?

Log in

No account? Create an account
Sergey Oboguev's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]

Wednesday, August 1st, 2001

Time Event
10:25a
Статья Константина Крылова о смертной казни и карании преступников (сердобольным российским обществом) вообще.

По прочтении статьи естественное ожидание – христианнейшего комментария от Е.Х. Но раз пока нет, придется восполнить.

С тыщу лет тому назад новообращенный русский Савл кн. Владимир испытывал сходную (именно сходную, по некоторым чертам внешней постановки) проблему: ему хотелось быть добрым, всепрощающим и поэтому – не хотелось карать преступников. К тому же, вот ведь и Евангелие заповедует «прощать врагам своим». . .

Епископам пришлось объяснить Владимиру: это значит, что он позволит преступлениям совершаться и множиться. Отказываясь причинить физическое страдание преступнику, он попускает причинение зла и страдания невинным будущим жертвам преступлений, тем самым множа зло и страдания, и отрицает чувство справедливости – не только в жертвах нынешних, но и во всем обществе, то есть способствует утверждению зла и растлению человеческих душ.

Что в сущности сказали епископы? Простую вещь: что властителю – в особенности властителю – сталкиваясь со злом, нужно думать не только о непосредственном милосердии к обремененному злом преступнику, росток добра в котором надо бы постараться спасти (что неотменимо), но также и о всём общественном контексте, в котором разворачивается злодеяние, о тех плодах, которые преступление принесет, если останется непресеченным и непокаранным.

Карать кого-то, тем более казнить, обычному человеку не в состоянии аффекта – не хочется. Не хочется сильно. И это нормально.

Однако человеку, облеченному долгом власти – судье, присяжному, законодателю – как самый минимум надлежит взвешивать: с одной стороны лежащую на весах судьбу и может быть жизнь преступника, с другой – судьбы и жизни невинных людей, которые будут перекалечены и уничтожены, если правосудие не будет совершено, если преступник получит возможность и дальше творить преступления, либо если пример безнаказанного беззакония опрокинет сдерживающий барьер перед другими потенциальными преступниками, соблазняемыми ко злу, покорит их злу и таким образом принесет несчастья и им, и их невинным жертвам.

Посему: всепрощение к злодеянию == попустительству распространению зла и страданий.

Отсюда: облеченный властью христианин обязан преступника карать. При этом, карая, сострадать ему – но лично, именно и только лично.

При этом казнь преступника является всё равно убийством и грехом, «убийство по суду» не снимает с души выносящего приговор ответственность за совершаемый грех. Дело не только в том, что за неправедный суд предстоит отвечать на Страшном суде, но и в том, что совершающий даже справедливое правосудие всё равно принимает на душу – если она у него есть – грех, камень и муку.

(И так и должно быть, иначе каким образом был бы возможен суд не скоротечный, расправный, но справедливый и – в рамках возможного – милосердный к преступнику, одновременно, однако, не забывающий о человеколюбии по отношению к состоявшимся и потенциальным жертвам преступности? Суд, в конечном счете творящий Добро, и не срывающийся во Зло. Надо бы найти памятную цитату про человеколюбивость столыпинского галстука...)

Итак, власть есть крест, потому что отправление власти неизбежно оказывается связанным с принятием на душу греха. И (потому) с особым по характеру спроса, “необщим” судом, который предстоит властителю по последнем дне (особым – потому что особы предназначение и долг его в мире: минимизация глобального функционала зла во вверенном ему участке пространства-времени, по отношению к которому он является лицом выделеным, наделенным специальной властью и миссией).

Вот такую примерно диалектику разъяснили Владимиру епископы.

В сущности, в этом разъяснении они эксплицировали особую этику христианской власти – дополнительную к общехристианской и покрывающую вопросы, о которых обыкновенному, не облеченному властью христианину при царе-батюшке задумываться было неактуальным.

Эх, хорошо было при старом режиме, когда обо всем болела голова у начальства...

