January 16th, 2002

ph4

(no subject)

По заявкам радиослушателей:
Ты да я, да мы с тобой...
Ты да я, да мы с тобой...
Здорово когда на свете есть друзья!
Если б жили все в одиночку,
То б уже давно на кусочки
Развалилась бы, наверное, земля.

Ты да я, да мы с тобой...
Ты да я, да мы с тобой...
Землю обойдем, потом махнем на Марс,
Может у оранжевой речки
Там уже грустят человечки
Оттого что слишком долго нету нас.

Ты да я, да мы с тобой...
Ты да я, да мы с тобой...
Нас не разлучит ничто и никогда,
Даже если мы расстаемся,
Дружба всё равно остается,
Дружба остается с нами навсегда...

(Поёт Алексей Осокин.)
kluven

Православные зарисовки

(навеяно вероучительными беседами)

БАТЮШКА

Заштатный поп подсел ко мне —
И мы с ним набрались,
Как говорят в моей стране,
До положенья риз.

Он объяснил мне горячо,
Что жизнь профукал зря,
И горько плакался в плечо,
Владыку матеря.

А я старался, что есть сил,
Чтоб не плутала речь.
"Куды же бечь? — я говорил.
— Куды же, отче, бечь?

На свете нет других Россий,
И кратки наши дни.
Коль не по нраву Алексий —
К Виталию рвани!"

Он всуе вспомнил Божью Мать,
И мы в который раз
Друг друга стали целовать,
Как принято у нас.

* * *

По вечерам, гуляя на реке,
Его встречаю. С матушкой на пару,
Сухой, как палка, с палкою в руке
Порывисто шагает по бульвару.

Поцеловав, свершает скорый суд:
— Ну, что, стервец, дорвался до корыта?
Забыл писанье: в рай не попадут
Те, кто сегодня есть и пьет досыта.

На исповедь не ходишь, мать твою...
И в храме не был, почитай, полгода.
Возьму однажды — и лицо набью,
Чтоб вспоминал, какого ты прихода!

Я слушаю, лукавый Божий раб,
И выступаю с критикой ответно:
— Святой отец, я грешен, ибо слаб,
Но и в тебе смиренья не заметно...

— Есть грех такой! — кивает головой
И озаряет светлою улыбкой
И этот миг, и тощий образ свой,
И дух мой, нераскаянный и зыбкий.

И мы стоим над медленной рекой,
Озарены мгновением привета,
И молча смотрим, как в земной покой
Нисходит чудо гаснущего света...


(Е. Чеканов)
kluven

Крест и Звезда (почти по Блоку)

Круглое, почти безбровое лицо замполита с серыми глазками и толстыми губами, которые от значительности речи вытягивались вперед, выражало казенную серьезность. На высокие слова Яков Ильич особенно нажимал и при этом сильнее сдавливал в коротких пальцах красный карандаш. Он и не скрывал своей ораторской манерности, а как бы призывал войти в его должностное положение и подчиниться слушанию официальных слов.

— “Как по газете дует”, — с потаенной усмешкой подумал Федор. Подумал — и вспомнил сельского комсомольского вожака Кольку Дронова, который тоже был горазд на фразистые речи, начитавшись политброшюрок. Бывало, загудит, загудит в избе-читальне про партию, про Ленина, про товарища Сталина, руками машет, один лозунг другим лозунгом перекрывает, и не понять, чего у него от сердца идет, чего у него от должности перепало. Убили, правда, вожака-то. В сорок втором. Где-то на Кавказе.

... — Наше подразделение ждут ответственные задачи, и боевой дух наших воинов должен быть...

“Чего-то замполит больно долго распинается. Может, дело на кого стряпают. Доносительской бумаги не хватает, — опасливо промелькнуло в мозгу Федора. — Стелет и стелет”.

— Я к тебе, Завьялов, давно присматриваюсь. Смелый боец. Награжден орденом. Пользуешься авторитетом... Одним словом, давай вступай в партию!

“Ах, вот оно что! Вот он куда загнул”, — с облегчением уяснил Федор смысл замполитова маневра:

— Дело это серьезное. Но командование на тебя надеется. Парторг батальонный “за”. Я в тебя как в будущего коммуниста верю. Рекомендации тебе дадим. — Вся манерность в этот момент с Якова Ильича сползла. Он открыто и поощрительно смотрел в глаза Федору. — Чего помалкиваешь? Вот бумага. Я тебе помогу. Продиктую.

— Так ведь году еще нету, как из тюрьмы я. У меня сроку на три войны хватит, гражданин замполит, — ввернул Федор, надеясь последними словами отбить у майора всякую охоту агитации.

Но Яков Ильич над “гражданином” только искренно рассмеялся, тугими ремнями портупеи от удовольствия щелкнул себя по груди.

— От тюрьмы, Завьялов, да от сумы... А еще в народе говорят: за одного битого двух небитых дают. Мы сейчас большой партийный набор производим. Нам особенно молодежь нужна. Вот тебе лист — пиши!

Замполит оказался настырен. Федор даже опешил и не знал, как выкрутиться. Хотелось и замполита не обидеть, и под диктовку не писать.

— Не имею права я к вам в партию вступать, — наконец, понизив голос, слукавил он. — В Бога я верую, а с верой мне, товарищ майор, в коммунисты нельзя.

— Можно, — тихо, почти шепотом возразил неумолимый Яков Ильич. — Ты своей верой не кичись. И напоказ ее не выставляй. Не тот с Богом, товарищ Завьялов, который икону облобызать готов, а тот, кто живет по-Божески. Я тебе вот наглядность приведу. В ткацком цеху у меня разные бабы работали. Одни в русскую церковь ходили, другие — в татарскую мечеть. Были и те, которые вроде сектантов, на дому чернокнижничали, шептались... Ответь мне, дорогой товарищ Завьялов, одному они Богу молились или разным?

