March 6th, 2017

kluven

Национальный состав ответработников Наркомнаца.

Подсчитан по 398 анкетам из личных дел и справкам опубликованным в Т.Ю. Красовицкая, "Национальные элиты как социокультурный феномен советской государственности (октябрь 1917-1923 г.) : Документы и материалы", ИРИ РАН, М. 2007.

русские 62.5
евреи 51.5
поляки 26.5
татары 25.5
латыши 17.5
осетины 16
немцы 14.5
мари 14
армяне 13
литовцы 12
белорусы 11
коми+зыряне 11
киргизы 9
чехи 8
украинцы 8
башкиры 7.5
калмыки 7
мордвины 7
эстонцы 6.5
чуваши 6
чечено-ингуши 6
якуты 6
туркмены 5
вотяки 5
неуст. мусульмане 5
бурят-монголы 4
карелы 4
азербайджанцы 3
кабардинцы 2
турки 2
карачевцы 2
тюрки 2
кр. татары 2
кряшены 2
арабы 1
алтайцы 1
кумыки 1
черкесы 1
ногайцы 1
финны 1
удмурты 1
пермяки 1
югославы 1
шведы 1
абхазцы 1
неустановл. 3

В случаях, когда фигура представляла переходной тип (как то эстонцы из немцев или полуассимилированные литовские поляки), мы делили её напополам между группами.
В части анкет национальность не указана, в таком случае мы определяли её по присутствующим данным.
В ряде случаев возникало сомнение. Если оно было неразрешимым, мы относили соотв. лицо в графу "неустановленные".
В тех же случаях, когда сомнение было 50-50%, мы делили данное лицо между графами.
Часть граф таким образом содержит возникшие из двух названных причин "половинки".
В графу "русские" мы также относили анкеты лиц с фамилиями Баумгартен, Ортенберг, Штильмарк, Янович и т.п., если национальность в анкете указывалась как "русский".

Часть записанных поляками могут в действительности составлять евреи, т.к. мы не исследовали биографии выходцев из польской компартии.

Осип Яковлевич Красный (он же Юзеф Яковлевич Ротштадт, анкета №181) в графе "национальность" указал: "не признаю за собой никакой", и поначалу мы было собирались уважить его свободный выбор отнеся его в графу "без определённой национальности", но потом всё-таки прогуглили и посчитали его.
kluven

worked hard to return freedom and democracy to Ukraine

Originally posted by mi_b at worked hard to return freedom and democracy to Ukraine

Какая красота - канадский министр иностранных дел Кристя Фриланд пишет в Твиттере:

https://twitter.com/cafreeland/status/768200606695776256
https://twitter.com/cafreeland/status/768200667940872192

Thinking of my grandparents Mykhailo & Aleksandra Chomiak on Black Ribbon Day. They were forever grateful to Canada for giving them refuge and they worked hard to return freedom and democracy to Ukraine. I am proud to honour their memory today. #BlackRibbonDay

Как же ее дедушка тяжело работал для демократии и свободы на Украине? Он, оказывается, всю войну издавал две газеты, одну в оккупированном Кракове, другую для немецкой оккупационной администрации в Хелме на Украине. Разумеется, со всеми обязательными передовицами про долгожданное очищение Киева от жидов итд.
kluven

Их родословная

ОГПУ не влезло.
На что нельзя посетовать, так это на нечестность товарищей: "кем себя чувствуют", так и поют.

Бенкендорф и III отделение Собственной Его Величества Канцелярии с Корпусом Жандармов -- это действительно по другому ведомству, не племени дикарей-людоедов.