Но вот граждане-товарищи – на голову свою – выстроили государство демократическое, где «власть принадлежит народу», а посему этому народу полезно, как власти новой, хорошенько усвоить то, что епископы некогда разъясняли власти в лице кн. Владимира.

Конечно, демократия у нас непрямая, и это облегчает бремя ответственности. Но не снимает его в той части, в которой «электорат является носителем суверенитета».

******

К.К.> Жалость, она же "милость к падшим", она же "слезинка ребёнка", она же "полюбите нас чёрненькими", имён у неё много – это, можно сказать, главная героиня великой русской литературы, особенно наиболее читаемой и изучаемой её части. Впрочем, сейчас её не очень-то читают, но, по крайней мере, все слышали про Толстого-Достоевского-Чехова.

Мелкое фактическое уточнение. Достоевский – тот самый, писавший о «слезинке ребенка», – одновременно в «Дневнике писателя» возмущался бытовавшей тогда «гуманистической» наклонностью присяжных оправдывать преступника (ссылаясь на «темные силы» жизненных обстоятельств, которые его «злобно гнели» и таки догнели до преступления, сам же он де не виноват и должен быть отпущен на поруки) и потворствовавшими такому подходу общественными настроениями.

Ф.М. напоминал, что дело судей, в качестве именно судей, – отправлять правосудие и утверждать закон. Жалеть же преступника, человечески сочувствовать и помогать ему восстать из падшего состояния, разумеется, тоже дело необходимейшее – но уже в качестве частных лиц, после вынесения приговора согласно установленному кодексу. И что требования христианства состоят именно в частной помощи, личном человеческом участии, а не в ниспровержении действия закона и лишении его безусловной силы утверждения справедливости и правопорядка в обществе и ограждении его членов от зла.

Так что сам Ф.М. (а не цитаторы) епископское наставление выучил и ясно чувствовал, что избежание не то что «слезинки ребенка», а самого настоящего и неисправимого горя, в том числе и обрушивающегося на детей, подразумевает как необходимую часть: «Будет сидеть, я сказал».

******

И еще на та же темы. К слову о тонкой структуре минимизируемого функционала, а именно весовых коэффициентах в нем.

А. Ципко:

«Наши правозащитники, старающиеся в этих условиях вызвать сострадание к убийце, живописующие ужасы публичной смертной казни, пытающиеся доказать, что государство не имеет права забирать у преступника жизнь, по сути, только усугубляют эту страшную болезнь. Это неправда, что киллер, превративший убийство в профессию, что серийный убийца – это такой же человек, как и все другие. Человек, сознательно покушающийся на жизнь другого, уже переступил через самое главное, что отделяет человека разумного от бешеного зверя. Общество вправе освобождать себя от тех, кто сам добровольно сбросил с себя все человеческое. В самом стремлении многих наших правозащитников поставить право убийц выше прав законопослушных и добропорядочных людей есть тоже что-то разрушительное. Оно является выражением открытого пренебрежения к обществу и к его гражданам. Обращает на себя внимание, что некоторые правозащитники, добивающиеся отмены высшей меры наказания в России, уже давно связали свою судьбу с “лидерами мировой демократии” и им, по большому счету, наплевать, что будет и с нашей страной, и с нами.»

«Лично я не верю тем, кто превратил свою профессию в заботу и “милости к падшим”. Не могу забыть, что эти люди еще совсем недавно, начиная с лета 1993 г., призывали “давить гадину”, провоцировали гражданскую войну, массовые убийства в России. Это наше счастье, что гражданская война, начатая 3 октября 1993 г., не переросла Садовое кольцо. Люди, которые сейчас выступают против смертной казни во имя того, чтобы, не дай Бог, не был осужден на смерть невинный, с воодушевлением восприняли гибель сотен людей, в том числе и детей, у Останкина и Белого дома в 1993 г.»

«В наших конкретных условиях беспредела преступности, когда подорваны основы личной безопасности миллионов граждан, выступления в защиту убийц, по сути, являются борьбой против основных гражданских прав.»

