?

Log in

No account? Create an account
Sergey Oboguev's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]

Tuesday, March 23rd, 2004

Time Event
10:27a
занимательная этнология

Мандельштам написал:
и широкая грудь осетина

и почему-то никто из изряднопорядочной публики за последние хотя бы 15 лет не возмутился и не заявил, что это есть racial slur.

А вот если бы он обмолвился
и рябастая рожа грузина

(или как-нибудь подобно) мне кажется, дело вышло бы совсем иным.

Разумеется, именно Мандельштаму по известным (именно известным) причинам и это спустили бы и постарались бы "затушевать эпизод", а если б он когда случайно всплывал, чухонский филолог изъяснял бы, что "Мандельштам был поэт сложный, мог иногда сказануть, но любим мы его не за это" -- но другому автору, не имеющему статуса в россиянской групповой и этнокультурной традиции, такие штуки бы с рук не сошли.

Получается, что в целом "широкая грудь осетина" -- это ничего и очень даже допустимо, "не поднимает бровей цензора общественной порядочности", в то время как комментарии про грузинов непозволительны. На универсалистский взгляд положение кажется странным и вопиюще непостигаемым, однако моментально проясняется, стоит взглянуть на него с еврейской точки зрения (или переферийной по отношению к ней общеинтеллигентской).

Существует "грузинская интеллигенция, злобный враг русопятства", она же носитель грузинского национализма как он есть, поэтому некомплиментарные комментарии про грузин implicite обретают политический характер направленный против полезной (не союзной, союзников у евреев не бывает, но -- полезной) силы, т.е. "копейки в потенциально невыгодную евреям копилку". Не в прямую противоеврейскую копилку, а вот как раскладывают пасьянс. "Эта карта там нам помешает". "Она невыгодна в раскладе".

В то время как осетины, наоборот, подозрительно комплементарны к русским, и поэтому являются "самым нежелательным среди всех меньшинств". Как раз тем меньшинством, навроде прежних казаков, которое надобно при случае гнобить, а не холить, превозносить и продвигать (ибо оно потенциально является не антирусской, а прорусской силой). Поэтому "слово сказанное против осетин ложится копеечкой в копилку еврейского пасьянса".

* * *

Иногда для понимания явления важно взглянуть на него с деконволирующей системы отсчета, сотря случайные черты, как разгадка становится самоочевидной.

* * *

Любопытно, что и Мандельштам сочиняя про "широкую грудь осетина" не мог не сознавать, что фальшивит -- однако написать про "широкое {это} грузина" не мог. Сказывалась необходимость расплачиваться за "традиционное грузинское гостеприимство" и вляпанность в грузинскую мафию (aka интеллигенцию). Зато "наречь на осетина" -- грузинам будет приятно. И "поэт решил поддакнуть местечковой мафии".
10:50a
2:13p
О русском и русскоязычном.

Чрезвычайно архетипично:

Марина Цветаева. Мой ответ Осипу Мандельштаму.

* * *

Проза поэта. Поэт, наконец, заговорил на нашем языке, на котором говорим или можем говорить мы все. Поэт в прозе – царь, наконец снявший пурпур, соблаговоливший (или вынужденный) предстать среди нас – человеком. Чем же была твоя царственность? Тот лоскут пурпура, вольно или невольно оброненный тобою? Или есть у тебя – где-нибудь на плече или на сердце – царственный тайный знак?

...сумеешь ли ты и без пурпура быть царем (и без стиха быть поэтом)?

Есть ли поэт (царственность) – неотъемлемость, есть ли поэт в тебе – суть?

Есть в стихах, кроме всего (а его много!), что можно учесть, – неучтимое. Оно-то и есть стихи.

Итак, Осип Мандельштам, сбросив пурпур, предстал перед нами как человек...

Осип Мандельштам. Шум времени.

[...]

Книга открылась на "Бармы закона" и взгляд, притянутый заглавной буквой, упал на слова: полковник Цыгальский.

Полковник Цыгальский? Я знаю полковника Цыгальского. [...]

«Полковник Цыгальский нянчил сестру, слабоумную и плачущую, и больного орла, жалкого, слепого, с перебитыми лапами, – орла добровольческой армии. В одном углу его жилища как бы незримо копошился под шипение примуса эмблематический орел, в другом, кутаясь в шинель или в пуховый платок, жалась сестра, похожая на сумасшедшую гадалку.»...

Пока, не веря глазам, читаю, вот что со дна, глубочайшего, нежели черноморское, подает память:

Полковник Цыгальский – доброволец, поэт, друг Макса Волошина и самого Мандельштама. В 19 г. был в Крыму, у него была больная жена и двое чудесных мальчиков. Нуждался. Помогал. Я его никогда не видела, но когда мне в 1921 г. вернувшийся после разгрома Крыма вручил книжечку стихов "Ковчег", я из всех стихов остановилась на стихах некоего Цыгальского, конец которых до сих пор помню наизусть. Вот он.

