны, ракетно-ядерный щит. Допустим. Но от чего идет отсчет? То от 1913 года, то от довоенных времен, то вообще от нуля – словно ничего и не было. А ведь счет надо вести не по времени, а по затратам сил. Сколько миллионов людей работали все эти годы – можно ведь и перемножить. Если же посмотреть, сколько вся страна должна была выработать за это время, то оказалось бы, что можно было теми же усилиями, тем же трудом, тем же количеством людей построить во много раз больше. И военная промышленность была бы, и города, и хлеб, и жилища...

Могут сказать: незачем рассуждать, что было бы, если бы; в истории такие рассуждения не проходят. Но мы говорим не об истории, а о реальном человеческом труде. Не об упущенных возможностях, а о работавших живых людях. Он был, их труд, они были, эти жизни, – куда они девались? Кто их погубил? Кто ограбил великий народ, великие народы?

Привожу цифры и факты, а перед глазами другое. Ведь если человек трудился, а этот труд оказался пустым, то его словно уничтожили. Сожгли.

И с тех пор как я это понял, я вижу – буквально как наяву вижу – высоченные, день и ночь лениво дымящие трубы крематориев, расставленных вокруг всех наших городов, – это гибнет, пропадает, сжигается человеческий труд, сжигают живых.

Бесхоз... Сила естественного разрушения, естественных потерь. Она действует везде и всегда, если ей не противостоит человек трудящийся и человек хозяйственный. Не обрабатываемое поле зарастает сначала сорняками, потом кустарниками. Не удобренная земля дает урожай в 3-4 центнера с гектара вместо пятидесяти и шестидесяти. Завод потребляет энергии в два-три раза больше, чем нужно. Товары гниют на складе, потому что они никому не нужны. Машины служат год-два вместо пятнадцати – двадцати лет. По железным дорогам перевозят воздух. Шоссе разбиты, и все, кто ими пользуется, несут потери. Огромные средства, собранные с людей, вкладываются в безумные проекты – словно закапываются в землю. Предприятия, на которые истрачены большие деньги, разоряются.

Люди нищенствуют, а деньги, которые они заработали или могли бы заработать за то же время труда и при тех же усилиях, уходят на ветер – как будто в огромных крематориях, опоясывающих все наши города, сжигается человеческий труд.

Открытием для меня было, что разоряющий людей Большой Бесхоз – это такой же эксплуататор, как и государство при социализме, как и капиталист при капитализме. Я понял простую, но страшную вещь: как только трудящийся человек избавляется от капиталистической эксплуатации, он тут же и неминуемо попадает под эксплуатацию сначала обедняющего бесхоза, а потом и вовсе разорительного Большого Бесхоза. Бесхоз всюду, эта сила никогда не исчезнет, но нужны были особые обстоятельства, чтобы обыкновенный бесхоз стал Большим.

Самые приблизительные и неточные прикидки и подсчеты показывают, что эксплуатация Большого Бесхоза по крайней мере в десять раз жестче и сильнее, чем так называемая эксплуатация человека человеком.

Получается, что если даже революция 1917 года и освободила трудящегося человека от гнета капиталистов (допустим, хотя этот гнет тут же был заменен гнетом государства), то лишь для того, чтобы отдать его под десятикратный гнет Большого Бесхоза.

Выходит – не освобождение, а закабаление. Жуткое закабаление, какого не видел свет – во всяком случае, в цивилизованное время.

Признаться, меня поразило, что до таких простых вещей я вынужден был додумываться сам. То есть и всем понятно, что революция в конечном счете привела к разорению страны; но не ясно было, как и почему это случилось, непонятен был механизм разорения».

(С. Соловейчик, "Последняя книга", М. 1999 (издана посмертно), главы 36-40 (стр. 277-314); С. Соловейчик, "Не упрекай" // "Литературная газета", 1995 №44)


Эксплуатация неэффективностью экономической системы не приводит сама по себе к накоплению материальных благ у выгодополучателя -- класса номенклатуры, она приводит к пустой затрате, растрате труда. Эта затрата однако служит определённой цели: она является необходимой для сохранения привилегированного положения в социальной стратификации низкокачественных антропологических элементов, из которых преимущественно образован класс номенклатуры, и извлечения ими объёма материальных и социально-статусных благ, которые они не могли бы извлекать в конкурентной системе.