«Мы не имеем права смягчать возмездие общества за преступления, ослаблять машину принуждения страхом, ибо, к сожалению, в России по традиции скрепы социальности, добронравия были слабее, чем в других европейских странах. […] Трагедия России состоит еще в том, что у великороссов как у государственно-образующего этноса так и не сложилось национальное сознание, ощущение единства своего народа. Для русских чаще всего русские являются “чужими”. Сейчас скрепы социальности, плотины, сдерживающие человека от преступления, стали еще слабее. После августа 1991 г. мы живем в чрезвычайной обстановке, в условиях распада не только государства, но и традиций, элементарных правил человеческого общежития. Если бы мы были нормальными, цивилизованными людьми, то в этой, чрезвычайной, ситуации мы использовали бы чрезвычайное законодательство для противостояния растущему насилию, для защиты безопасности граждан. Но мы этого не делаем, боясь, чтобы какой-нибудь правозащитник не сказал нам, что у нас “азиатская рожа”.»

«Страна, в которой наркотиками торгуют открыто в каждой школе, на каждой танцплощадке, в каждом баре, которая на самом деле ничего не делает, чтобы сдержать наступление “белой смерти”, строго говоря, уже не является государством.»

«Это неправда, что сохранение за государством права карать смертной казнью убийц ожесточает общество, ослабляет мораль. Самый большой урон духовному здоровью общества, как мы видим на своем примере, наносит разгул вседозволенности, когда подлинным хозяином жизни становится преступник, тот, кто готов переступить через закон, через чужую жизнь. Вседозволенность преступления отравляет своим трупным ядом все поры общества.»

http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg282001/Polosy/art1.htm#1

******

На «техническом» уровне. Сам я не убежден, что что пожизненное заключение (с правом условной амнистии через 25 лет или без такового) – кара, как говорят, немногим более сладкая, чем смертная казнь – является менее эффективной.

Был (в современной России) прецедент, когда помилованный человек, которому заменили расстрел на пожизненное заключение, написал прошение с просьбой восстановить ему расстрельный приговор.

Однако чтобы угроза пожизненного заключения была действенной, надо бы содержание этого удовольствия надлежащим образом рекламировать.

Из Ципко: «“Мы боялись идти на “мокрое”, – сказал мне несколько дней назад вор в законе еще советского разлива, – ибо всем жить хочется, жизнь у каждого из нас одна”. В конце концов, сохранение и использование высшей меры наказания необходимо для того, чтобы удержать от непоправимого, от тяжких преступлений тех молодых, кого жизнь и обстановка толкают в объятия криминальной среды.»

Надо бы сделать так, чтобы пожизненное заключение обладало таким же сдерживающим действием. Тогда можно будет думать об отмене смертной казни.
10:26a
Сентиментальничать – так сентиментальничать.

Есть у меня несколько любимых мест из Шульгина. «Которые помнятся.» Сев писать о реплику правосудии, инстинктивно потянул с полки «Три столицы» (Берлин, 1927), чтобы процитировать отрывок про Столыпина, но ведь «песни из слова не выкинешь». . .

Ну что же. Кто не читал или не помнит, прелюдия такова. Во время гражданской войны у Шульгина остался в Красной России старший сын, Вениамин. Последний раз Шульгин видел его в 1920 г., когда восемнадцатилетний юноша уходил с Приморского бульвара в Севастополе, направляясь на вокзал, чтобы ехать в полк. «Поступил он в марковский полк, – вот все, что я знал. С тех пор ни от него, ни о нем никаких сведений я не имел.» В 1927 г. по нелегальным каналам Шульгин пробирается в Россию разыскивать сына. Это было связано с большим риском (да, разумеется, знаю про “Трест”) – если бы Шульгина арестовали, расстрел казался неминуем.

И вот, в вечер перед переходом границы. . .

**********

В одном Волынском городке вьюга бросала в окно снег, свирепея. Оттуда, из белесоватой темноты, мятущейся и злой, освещенное окно казалось уютным, ласковым и добрым. Как прекрасны свет и тепло!.. Как сладостен рисунок окна! Если подойти ближе, на стекле искрящиеся, сказочные, оранжево-золотые узоры. . .