Федор дернул плечами, к заковыристому вопросу был не готов.

— То-то и оно! — сдавил красный карандаш Яков Ильич. — Люди на земле как были язычниками, так и остались. Бог для них не един.

— Кем были?

— Язычниками. Богов раньше много напридумывали. Их и сейчас хватает... Так что ты, товарищ Завьялов, своего Бога при себе береги. Пусть твоя вера небесной совестью будет. А партийный билет — совесть мирская. По земле шагай с земной совестью. С той, которая у партии есть. А на небесах разворачивай совесть небесную. Сколько их, кто челом в церкви бьет, а за церковью живут нехристями. Ты в таких не верь и примеру их не поддавайся. — Яков Ильич мягко улыбнулся. — Я, может, и сам в душе без Бога шагу не ступлю. Но спины перед попом гнуть не стану. Совесть вышняя совести земной не помеха.

Федор недоверчиво разглядывал замполита: “Бороду бы ему да рясу — и вылитый поп. Только евангелие у негр другое...” Замполит, в свою очередь, впрямую глядел на него. По-серьезному. Лишь мягкая складочка у губ выражала что-то заговорщицкое.

Яков Ильич и впрямь не криводушничал. Сын фабричного инженера и текстильщицы, он воспитывался в модности революционного безбожия. Но как-то раз, еще мальчишкой, заплутал в лесу, угодил в рамень и чуть не умер от страха. Обливаясь слезьми и охрипнув от ауканья, он метался из стороны в сторону. Но повсюду —- только хвойные дебри. Вот уже, ночь близится. Холодища — в одной рубашонке. Голод нутро выворачивает. Он взвыл, обхватил голову руками. Приготовился умирать... Тут и произойди с ним чудодействие. Закрыл глаза, а перед ним не темнота — лук со стрелою. Тетива натянулась — и стрела вырвалась. Он обомлел и, как лунатик, побрел в ту сторону, куда указала стрела. Всю дорогу он.молвил: “Спаси, Господи! Спаси меня, Господи!” И вышел из темной чащи. Ни отцу, ни матери он того случая не описал, но в своего Бога пожизненно поверил.

— Икона да крест, Завьялов, не каждому надобны. Для кого-то и здесь креста хватает. — И Яков Ильич постучал себе толстым пальцем по лбу, под обрез шапки, на которой краснела пятиконечная звезда.

В душу Федора пришло смятение: то ли шутом прикидывается замполит и хитро ведет красную пропаганду, то ли истинно нашел он двух богов: одного на земле, а другого на небе и смудрился приравнять их. Да какой же он шут, если Федор собственными глазами видел, как Яков Ильич, уцепясь за бревно разбитого плота, перебирался через Днепр, а выскочив из ледяной воды, заорал как оглашенный: “Коммунисты, вперед!” и, не оглядываясь назад — бежит за ним кто или не бежит, — бросился вперед с пистолетом в руке. Федор видел не раз, как солдаты без нажима писали заявление на прием в коммунисты. Вон и Вася Ломов, дубина, в школе-то, почитай, на одни “колы” учился, писать толком не умеет, по складам читает, ему бы только железо молотом плющить, а туда же — накорябал перед боем: “Если убьют, считайте меня партийцем...” И ведь крещен! Напутную Материну иконку рядом с красноармейской книжкой носит...

Что-то во всем этом скрывалось необъяснимое, разноперое, чего и соединить-то, казалось, исключено. А по жизни соединялось! Стоит в родном Раменском сельсовет с красным флагом на длинном шесте, а напротив церковь с крестом над куполом. Друг другу вроде ненавистные, а стоят. Божья власть не всесильна оказалась, если новой верой столько народу перезаразилось. Но и большевики-то, видать, от Бога отреклись, да о нем помнят и, похоже, побаиваются... Динамиту им, что ли, не хватило, чтоб и раменскую церковь снести? Да нет, нашлось бы динамиту. Духу, видать, недостало. Вот и стоят флаг и крест напротив. Флаг-то все норовит крест обоспорить, да не выходит. Бабы из города тайком от своих партийных мужиков везут в раменское младенцев крестить. Даже ярый комсомолец Колька Дронов не унял своим “опиумом” родную сестрицу: она свое дитя — Колькиного племяша — руками раменского батюшки в купель окунула. Поначалу Колька от нее нос отворотил, а потом на примирение пошел; племяша-то любил, все на закрошках катал... Вон и замполит Бога поминает, и церкви, прежде заколоченные, в войну открыли, чтоб панихиды вести. Неужель сладили? Чего ж тогда флаг и крест меж собой воевали?

— Диктуйте, товарищ майор. Напишу заявление, — сказал Федор. — Эх, бесова душа! Похожу и в коммунистах.


(Евгений Шишкин, роман «Распятая душа», часть 2, глава 17)
kluven

(no subject)

Только что посмотрел на кассете историософский (а также МОСТософский) сериал "Россия -- XX век: Взгляд на власть" (главный автор -- Черкизов).

Кинохронику, конечно, всегда бывает любопытно посмотреть, но вот прилагаемый комментарий -- просто песня. Один лишь штрих: наиболее запомнившееся обвинение советской власти -- в том, что она, собирая в детдома беспризорников с улицы, заставляла их заниматься по утрам физзарядкой. Для воспитания тоталитарного свойства характера.

Так буквально и сказано.

Все же, что ни говори, МОСТТВ -- наше всё, и песня и сказка. Смотреть и радоваться. А не уберегли.