December 6th, 2007

kluven

(no subject)

Я устал от препон и запретов,
Но одно поимейте ввиду:
К поголовью союза поэтов
В подпевалы уже не пойду.
Сколько лет тишина разрасталась
И смыкалась, твердела вокруг,
И сомненья, и ужас, и старость
Мне перо вышибали из рук.
Пусть придется платить неустойку,
Пусть уже не сносить головы,
Но плевал я на ту перестройку,
Где ряды перестроите - вы!
1987-1988г.г.
kluven

(no subject)

Я помню бесшумную осень, -
Предзимних грибов охолонь,
Огонь истребительный сосен,
Зелёный от злобы огонь.
Я помню: топорщится иней,
Темна и густа полынья, -
Кричу я, качаясь на льдине:
- Да ты же не любишь меня! -
А женщина смотрит угрюмо
И стынет в глазах у неё
Больная старинная дума:
Как в детях продлить бытиё ...
Россия! .. Поэт на поэте,
На воре, естественно, вор, -
Совали, как хилые дети,
Головки под скользкий топор,
Но ветры вернулись на круги,
Сомкнулись досада и глушь,
И взвились друзья и подруги
Кострами истраченных душ.
Я думаю зло и устало,
Что был из числа запевал, -
Как часто меня осеняло,
Как просто я всё забывал!
И снова
Холодный и ржавый
Сечет листобой зеленя ...
Россия, больная держава,
Да ты же не любишь меня!
И год, как тогда, високосен,
И злобные сосны кругом,
И снова беззвучная осень ...
О, Русь! Ты уже за холмом.

1992

Все движется к темному устью.
Когда я очнусь на краю,
Наверное, с резкою грустью
Я родину вспомню свою.

Collapse )
kluven

(no subject)

На черном небе вспышки голубей, -
Еще война нам кажется нелепой,
Еще хватает вермута и хлеба,
Простой любви, неумерших друзей.

Еще никто ни в чем не виноват:
Не сдали армий, не вошли в анналы,
И в лейтенантах ходят генералы,
И минины не грянули набат.

Еще не время думать о судьбе,
О стольких судьбах,
близких и неблизких,
Заботиться о доме и судьбе,
И серебрянкой красить обелиски.

Но все же небо чистое висит,
И голуби,
как вспышки спичек мокрых,
И лист летит, и осень моросит,
И ночь ложится на московский округ.

1978 г.

* * *

Душа черства. И с каждым днем черствей.
— Я гибну. Дай мне руку. Нет ответа.
Еще я вслушиваюсь в шум ветвей,
Еще люблю игру теней и света...

Да, я еще живу. Но что мне в том,
Когда я больше не имею власти
Соединить в создании одном
Прекрасного разрозненные части.
kluven

(no subject)

Кто там идёт?..
Да это я иду
Развинченной походкой невропата,
Ищу в тумане светлую звезду
Навеки обманувшую когда-то.
В чужой Москве,
Где правды не найдешь,
Нет у меня ни друга, ни жилища.
Тоска о прошлом - выдумка и ложь,
И стыдно приходить на пепелища.
Завидую отставшим по пути:
Им наконец-то ничего не надо, -
Летят они по Млечному Пути
Из бездны ада в райскую прохладу.
А я устройства жизни не пойму,
Трясёт озноб от войн и революций.
Мне выпало из сотни одному
Дожить до пустоты - и ужаснуться.
Нас рано поминать за упокой, -
Живём среди безумия и бреда
Мы - воины с протянутой рукой,
Герои сокрушительной победы.
Где Родина? ..
Здесь всё свелось к нулю
И к поговорке - "наша хата - с краю".
Я и другие страны не люблю,
А эту - беззаветно презираю.
Я не убил, не предал, не украл.
Лишь, до конца поверивший в искусство,
На жизнь свою по честному сыграл
И банк сорвал ...
Но в банке было пусто.

1987 г.
kluven

(no subject)

То ли нервы, то ли нравы,
То ль не правы мы с Петром:
Отступаем из под Нарвы,
Севастополь предаём.
Кровью политы обильно,
Русской кровью те края.
Где вы Ревель, Рига, Вильно -
Вся Прибалтика твоя?
И не всадник ты чудесный -
Бомж невыпивший с утра:
Эрнст какой-то неизвестный
Сляпал нового Петра.
Или тот грузин столичный,
Иль Шемяка - негодяй, -
Непристойно, неприлично,
Разберёмся погодя ...
И "Персона восковая",
И похмельный этот псих
Промолчали, не вставая
С мест насиженных своих.
Только третий, что на гребне
Набегающей волны,
Самый дерзкий, самый гневный
Страшно глянут с вышины.
На торгующих людишек,
Рэкетиров и дельцов,
На звереющих мальчишек
И чиновных подлецов.
Конь повел зеленым ухом.
Царь вскипел: - Едрёна мать!
Город Санктом - Петербурхом
Запрещаю называть! -
Глянул Петр на всю Россию,
От Камчатки до Карпат,
И позора не осиля,
Стал сутул и виноват.
Над прославленной рекою
Он поник и загрустил,
А потом махнул рукою ...
Конь копыта опустил.