За окном сидел я и читал одну книгу. […] И по мере того, как я ее читал, раздвигались стенки моей души. И я понял, что истина многогранна. Каждый человек видит одну грань. Обрадованный, он кричит:

– Я нашел истину!..

Он прав: он нашел истину. Но он и неправ: он принял за истину только одну грань многогранной
истины, часть истины. А часть не может быть равна целому. И когда кто принимает часть истины за всю истину, он заблуждается.

* * *


Математику это ясно. Я написал дифференциальное уравнение. Я нашел закон для бесконечно малого куска кривой. Если мне удастся проинтегрировать мое уравнение, то есть перебросить мост от бесконечно малого к конечно великому, я нашел закон для всей кривой. Но если не удастся мне мой интеграл, я, если я математик, знаю, что обладаю истиной только для маленького бесконечно ничтожного клочка.

А нематематики этого не знают. Они не знают разницы между бесконечно малым и конечно великим. Они закон, правильный для искры костра, прилагают к огнедышащей горе. Правило, законное для прямой доски в полу их комнатушки, прилагают к огромному кругу земли, orbis terrarum. Они мгновенное, преходящее, собственное свое чувство принимают за «естественное право» народов, человечества, вселенной. . .

Можно знать «истины» разных величин, но не дано знать «Истину». Маленькия истины могут знать все люди и даже животные. «Если у меня украдут, это плохо» – это истина, которую знает всякий дикарь. Но он не может сообразить, что и всякий другой дикарь так думает. И поэтому он, не позволяя красть у себя, сам крадет вовсю. Дикарь не может проинтегрировать своего маленького дифференциала, своей маленькой истины. Эту работу за него делают великие люди, гении, пророки, учителя. Они делают скачек интуиции и из маленькой истины каждого дикаря «плохо, если у меня украдут», выходит великая заповедь Моисея:

VIII. – Не укради. (То есть не воруй сам, если не хочешь, чтобы тебя обкрадывали).

Миллионы лет прошли, пока родилась эта мысль. Но еще десятки тысяч лет пройдут, пока она утвердится окончательно. Ибо и до сих пор бродит по свету несчетное число цивилизованных дикарей, убежденных, что «плохо, если у меня украдут, и хорошо, если украду я сам».

* * *


Но заповедь «Не укради», при всем ея величии, есть тоже только «дифференциальное уравнение», правда, для огромнаго круга явлений. На этом огромном круге жизнь бесчисленных тысячелетий есть только «бесконечно малый» отрезок. Для этого отрезка заповеди Моисея и все, что из них вытекает, непреложный закон. Но, чтобы знать закон для всего круга, надо «проинтегрировать заповеди» . . .

* * *


Кто это сделает?

Это уже сделал Христос . . .

Десять заповедей Моисея, в части, касающейся отношений людей друг к другу, были дифференциальным уравнением, из котораго вытек интеграл:

– Люби ближняго, как самого себя. . .

* * *


И это закон для еще неизмеримо большаго круга явлений!

* * *


Но придет день, когда и эта Божественная черта окажется только отрезком.

И произойдет новая ослепительная надстройка.

Это будет обещанное второе пришествие Христово.

* * *


Что будет тогда? Какой закон?

Никто этого не знает.

Но, может быть, будет так: не будет «ближнего»!

Все окажется частью одного целаго. Боль всего живущаго будет ощущаться, как своя собственная. И в этом, может быть, будет новый закон.
И законы будут сменять друг друга до тех пор, пока не наступит Конец.

И в день Конца будет узнана Истина. Это будет день слияния с Богом.

* * *


. . . . . . . . . . . . . . . .

Это и многое другое я читал и думал, сидя у оранжевого окна, за которым свирепела вьюга. И вдруг почувствовал, что кто-то стоит около меня.

Я обернулся.

Не испугался. . . хотя и следовало бы.