Я вижу Русь, изгнавшую бесов,
Увенчанную бармами закона,
Мне все равно – с царем – или без трона,
Но без меча над чашами весов.

Последние две строки я всегда приводила и привожу как формулу идеи Добровольчества. И как поэтическую формулу.
Читаю дальше:

«Запасные лаковые сапоги просились не в Москву, молодцами-скороходами, а скорее на базар. Цыгальский создан был, чтобы кого-нибудь нянчить и особенно беречь чей-нибудь сон. И он, и сестра похожи были на слепых, но в зрачках полковника, светившихся агатовой чернотой и женской добротой, застоялась темная решимость поводыря, а у сестры только коровий испуг. Сестру он кормил виноградом и рисом, иногда приносил из юнкерской академии какие-то скромные пайковые кулечки, напоминая клиента Кубу или дома ученых. Трудно себе представить, зачем нужны такие люди в какой бы то ни было армии?»

Запасные лаковые сапоги просились на базар... Вывод: Цыгальский был нищ. Цыгыльский ухаживал за больной женщиной и скармливал ей последний паек. Вывод: Цыгальский был добр. Пайки Цыгальского умещались в скромных кулечках. Вывод: Цыгальский был чист. Это мои выводы, и твои, читатель. Вывод же Мандельштама: зачем нужны такие люди в какой бы то ни было армии.

Дальше:

«Однажды, стесняясь своего голоса, примуса, сестры, непроданных лаковых сапог и дурного табаку, он прочел стихи».

Почему голоса? Ни до, ни после никакого упоминания. Почему примуса? На этом примусе он кипятил чай для того же Мандельштама. Почему сестры? Кто же стыдится чужой болезни? Почему – непроданных сапог? Если непроданности, – Мандельштам не кредитор, если лака (то есть роскоши в этом убожестве) – Мандельштам не лейтенант Армии Спасения, а если бы и был, ведь добрая воля к продаже есть! Поди и продай, тебе есть когда, Цыгальскому некогда, у Цыгальского на руках больная жена и двое детей: чужая болезнь и чужой голод, у Цыгальского на плечах все добровольчество, позади – мука, впереди, может быть завтра – смерть. У Вас, Осип Мандельштам, ничего, кроме собственного неутолимого аппетита, заставляющего Вас пожирать последние крохи Цыгальского, и очередного стихотворения – в 8 строк, которое вы пишете три месяца. Пойдите и продайте и не проешьте деньги на шоколад: они нужны больной женщине («с глазами коровы») и голодным детям, которых Вы по легкомыслию своему обронили на дороге своего повествования. (два кадетика, 12 и 13 лет, чуть ли не в тифу, имен не знаю.)

Почему голоса, примуса, сестры, непроданных сапог и дурного табаку (стыдился) – а не просто Вас, большого поэта Осипа Мандельштама, которому он, неизвестный поэт и скромный полковник Цыгальский читает стихи? Помнится, Вы, уже известный тогда поэт, в 1916 г. после нелестного отзыва о Вас Брюсова – плакали. Дайте же постесняться неизвестному полковнику Цыгальскому. А дурного табаку, может быть, действительно стыдился. Не того, что курит дурной табак, а того, что не может угостить Вас, большого поэта Мандельштама, высшим сортом. По заслугам.

«Там было неловкое выраженье: Мне все равно, с царем, или без трона... и еще пожелание о том, (?), какой нужна ему Россия: Увенчанная бармами закона”»..

Неловкое выражение. В чем неловкость? Думаю и не додумываюсь. Трон в конце строки вместо царя. Или царь в начале строки вместо трона. Как ни поверни, смысл ясен: Мне все равно – с царем или без царя, мне все равно, с троном или без трона. Есть у Вас, Осип Мандельштам, строки более неловкие, а именно:

Read more...Collapse ) никогда бы не поставила их Вам в вину, если бы Вы не оказались взыскательнее к безвестному поэту Цыгальскому, чем к большому поэту, себе. Кроме того. Ваши погрешности – действительные: бессмыслица. Неловкость же двустишия Цыгальского Вами не доказана, а мной (тоже поэтом) посему не признана. Берегись мелочного суда. По признаку нелепости, неловкости от Вас мало останется.</p>

«...По дикому этому пространству (поэт говорит о душе Цыгальского) где-то между Курском и Севастополем, словно спасательные буйки, плавали бармы закона, и не добровольцы, а какие-то слепые рыбаки в челноках вылавливали эту странную принадлежность государственного туалета, о которой вряд ли знал и догадывался сам полковник до революции. Полковник-нянька с бармами закона!»

«Странную принадлежность государственного туалета» – явная пошлость, постыдная пошлость. Read more...Collapse ) отождествляя по невежеству, недомыслию своему государственный с империалистический, целя в империалистическое, попал в государственное. «Государственный туалет», применил ли бы он это выражение к чему-нибудь, касающемуся коммунизма? Нет. Явное желание пошлым оборотом унизить идею монархической власти, которую по недомыслию отождествляет с государственной. Осип Мандельштам, даже если Вы боец, – не так сражаются! Но если Вы искренне думаете, что бармы – часть одежды, Вы ошибаетесь. Так же не часть одежды, как Георгиевский крест или орден Красной звезды. Эти вещи – символы.

