November 11th, 2002

ph4

(no subject)

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, –
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация – для них фетиш,
Но недоступна им ее идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.


* * *

Послушать – век наш век свободы,
А в сущность глубже загляни:
Свободных мыслей коноводы
Восточным деспотам сродни.

У них два веса, два мерила,
Двоякий взгляд, двоякий суд:
Себе дается власть и сила,
Своих на верх, других под спуд.

У них на все есть лозунг строгий;
Под либеральным их клеймом:
Не смей идти своей дорогой.
Не смей ты жить своим умом.

Когда кого они прославят:
Пред тем колена преклони.
Кого они опалой давят:
В того и ты за них лягни.

Свобода, правда, сахар сладкий.
Но от плантаторов беда:
Куда как тяжки их порядки
Рабам свободного труда!

Свобода – превращеньем роли –
На их условном языке:
Есть отреченье личной воли,
Чтоб быть винтом в паровике;

Быть попугаем однозвучным,
Который весь оторопев,
Твердит с усердием докучным
Ему насвистанный напев.

Скажу с сознанием печальным:
Не вижу разницы большой
Между холопством либеральным
И всякой барщиной другой.
ph4

(no subject)

Некоторые из наших прогрессистов – надобно же называть их, как они сами себя величают – не могут понять, или не хотят понять, что можно любить прогресс, а их не любить: не только не любить, но признавать обязанностью даже ратовать против них, именно во имя той мысли и из любви той мысли, которую они исказили и опошлили.  Можно любить живопись; но именно потому, что любишь и уважаешь ее, смеешься над Ефремами малярами Российских стран, которые мазилкою своей пишут Кузьму Лукою.  Эти господа думают, что они компаниею своей сняли на откуп либерализм и прогресс и готовы звать к мировому на суд каждого, кто не в их лавочке запасается сигарами или прогрессом и либерализмом.  Они и знать не хотят, что есть на свете гаванские сигары, и что, привыкнув к ним, нельзя без оскомины, без тошноты курить их домашние, фальшивые сигары, которые только на вид смотрят табаком, а внутри ничто иное как труха.  Скажу, например, о себе: я мог быть журналистом и был им отчасти; но из того не следует, что я должен быть запанибрата со всеми журналистами и отстаивать все их мнения и разделять с ними направление, которому не сочувствую. [...] Карамзин был совершенно в праве написать обо мне, что я пылал свободомыслием, то есть либерализмом в значении Карамзина.  Не отрекаюсь от того и даже не раскаиваюсь в этом.  Но либерализм либерализму рознь, как и сигара сигаре рознь.  Я и некоторые сверстники мои, в то время, мы были либералами той политической школы, которая возникла во Франции с падением Наполеона и водворением конституционного правления при возвращении Бурбонов.  Мы были учениками и последователями преподавания, которое оглашалось с трибуны и в политической полемике такими учителями, каковы были Бенжамен-Констан, Ройе-Коллар и многие другие сподвижники их.  Но из того не следует, чтобы мы, либералы того времени, были и ныне послушниками либерализма, который проповедуется разными Гамбетта, Флоке, Рошфор и им подобными.  Не мы либералы изменились и изменили, а изменился в изменил либерализм.  По французской поговорке скажешь: On nous l’a changé en nourrice.  И дитя не то, и кормилицы не те.  И не то молоко, которым мы питались и к которому привыкли.  Перенесем вопрос на Русскую почву.  Многие из нас, например, могли не разделять вполне всех политических и государственных мыслей Николая Тургенева; но могли иметь с ним некоторые точки сочувствия и прикосновения, следовательно, разрыва не было.  Были вопросы, в которых умы сходились и действовали дружно.  Возьмем даже Рылеева, который был на самой окраине тех мыслей, которых держался Тургенев.  Еще шаг и Рылеев был уже за чертою и, по несчастию, он совершил этот шаг.  Но все же не был он Нечаев и быть им не мог.  Он гнушался бы им, а ведь Нечаев тоже слывет либералом и почитал себя либералом.  Охотно верю, что в этой шаткости понятий, в этом разгроме правил, верований, начал, есть гораздо более легкоумия, слабоумия, нежели злоумия, во все же не могу признать либерализмом то, что не есть либерализм.  Как ни будь я охотник курить сигару, все же не могу я признавать сигарою вонючий свиток, которым подчивает меня угорелый и утративший чутье и обоняние курильщик.  Еще несколько слов.  Иным колят глаза их минувшим.  Например, упрекают их тем, что говорят они ныне не то, что говорили прежде.  Одним словом, не говоря обиняками, обличают человека, что он прежде был либералом, а теперь он консерватор, ретроград и проч. проч.  Во-первых, все эти клички, все эти литографированные ярлыки ничего не значат.  Это слова, цифры, которые получают значение в применении.  Можно быть либералом и вместе с тем консерватором, быть радикалом и не быть либералом, быть либералом и ничем не быть.  Попугай, который затвердит слова: свобода, равенство прав и тому подобные, все ж останется птицей немыслящей, хотя и выкрикивает слова из либерального словаря. [*]

ph4

(no subject)

Слова: либерализм, либерал, гуманность, слова нового чекана: они недавно сделались ходячею монетою, хотя иногда и довольно низкопробного достоинства. Во времена Нелединского их не знали.  Но понятия, но дух либерализма, хотя еще безъименного и не окрещенного, но дух гуманности pisque гуманность il-y-a, как не претительно это слово на нашем языке, эти сочувственные духовные ноты, также звучали и в прежнее время: тонкое ухо, тонкое внутреннее чувство умеют расслушать их и там, где о них как будто и не говорится, но где они явственно подразумеваются, угадываются, подчувствуются.  Не знаю как другим, но мне очень по сердцу этот либерализм avant la lettre.  Литографированные картины, литографированный либерализм для дешевого и обиходного употребления, не имеют действительного достоинства – оно как будто то же, а не то же.  Доказательством этому служат многие письма, приведенные в книге вашей.  Что, например, в общем, внутреннем достоинстве и смысле выраженья, может быть либеральнее отношений и переписки Юрия Александровича с Императрицею Марией Федоровной?  От них так и веет духом и благоуханием того, что мы ныне называем либеральностью и гуманностью, а что прежде просто называлось образованностью, человеколюбием, теплым сочувствием ко всему человеческому, к нуждам, страданиям и радостям ближнего.  Многие признают один политический либерализм, но без либерализма нравственного, либерализма в нравах, с одним политическим, не далеко уйдешь по дороге истинного общественного преуспеяния.  Как только нежнейшая мать может любить единственную дочь свою и постоянно заботиться о настоящей и будущей участи ее, так Императрица любила несколько тысяч приемышей своих.  Как мать, как домовитая хозяйка, как образовательница, как администраторша, пеклась она о них; ничто: ни важное, ни мелкое не ускользало от ее всевидящего внимания.  Вот это так и есть настоящий, не временный, не условный либерализм, а либерализм, который был и есть во все времена и при всех порядках, присущим душе возвышенной и любящей. [...] Юрий Александрович был либерален, хотя и не был либералом потому что в то время этой клички еще не было.  Теперь, может быть, и много либералов, но некоторые из них часто мало либеральны в действиях своих.  [*]