Он сказал:

– Я – иог. Я один из тех, чьи мысли сейчас вокруг тебя. Ты знаешь ничтожно мало. Ты не осмыслил еще ничего. Но одно ты приобрел: ты хочешь знать правду. Люди, близкие тебе, не хотят знать правды. Правда сложна, правда трудна, правда в вечном движении. Люди, как ты, ленивы умом, прилежны лишь их страсти. Они хотят знать только то, что чертит их ненависть, редко – любовь. И вот это для них «правда». То, что им нравится, для них истина. То, что им неприятно, отбрасывается ими, как ложь. Таков и ты. Таков ты был всегда, таков ты сейчас. Но знай: одна тысячная доля твоей души сегодня проснулась в тебе. И это увидели те, кто видят. Ибо, когда светильник зажегся, его свет достигает очей тех, кто смотрит. И они решили испытать тебя.

Ты любишь свою родину. Любить родину на той ступени, которой ты достигнул, не грех, а долг. В мире еще мало тех, которые переросли эту любовь, которые имеют право сказать: «Мое отечество – Истина». Все остальные, которые отрекаются от этой любви, еще не доросли до нее. Они еще полузвери. . . Ибо и зверь не знает Родины. Люби Родину.

Но ты дорос до ступени, чтобы знать правду о своей земле. Иоги решили, что ты можешь видеть. Ибо другие имеют глаза и слепы, имеют уши – и глухи. Ты можешь видеть и слышать. И потому – иди . . .

Он взял меня за руку.

И я понял, что он перенес меня в какую-то страну и в какую-то среду каких-то людей. Эти люди переведут меня через границу России.

* * *


– Я буду с тобой, – сказал иог. – Не бойся. В крайности. умрет твое тело. Твое «я» умереть не может. Ты бессмертен, как и я, как и все, как и всякая жизнь. Но и тело твое не умрет на этот раз. Но будь справедлив. Не дай красной ненависти ослепить зоркость зеленых глаз. Пусть вокруг тебя будет изумрудное сияние терпимости. И смерть отступит перед тобой. Иди.

Он подтолкнул меня и я очутился близко от границ России.

* * *


[Пробравшись до Киева, Шульгин вечером, чтобы не быть узнанным, отправляется повидать дом, в котором родился и вырос, дом своего отца, историка и профессора киевского университета Виталия Яковлевича Шульгина, основателя и издателя легендарной газеты «Киевлянин», в первом номере, вышедшем в 1864 г., выкликнувшего: «Этот край русский, русский, русский!», дом отчима, сына волынского мельника, профессора святовладимирского университета (специалиста по экономике и экономическому праву) и члена Государственного совета Дмитрия Ивановича Пихно, дом, в котором родились и выросли двое сыновей самого Вас. Вит. (впрочем, как сказать, “выросли” – младшему в 14 лет пришлось взять карабин и стрелять в людей; не могу простить себе, что в свое время так и не додумался позвонить ему и распросить про С.Н. Щеголева, расстрелянного киевской ЧК в 1919 г., про которого теперь уже никто на свете не расскажет, а он мог знать от отца, да и сам помнить):]

С правдой умирать легче, а умереть все равно придется. Я предпочитаю умереть самим собою, а не безвестным псевдонимом. Проще и чище. . . Но пока эти мысли просто преждевременны. Пока . . . пока небо прояснилось и взошла –
Рождественская Звезда !..

Правда, по Новому стилю, но не все ли равно. . . Если бы Христос рождался не два раза в году (по старому и по новому), а каждый день (и никогда бы не умирал), было бы еще лучше. Из «благородного упрямства» приходится, конечно, отстаивать старый стиль, как офицеры отстаивают погоны, как наши мальчики-гардемарины в Бизерте отстаивают каждую пядь своих традиций, но по существу дела, когда 1925 лет тому назад рождался Христос, земля была в той точке орбиты, в каковой она сейчас 25 декабря по новому, а не по старому стилю. Поэтому, если важно праздновать то взаимное положение земли и солнца, которое было тогда, то астрологическая правда за новым стилем.