1994
kluven

(no subject)

А на задворках страны
Грохот гранат и орудий, -
Грязное дело войны
Делают чистые люди.

Верящих в честь и закон,
В каждую букву устава,
Кто их поставил на кон,
Кто их под пули подставил?

Мы потеряли страну,
Падать нам ниже и ниже...
Я ненавижу войну,
Как я ее ненавижу!

1996 г.
kluven

(no subject)

А бабы по привычке продолжают
Любить и жить в истерике страстей.
О, Господи!
Зачем они рожают
Обугленных Чернобылем детей?
Иль, думают, что их слегка пугнули? -
Врет радио, ведь так заведено.
Их обманули, что ли?
Обманули
Давным-давно,
а бабам все равно.
Уже и так повсюду эти рожи
Физических и нравственных калек.
Нельзя таких!
Нарушен образ Божий.
Опомнитесь!
Мутант не человек.

1994
kluven

(no subject)

Брели мы разными путями:
Кто плыл, кто шел, кого везли,
Срывались, падали,
Локтями
В грязь упирались и ползли.
Любили девушек несмелых -
Сердца калили добела,
Любили женщин оголтелых
За их ухватки и тела.
Деньгу ковали, водку пили,
Не зная страха и узды,
На взлете души укротили,
Чтоб только не было беды...
Загнуться -
Как на свечку дунуть,
И будет так в конце концов
И не простить, а просто плюнуть
Свирепой вечности в лицо.

1994 г.
kluven

(no subject)

Ты моя - как бы ни было плохо,
Дальше нет и не будет границ,
Ты моя - до последнего вздоха,
До прощального взмаха ресниц.
Ах, пути эти были б короче,
Если б встреча случилась скорей.
Я люблю
эти жёлтые ночи,
Эти дачи в чаду фонарей.
Стылый мрак опустевшего сада,
Дом, фрегатом идущий ко дну,
И медлительный звон листопада,
И медальную луну.
И в уюте случайного крова,
На последнем моём берегу,
Я простое и тихое слово
Для тебя, для одной, берегу.

19.10.83
kluven

FAQовое, statecraft, ч. 1

Поскольку меня замучили с рядом вопросов ранжирующихся от бреттон-вудской системы до сравнения устройства западного союза и советского блока, я решил процитировать в качестве FAQ отрывок из книги одного из наиболее выдающихся историков периода холодной войны Дж. Гаддиса, в котором он “с высоты птичьего полёта” заключающе обзревает эти вопросы и выводит некую мораль.


Ни американское, ни советское руководство по-видимому не предвидели во время Второй мировой войны, насколько несовместимыми окажутся их экономические системы. Русские, сражаясь в буквальном смысле слова за своё выживание, не имели ни времени, ни ресурсов чтобы сосредоточиться на таких вопросах: всё советское планирование послевоенных институтов предстаёт импровизацией по сравнению со сталинской определённостью в его территориальных требованиях. Американцы, со своей стороны предпочитали думать о структурах для сотрудничества, а не о урегулирующих соглашениях, опасаясь что иной подход может привести к расколу в военном альянсе и партийных разногласиях внутри страны. Международные организации планировавшиеся американцами должны были включать, без всякого изъятия, Советский Союз и пережившие войну капиталистические страны. Среди этих учреждений была и Бреттон-Вудская система – механизм предложенный для управления мировой экономикой в мирное время.

Советские представители приняли участие в конференции в июле 1944 года учредившей Мировой Банк и Международный Валютный Фонд, но что важнее, определившей принципы, которые должны были стимулировать послевоенное восстановление. Эти принципы включали стабильность цен обеспечиваемую фиксированными обменными курсами валют, снижение препон для международной торговли и интеграцию рынков с участием правительственного планирования. Возможно, что русские не понимали смысла этих мер, которые были направлены на спасение капитализма, и русские также, как представляется, не слишком задумывались, в каком отношении к этим мерам находилась их собственная экономика. Русские были главным образом заинтересованы в займе для восстановления экономики, которым американцы как морковкой помахивали перед их носом, и возможно также в дополнительном подтверждении статуса их страны как великой державы.