С политико-экономической и социо-экономической точек зрения поэтому эксплуатация неэффективностью представляет транзакционные издержки номенклатурного способа эксплуатации, и вызванные ею потери труда входят в общий баланс номенклатурной эксплуатации.




Мельянцев приводит сведения о доле человеческого капитала в объёме национального капитала высчитываемой по стандартной ООН-овской экономико-статистической методике как сумма инвестиций в образование и здравоохранение:

«... в 1885-1913 гг. доля человеческого капитала в совокупном (физический и человеческий) капитале России возросла с 12-15% до 20-25% и стала больше, чем в среднем по странам Востока и Юга (5-9%). Однако в России в 1913 г. этот показатель не был значительно больше, чем в странах Запада на старте их индустриализации (в 1800 г.). К 1913 г. доля человеческого капитала в совокупном капитале развитых стран достигла уже 1/3 (Meliantsev, 2002, table A5).

[...]

Сделанные расчеты показывают, что экономическая динамика СССР была в целом достаточно «скромной». Несмотря на колоссальные затраты, среднегодовой темп прироста подушевого ВВП в СССР и Советской России вряд ли возрос более чем в полтора раза по сравнению с последними десятилетиями царской России – с 1.5% в 1885-1913 гг. до 2.2-2.4% в 1913-1990 гг. Советский «рекорд» не был уникален, его превзошли Япония и Тайвань (3.3-3.5%), а также Южная Корея, Италия, Норвегия, Португалия, Турция, Иран, Венесуэла, Бразилия, Швеция, Греция (2.4-2.9%; Maddison, 1995, p.194-206). Заметим, что в отличие от СССР, где действовала административно-командная система и плановые задания практически заменяли хозяйственный механизм, экономический рост этих стран был более полноценным, ибо он корректировался реальным платежеспособным спросом населения.

[...]

Экономическое развитие СССР в немалой мере было связано с существенным увеличением нормы накопления. Доля валовых капиталовложений в ВВП возросла с 14-16% в 1911-1913 гг. до 25-30% в 1930-е гг. и 33-37% в 1970-1980-е гг. Огромная часть ресурсов страны расходовалась на создание и поддержание вооруженных сил и репрессивного аппарата. [...] В результате, по структуре своего совокупного капитала СССР к концу 1980-х гг. оказался ближе к развивающимся странам, чем к развитым, в которых объем аккумулированных инвестиций в человеческий капитал в полтора-два раза превышал размеры основного капитала (в СССР, наоборот, несмотря на все разговоры о человеческом факторе, накопленные инвестиции в человеческий капитал составляли едва ли 1/3 стоимости производственных фондов; Meliantsev, 2002, p.18, table A5).

Недовложения в человека, отсутствие реальных экономических стимулов, милитаризация экономики привели к каскадному падению темпов роста ВВП и совокупной факторной производительности (СФП; по уточненным расчетам, ее динамика стала отрицательной с середины 1970-х гг.). Вклад СФП в прирост ВВП в целом за 1928-1990 гг. (около 1/5) оказался не только меньше, чем по развитым и в целом по развивающимся странам, но и меньше, чем в среднем по царской России в последние три десятилетия ее развития, когда она вступила на путь современного экономического роста (табл.2).

В результате, цели догоняющего (и тем более перегоняющего) развития, которые были провозглашены в СССР, не были реализованы. Разрыв между СССР/Россией и развитыми странами по критерию подушевого ВВП в целом не изменился в 1913-1990 гг., оставаясь на уровне 29-31%. А с 1970-х гг. обозначилось реальное отставание практически по всем направлениям, включая важнейшие характеристики человеческого фактора.

Можно, однако, усилить этот вывод, если сравнить соответствующие показатели ВВП за вычетом инвестиций и военных расходов, то есть по сути дела по индикатору подушевого потребления. Получается, что, во-первых, в 1913-1990 гг. подушевой рост этого агрегата составил лишь 1.5% в год и был ниже, чем во многих десятках стран; во-вторых, он едва ли утроился за 77 лет. В-третьих, по индикатору подушевого потребления разрыв между Россией/СССР и ныне развитыми странами увеличился в полтора-два раза – с 28-30% в 1913 г. до 16-18% в 1990 г.»

(Мельянцев, "Россия за три века: экономический рост в контексте мирового развития" // Общественные науки и современность, 2003 №5)