А потому пусть будет эта великолепная звезда, которая заглянула в мое окошко, звездой Рождественской.

Я вышел из гостиницы, и звезда пошла за мною. С волхвами, как известно, было наоборот. Они шли за звездой.
«Волхвы же со звездою путешествуют. . .»
Но так как Эйнштейн доказал относительность всякого движения, то мне казалось, что она, Рождественская Звезда, ведет меня.
А, может быть, оно так и было . . .

* * *


Звезда привела меня в тихие улицы, каких в новом Киеве еще больше, чем в старом. Днем шел снежок и сделал то, чем всегда забавляется «волшебница-зима». Она делает, из города рисунок-чертеж, где белым по черному выгравированы: контуры домов, переплеты решеток, сложность садов. А кусты превращены в огромные белые цветы, расцвеченные сахарными искрами. Последнее делается при благосклонном участии вспыхивающих огней. А под ногами что-то пуховое, мягкое, теплое, что глушит шум шагов и превращает улицы в гостиные.

Звезда шла над этими праздничными одеждами Киева. Над садами, над домами. над церквами. Она не меркла в электрических огнях, которых здесь не много. Тихо. . . Я не встречал почти никого. Но те, кого я встречал, говорили по-русски. (это к сведению добродиев-украинцев). А ведь тихим зимним вечером речь далеко слышна – не ошибешься.

Назарьевская, Караваевская, Никольско-Ботаническая, Паньковская, Тарасовская . . .

Тихий отблеск снега, желто-оранжевые огни из окон – на голубовато-зеленую его сущность.

Некоторые из этих домов рассказывали мне слишком много. . .

«В этом доме, как сны золотые. . .»


Все было . . . Счастье – страданье; успех – неудачи; восход – падение; рождение – смерть. . .

Одного только не было: отчаяния . . . Отчего в самом деле не было отчаяния?

* * *


Оттого, должно быть, что в самой глубине души я никогда не верил в конец: ведь смерть это только величайшая из провокаций.

Смерть есть только начало новой жизни. Просто переход в следующий класс. Что говорить – экзамен трудный . . . Труднейший из трудных. Но все же это только – «переводное испытание». Гимназическую фуражку меняешь на студенческую. Коротенькое платье девочки на длинную юбку женщины. Впрочем, по нынешним временам как раз наоборот: чем старше, тем юбка короче. . .

– Твое «я» умереть не может. В крайности умрет твое тело. Но ты сам бессмертен.

Это, конечно, сказал «некто в иогическом».
Неужели в самом деле это так?

Если этим сознанием наполнится душа, страх должен совсем уйти из сердца. Упадут эти дома, и самый город погибнет в исполинской пасти, подобно Атлантиде, но я умереть не могу. Чему же в таком случае они угрожают, все эти чрезвычайки, гепеисты и прочие «охотники за черепами»? Черепу? Вот этой костяной коробке безвкусного вида? Я завещаю ее Дзержинскому – на письменный стол . . .

Это что за человек?! Я его уже видел. Два раза встречать ту же рожу небезопасно!

[…]

«Поговорим о старине». . .

Вот старина не слишком древняя. Здесь, на этом углу стоял дом Михайлы Грушевского. Стоял, потому что теперь его нет.
Был он громадный, угловой, почти небоскреб.

«И вспыхнул гордый “храм”, как факел погребальный,
И не угас еще доныне этот свет.
А в ту же ночь другой безумец гениальный. . .»


Другой безумец гениальный, добродий Петлюра, «в ту же ночь» (на 26 января 1918 года) уходил по Брест-Литовскому шоссе к немцам. Шестиэтажная громада Грушевскаго (зажгли большевики бризантными снарядами) с высокого места освещала путь Петлюре ярким заревом. А Герострат-Муравьев одиннадцатые сутки добивал Киев тяжелыми снарядами. . .

«Почти что небоскреб» пылал. И мне казалось, что в огромном полыме вьется старый колдун Михайло, вьется и бьется над своим гнездом, смешивая волны черноморовой бороды своей с вихревыми клубами багрового дыма. . .