В представлении Москвы, причина по которой американцы подняли вопрос о возможности займа, состояла в том, что США беспокоились о будущем капитализма [и угрозе кризиса перепроизводства]. Этим было вызвано забавное предложение сделанное несколько месяцев спустя Молотовым от имени его правительства – помочь американцам в их переходе от войны к миру путём принятия от них займа в 6 млрд. долларов для закупки товаров в США. «За свою карьеру в качестве банкира», позднее вспоминал посол Аверелл Харриман, «я слышал много запросов о предоставлении займа, но запрос Молотова был самым странным, который я когда-либо получал». Харриман был готов «проигнорировать экстравагантность запроса Молотова и списать её не незнакомство с обычными деловыми процедурами и странными представлениями русских о том, как заключить наилучшую сделку». Но случай обнажил важнейшие различия в ожиданиях.

Collapse )
kluven

FAQовое, statecraft, ч. 2

(начало)


* * *

Современные исследователи политики привычно настаивают, выдвигая это не как теорию, но почти как закон, что демократии не воюют друг с другом. Если это мнение верно, то по мере того как число демократий возрастает, вероятность войны должна уменьшаться. Историки, по своей привычке, более скептичны, но и они должны признать, что количество демократий более чем удвоилось за эпоху холодной войны. По одному подсчету, в начале холодной войны было 20 демократий с общим населением более миллиона человек, а к концу их было 48, как раз незадолго перед крахом Советского Союза, который затем привёл к росту числа демократий существенно выше этого числа. Все из них были капиталистическими государствами дозволявшими частную собственность и имели рыночную экономику. Ни одно из них не вступило в войну с другим во время, когда демократические учреждения действовали. Можно ли считать поэтому, что демократия сама по себе помогла стабилизировать капитализм?

Невзирая на всю их риторику военного времени о самоопределении, американцы не имели конкретных планов для продвижения этой цели сравнимых с имевшимися у них набросками для системы коллективной безопасности и экономического восстановления: National Endowment for Democracy была создана администрацией Рейгана, а не Трумена. Можно также перечислить неоднократные случаи, в которых Соединенные Штаты поставили под угрозу или исказили демократию: ялтинские соглашения по восточной Европе и северо-восточной Азии, скрытое вмешательство во внутренние дела других стран, связи с правоавторитарными режимами, подверженность маккартизму внутри страны.

И однако будущий историк найдет еще более трудным отделить Соединенные Штаты от послевоенного расширения демократии, чем от возрождения капитализма. Разрешение этого парадокса требует сосредоточения не столько на американской политике, сколько на ее практике: на том, как американцы вели себя, когда получали власть за пределами своей страны, и на выводах, которые подчиненные этой власти извлекали для себя. Наиболее наглядные примеры этого связаны с оккупацией Германии и Японии, управлением НАТО и движением за европейскую интеграцию.

Collapse )
kluven

FAQовое, statecraft, ч. 3

(предыдущая часть)


* * *

Мы уже видели, каким образом Сталин заместил видение спонтанного пролетарского восстания вспыхивающего в наиболее развитых промышленных странах видением которое связывало развитие мировой революции с территориальным расширением и геополитическим влиянием СССР. Оно опиралось на навязывание насилием авторитарной политики и командной экономики странам, гражданам которых оставлялось не более возможностей подвергнуть сомнению этот процесс, чем самим жителям СССР.

Одно важное отличие сталинского поведения от американского было таково: когда в сталинской сфере влияния возникало сопротивление, Сталин пытался удушить его, а не достичь с ним компромисса. Претензии Тито о советско-югославских отношениях были не более серьезны, чем те которые рутинно возникали между Лондоном, Парижем и Вашингтоном: англичане и французы часто противоречили американским приоритетам в вопросах обращения с Германией, условий экономической помощи и нужд в военной защите. Администрация Трумена в некоторых случаях сохраняла свою позицию, но в других случаях позволяла европейским союзникам переформировать американскую политику.

Сталин был более последователен, т.е. иначе говоря менее сговорчив. Вместо того, чтобы вести с Тито переговоры, он объявил его еретиком и сделал всё, что было в его силах – исключая вторжение [С.О.: вторжение готовилось] – для его свержения. В то же время, он обрушился с зажимом на останки независимой мысли, которые еще сохранялись в восточной Европе. Правительства и вожди партий в этой части мира быстро узнали то, что давно было известно внутри самого Советского Союза: что сталинское представление о диалоге с «оппозицией», лояльной или нет, состояло в чистках и процессах, за которыми следовали немедленные расстрелы. Последнее, чего желал Сталин, были независимые центры власти в Европе или где-либо еще; он стремился сделать их зависимыми. По мере того как он старел, советский вождь становился всё менее и менее готовым дожидаться, пока исторически неизбежные силы истории приведут рабочих всего мира, по их собственному выбору, в советский лагерь.

Collapse )