«Полковник-нянька с бармами закона» – вывод.

Итак: человек, ухаживающий за больной женщиной, – нянька. Если этот человек к тому же пишет стихи о бармах закона – он нянька с бармами закона.
Слабый вывод.

Вот логика и вот сердце Осипа Мандельштама.

Read more...Collapse )

Мандельштам, en connaissance de cause: глаза у добровольцев и большевиков серые, средняя Россия, пришедшая в Крым, а не местное население: татары, болгары, евреи, караимы, крымчанки. Светлоглазая – так через 100 лет будет зваться наша Армия. Но это частности. Не частность же – Ваша намеренная слепость и глухость к Крыму тех дней. Вы не услышали добровольческих песен. Вы не увидели и пустых рукавов, и костылей. Вы не увидели на лбу – черты загара от фуражки. Загар тот свят.

Не мне – перед Вами – обелять Белую Армию. За нее – действительность и легенда. Но мне – перед лицом всей современности и всего будущего – заклеймить Вас, большого поэта. Из всех песен Армии (а были!) отметить только: Бей жидов – даже без сопутствующего: Спасай Россию, всю Добровольческую Армию отождествлять с Контрразведкой. Не знаю Вашей биографии – может быть, Вы в ней сидели, может быть, Вы от нее терпели. Но полковник Цыгальский, тоже доброволец, поил Вас чаем (последним) и читал Вам (может быть, первые!) стихи. Есть другой поэт, тоже еврей, которому добровольцы на пароходе выбили зубы. Это последнее, на что он ссылается в своих обвинениях Добровольческой Армии. Потому что он зряч и знает. Не Добрая Воля выбивает еврею зубы, а злая, что прокалывала добровольцам глаза в том же Крыму – краткий срок спустя. Не идея, а отсутствие идей. Красная Армия не есть Чека и добровольчество не есть контрразведка. Вы могли предпочесть Красную, Вы не смели оплевывать Белую. Герои везде и подлецы везде. Говоря о подлецах наших, Вы обязаны сказать о подлецах своих.

Если бы Вы были мужем, а не [пропуск в рукописи], Мандельштам, Вы бы не лепетали тогда в 18 г. об “удельно-княжеском периоде” и новом Кремле, Вы бы взяли винтовку в руки и пошли сражаться. У Красной Армии был бы свой поэт, у Вас - чистая совесть, у Вашего народа – еще одно право на существование, в мире - на одну гордость больше и на одну низость меньше. Ибо, утверждаю, будь Вы в Армии – ( любой!), Вы этой книги бы не написали...

Это взгляд со стороны, живописный, эстетский. В Ваших живописаниях Крыма 21 г. – те 90-е годы, тот пастернаковский червь (с Потемкина), от которых Вы так отмежевываетесь. Ваша книга – nature morte, и если знак времени, то не нашего. В наше время (там, как здесь) кровь не “журчит”, как стихи, и сами стихи не журчат. Журчит ли Пастернак? Журчит ли Маяковский? Журчали ли Блок, Гумилев, Есенин? Журчите ли Вы сами, Мандельштам? Это книга презреннейшей из людских особей – эстета, вся до мозга кости.(NB! Мозг есть, кости нет) гниль, вся подтасовка, без сердцевины, без сердца, без крови, – только глаза, только нюх, только слух, – да и то предвзятые, с поправкой на 1925 год.

Будь Вы живой, Мандельштам, Вы бы живому полковнику Цыгальскому по крайней мере изменили фамилию, не нападали бы на беззащитного. – Ведь что – если жив и встретитесь? Как посмотрите ему в глаза? Или снова – как тогда, в 1918 г., в коридоре, когда я Вам не подала руки – захлопочете, залепечете, закинув голову, но сгорев до ушей.

Есть и мне что рассказать о Ваших примусах и сестрах. – Брезгую!

(далее здесь)

2:43p
Всё-таки насколько поучительно!

Человек был принят в имперскую элиту как свой, обласкан ею, никто его происхождением (из еврейского обывательского мирка, которое его тяготило) не попрекал.

А вот как дошло до момента истины -- "русское мерзит" [*] и "Россию эту поганую в распыл". (У Надежды Яковлевны любезной -- у той вообще классическая "Россия-сука"). А сами пристроимся получать номенклатурный спецпаек при распределителе ВЧК, кушать русскую убоину и щебетать над этой убоиной псевдоантичные (эльфийские) песенки.
[*] Хоть язычком мы их и попользуемся, и прочим культурным капитальцем, аки древние иудеи, что изъяли капиталы у египтян якобы в долг, но возвращать и не думая. "К гоям понятия собственности неприложимы, всё созданное гоям по априорному праву принадлежит эльфам-евреям".

<< Previous Day 2004/03/23
[Calendar]
Next Day >>
About LiveJournal.com