Гнездо злого волшебника сгорело. Но «долгие времена» стояли еще черныя развалины, угрожая неосторожным прохожим.
Но и это время прошло. И вот передо мною пустырь.

* * *


А добродий Михайло?
Благоденствует. Жив, курилка. Что такое дом? Был один – будет другой. Сгоревший небоскреб нажил отец Михайлы на продаже учебников гимназистам Российской Империи, а будущий дом, даст Бог, наживет сын Михайлы . . . на том же . . . На долю самого Михайлы выпало «немножечко, столечко» республики, которая, правда, сожгла его дом, но сие только «по недоразумению»: это видно из того, что в настоящее время Грушевский помирился с С.С.С.Р., вернулся в Киев и чернокнижным языком бормочет хвалу советской власти. Очевидно, за учреждение «украинской республики».

«Ах, надолго ль это счастье ? . .
Не умчались бы, как сон,
Эти грезы самовластья
И пустых бахвалов звон . . .»
(Из обновленного репертуара Вяльцевой).


Ну, теперь пойдем смотреть другой дом. . . «обратно-пропорциональный».

* * *


По тихо-пушистой, голубовато-белой, узором теней разрисованной улице, где каштаны еще больше выросли, но заборов уж нет, словом по бывшей Кузнечной (а ныне не знаю, как они ее назвали), поднялся я до слишком знакомого перекрестка.

Там всегда спорил с луною электрический фонарь и стояло два извозчика. Обыкновенно кричалось с крыльца «Извозчик!» – и они бросались.

И сейчас все было, как прежде: фонарь, два извозчика и мой маленький дом стояли на своих местах. Только я немножко не на месте. Мое место там на крыльце: надавить бы кнопку уверенным хозяйским звонком! Вместо этого я брожу вокруг своего жилища, зайду с одного угла, зайду с другого, как сова, чье дупло заняла кукушка.

Ку-ку. . . ку-ку. . .

Нет, это не часы (столь знакомые!) бьют в столовой. Это то покажутся, то спрячутся чьи-то тени на освещенных окнах.

Кто эти люди?


«Скажи мне, ветка Палестины:
Каких холмов, какой долины?»


Из Бердичева? Шклова? Гомель-Гомеля?

А, может быть, – це вы, друзья-украинцы? Это не астральныя ли тела Шевченки и Кулиша тенями проходят по оранжевым узорам мороза на окнах?


«Повремени, дай лечь мне в гроб,
Тогда ступай себе с Мазепой
Мои подвалы разрывать. . .»


Да, у меня в подвалах было кое-что ценное. Только не для вас, друзья мои. Что для вас старые номера пятидесятилетнего «Киевлянина»? Вы больше насчет серебра столового. Ну, этого вы у нас не найдете. В этом доме жили люди со странной психикой. Из всех драгоценных камней и металлов они ценили только два: белую мысль и черную землю. . .

Чернозем воспитал в антимарксизме «белую» душу:
«Мы – ваши! (Ваше Императорское Величество!)
Земля – наша.
Власть – Хозяину.
Земля – хозяину.»

Земля хозяину, и ни копейки меньше. Хай живе «вильна, незалежна, самостийна» – земельная собственность! Да здравствует золотом солнца повитый, золотым зерном залитый, «золотом кованную» свободу хозяину приносящий вольный, сильный, сочный, радостный . . . столыпинский хутор!.. Вечная, вечная память Мордкой Богровым убиенному пресветлому болярину Петру и всем, иже с ним за Вольную Землю и за Земляную Волю живот положившим . . .

Такия мысли навевал «старый дом, где он родился». Скромный провинциальный домишка, который полвека твердил одно и то же, сражаясь на обе стороны, – то с «революционным Марксизмом», то с «социализмом Высочайше утвержденного образца». «Особнячок в политике», он десятки лет проповедовал в своем углу «столыпинщину», предчувствуя появление самого, трагически-великолепнаго, всероссийскаго реформатора. . .

