July 18th, 2001

kluven

КЛАССИКИ ЭТУ ШТУКУ ТОНКО ПОНИМАЛИ (часть 2)

А вот позднейшие классики мыслили более диалектически:

«Отмирание семьи означает отмирание не только самого влиятельного средства в руках буржуазии, но также и сопротивления, которое хотя и репрессировало индивидуальность, однако также закаляло ее, и быть может даже порождало. Конец семьи парализует силы оппозиции

Adorno, «Minima Moralia», London, 1974, стр. 23.
kluven

(no subject)

Гай Хэммонд (в очерке «Дебаты Тиллиха и Франкфуртской школы о патриархальности и семье») отмечает, что вдохновлением и путеводной звездой для Хоркхаймера, Адорно и Тиллиха была ницшевская мысль о том, что «любовь к стадности более древняя, чем любовь к эго, поэтому до тех пор покуда добрая совесть отождествляется со стадом, лишь нечистая совесть говорит “Я”».

Любопытно, что основание-то посылок, столь драгоценных тт. А.Т.Х., выходит шатким, сомнительным и в лучшем случае недоказуемым.

Не являются ли здесь ключевыми словами...
kluven

Рассуждение с концовкой, замечательной по грациозности:

Георгий Свиридов, “Разные записи” (в отрывках).

Ребенком я воспитывался на литературе классиков, читал очень много. Я привык верить Печатному Слову, оно было для меня всегда Правдой. Тогда же я часто ходил в кино. У меня были, разумеется, свои вкусы и т.д. И вот в Курске (где я жил) однажды были по городу расклеены афиши, на которых значилось: «Гордость Советской кинематографии – “Броненосец Потемкин”», даже значились фамилии режиссера и оператора. Я стал заранее требовать билеты у матери и отчима. И вот мы все пошли в кинотеатр под моим давлением.

Разочарование было полным и у старших, и у меня. Картина провалилась и была снята через два дня (на второй день залы были пустыми). Я, вдобавок, испытывал конфуз перед ними от того, что заставил их потерять вечер, хотя никто меня не упрекал. Было очень скучно, не жалко тех, в кого стреляли, т. к. мы не успели их полюбить заранее с тем, чтобы потом пожалеть. Неприятное физиологическое чувство убийства - вот все, да еще черви, которые очень запомнились.

Лет через тридцать я снова захотел посмотреть эту “Гордость нашей кинематографии”. К этому времени я уже многое знал и думал, что по-другому буду смотреть фильму. Но фильм произвел совсем нехудожественное впечатление. Его грубый натурализм отталкивал и был мне противен. Что касается публики (которую всегда, конечно, презирают), то она никогда не ходила на эту картину. “Глас народа” – глас божий. Увы, эта пословица ныне не в моде.

И вот в конце 1978-го года случилось мне быть во Франции на научной конференции (собеседовании) об искусстве, которая происходила в Сорбонне под председательством ее ректора. В обширном выступлении одного французского профессора, специалиста по киноискусству (читающего лекции в Университете Монпелье), речь опять зашла о фильме “Броненосец Потемкин”. Картина называлась также крупным достижением, но уже Советского кино, а не величайшей картиной всех времен и народов.

Лекция была с диапозитивами. Более пяти минут на экране показывались знаменитые “черви” в мясе – крупным увеличительным планом. Около пяти минут профессор говорил о символическом, новаторском изображении старой России, которую символизировали тухлое мясо и черви. Он говорил с восторгом, с упоением, наши ученые слушали. Бог их знает, что они думали, соглашались с ним или нет. Никто ему не возразил. Тут я понял, почему эта картина считается “Гордостью нашей кинематографии”.
kluven

Государственная Смётка

«Государственный ум Б.Н. я ощутил на себе. Я спросил его:

– А что вы будете делать, если распад СССР перекинется на Россию?

Он улыбнулся, как всегда, хитро:

– А я уже договорился с руководителями бывших советских республик – мы наши регионы в СНГ не пустим!»

(А. Афанасьев, Литературная газета, 11.7.2001)