* * *


И мне захотелось поставить один вопрос этому старому дому, передумавшему кое-что на своем веку:


«Увижу ль я, друзья, народ освобожденный
И рабство падшее по манию Царя?
И над отечеством свободы просвещенной
Взойдет ли, наконец, прекрасная заря?»


* * *


Он не сразу ответил . . . Помигал старыми глазами сквозь изморозныя окна. Но через некоторое время взгляд его установился, став твердо-ясным.

И тогда старый дом стал говорить. . .

* * *


. . . Я говорю то, что говорил пятьдесят лет. Я говорю то, что вы, нынешние, никак не можете в толк взять. Все равно, – я скажу еще раз . . . Я скажу новыми словами мысли, которыя старше не только меня, но самаго стараго дома на свете . . .

. . . Изгнанники всех концов земли! Мечтая о добре, не будьте сами злы. Ибо не могут быть сухая вода, светлый мрак, холодное тепло и белое не может быть черным. . .

. . . Есть два вихря сейчас на земле. Один вихрь «белый», вихрь Добра, вихрь к Богу, другой «черный» (или «красный», что одно и то же) – вихрь Зла, вихрь к «чорту».

Так вот нельзя вам, изгнанники, смешивать «французское с нижегородским» . . .

Нельзя вам мечтать о кровавой расправе, о личной мести и о тому подобных, кой-кому из вас приятных предметах . . .

Когда вы это делаете, то включаетесь в вихрь Зла. Думая, что служите своему делу – Белому, Правому, Божественному, Святому, Созидательному, Хорошему, Светлому, Чистому – на самом деле крепите Черное, Неправое, Сатанинское, Грешное, Разрушительное, Гадкое, Грязное. . .

Крепите, изгнанники, потому что мысли о кровожадном пире над поверженными людьми, кто бы они ни были, есть мысли из «их» царства. о котором сказано:


«Здесь Я владею и люблю. . .»


. . . Когда кровавыя мысли завладевают, с вами делается то, что бывало с ведьмами в старину. Эти мысли – лучшие кони, чем самая прекрасная метла . . . Оседлав их, вы в то же мгновенье мчитесь на «шабаш». И имея во главе не Алексеева, Корнилова, Деникина, Врангеля, не Великаго Князя N. N., а Ленина со свитой, несетесь в вихре вокруг жертвенника Чорту . . .


«Окружая пьедестал . . .»


Слушай! Приходили сюда ко мне в 1919-ом году Деникинцы. Воевали они за Белое против Краснаго. Но Диавол распалил их чувства, и включились некоторые из них в вихрь Зла. И созданный не только Красными, но и Белыми, этот вихрь в конце концов пожрал их, Белых. Восторжествовало Зло и те, кто Злу служат.

. . . Чтобы поднять мощный смерч Добра, нужно отречься от злобы. Я, старый дом, знал одного сильнаго человека: это был Столыпин. Его душе злоба была чужда. Это не помешало ему, изгнанники, сделать то, что не удалось вам, – раздавить революцию (первую). . . Он при этом казнил тысячи две негодных людей. Ни к одному из них он не чувствовал злобы, личной злобы. И каждаго, казня, пожалел.

Не говорите так: не все ли равно?

Нет, не все равно. Тут такая же разница, как между ножом врача и кинжалом. Оба режут, но кинжал убивает, а скальпель – целит . . . Иной правитель казнит, содрагаясь от скорби: этот может быть святым. Другой казнит, смакуя, бахвалясь, – он гнусный убийца . . . Первый включает свою страну в круг Добра и тайныя добрыя силы всего мира помогают ему, второй ввергает её в смерч Зла, и силы ада рано или поздно погубят правителя и управляемых . . .

* * *


Спрашиваешь: «взойдет ли, наконец, прекрасная заря?»

Отвечаю: взойдет, когда погаснет факел Злобы. . .

* * *


Так говорил «старый дом, где он родился».

<< Previous Day 2001/08/01
[Calendar]
Next Day >>
About LiveJournal.com