kluven

Ольшанский в ФБ

Миф подчиняет себе историю.
Миф сочиняет свою историю - свободно переделывая прошлое и рассказывая ту сказку, которая нравится миллионам ушей.
За что любят Сталина?
Почему каждый год, в день рождения дяди Джо, мы снова видим, что его бюст у Кремля тонет в цветах, а какие-то люди, большинство из которых родились уже после Чейн-Стокса, все так же тянутся целовать его каменный нос?
Сталин - это миф о равенстве и справедливости.
Это миф о строгом, даже жестоком, но подлинно народном царе, который пошел войной на начальников - наказал их, начальников, пересажал, расстрелял за воровство и зазнайство, и только после него они пустились в пляс, отменили скромную, но зато всеобщую уравниловку и начали жировать.
Ну ничего, новый Сталин еще придет, он еще их, сволочей, по лагерям распихает.
Так говорит миф.
Говорит - и велит целовать каменный нос, чтобы вернулось равенство, а возмущенные нынешней несправедливостью люди охотно целуют.
Но что мы увидим, если попробуем забыть о логике мифа и заглянуть - ну буквально одним глазком, уж очень там страшно, - в саму сталинскую эпоху, в ее документы, в ее дневники и мемуары?
Мы увидим там невероятное - африканское или, быть может, индийское, - неравенство.
Мы увидим такую свирепую несправедливость, на фоне которой яхты и брюлики из двадцать первого века сами покажутся нам сладкой сказкой, волшебным сном о грядущем золотом веке.
Потому что когда у него есть яхта, а у тебя нету, у тебя только приватизированная квартира, дача с участком в шесть соток и курица в супе - это обидно, конечно, но такую обиду как-нибудь можно и пережить.
А когда у него есть должность, паек, бронь, паспорт, прописка в городе, а у тебя нету, и поэтому он будет жить, а ты умрешь, и ты умрешь буквально завтра - от голода или на передовой, - это совсем другая сказка, и до счастливого ее конца - привет Чейну-Стоксу, - многие так и не добрались.
Подлинная сталинская эпоха была заполнена лихорадочными, суетливыми, часто даже отчаянными поисками хоть какой-нибудь регулярной еды, не ведущей к гарантированной смерти работы, жилья, надежных документов, дающих право уехать в город, устроиться в эвакуации, питаться в отдельной столовой, получить комнату, выбить себе еще хоть чуть-чуть жизни по принципу: умри ты сегодня, а я завтра.
И каждое перемещение вверх в иерархии сталинского мира: из крестьян - в городские, из обычных рабочих - в забронированные, из служащих - в партработники, из простых зэков на общих работах - в придурки, из пехоты - ну хоть куда-нибудь, где не ходят в атаку, в штаб, в госпиталь после ранения, - любое такое перемещение по сложной лестнице вопиющего неравенства давало голодному, запуганному, отлично выдрессированному человеку шанс перейти в будущее, а не быть сваленным в качестве трупа в ближайшую канаву прямо сейчас.
А человек - вот капризная скотина - не хочет в канаву.
Человек хочет жить.
И если единственный способ выжить - это забрать у государства немного неравенства, стать хоть самым мелким начальником, хоть хлеборезом на зоне, - то, я вас уверяю, он заберет.
Нарежет хлеб так, чтобы сытым был он, зато вы - опоздавший занять эту должность, почему-то не принятый на нее, - упадете на пол и сдохнете.
Так жил сталинский мир.
Но миф об этом забыл.
Миф - вместо всего этого - рассказывает нам историю про одну огромную столовую, где хлеба было пусть мало, но зато всем поровну, и где если кто-то и умер, то только шпион какой-нибудь, вор, диверсант.
Но почему миф выбрал эту придуманную столовую, эту сладкую сказку?
Зачем ему - мифу - врать?
Дело в том, что неравенство и жестокость сталинской эпохи имели масштаб грандиозный, но и людей, которые пробивались сквозь это неравенство, выбивали себе документы, пайки, должности, право умереть завтра, а не сегодня, - было много.
Они и не умерли.
Они прожили долгую жизнь, сделали стремительную карьеру, стали из ничего - всем, ну или хотя бы чем-то.
Сталинская эпоха открыла огромные возможности для соревнования за место под солнцем, соревнования на беспощадных условиях (проиграл - падай в канаву), но те самые "сто тысяч вакансий", которые обещает любая революция, как раз те годы и дали, и дали в количестве намного большем, чем формально революционные 1917 или 1991 год.
Бесконечные толпы деревенских ребят - прошедших через гибель близких, через раскулачивание, войну, аресты и расстрелы - которые, совсем как мины, ложились вокруг них близко-близко, - и, главное, через ежедневный страх не выполнить приказ, оказаться героем доноса, попасть в плен, провалить план, - эти бесконечные толпы вчера еще неграмотных и нищих людей хотели жить, и они смогли выжить, и кем-то существенным в жизни стать.
Они - как теперь, в следующем веке, принято говорить, - поднялись на социальном лифте.
И миф - запомнил именно этот лифт, саму эту возможность продраться сквозь неравенство и жестокость, и получить документы, и стать хоть крохотным, но начальником.
Нарезать хлеб так, чтобы жить, - когда у других не получилось, и они умерли.
Но правда выжившего, правда успешного и состоявшегося в кошмарных условиях человека - она всегда не про то, что ему повезло, не про то, что у него была хорошая анкета, нужное происхождение, вовремя полученное ранение, место в городе, голосование за те резолюции, за которые надо голосовать, паек категории "выживет", допуск в столовую. Что кто-то протянул ему руку - и втащил его, вшивого и худого, в последний уходящий вагон.
Человек - вот самолюбивая скотина - об этом вспоминать почему-то не хочет.
И миф не хочет.
Миф хочет рассказать сказку о том, что выжившие и преуспевшие были не просто везучими, ловкими, сильными, хитрыми ребятами, состоявшимися в аду, - нет, в сказке должно быть сказано, что сама жизнь была строгая, но справедливая, и выжили лучшие, а вовсе не хитрые или везучие, и хлеба всем дали поровну, но кто-то работал, а уже потом ел, а кто-то хотел есть, но не работать, и только за это он был наказан и упал в канаву.
В последнем вагоне уехали честные, трудолюбивые, хорошие люди. Им было трудно, но они поймали протянутую руку и попали внутрь, а кто не попал - тот плохой, он предатель, зарвался, проворовался, и потому не попал.
Это равенство.
Это строгое, но справедливое время.
Это Сталин.
Целуй каменный нос.
kluven

Ольшанский в ФБ

Закавказские магазинные и ресторанные работники играют в нынешней России ту роль, какую в старой России играли опытные, ловкие выходцы из деревень, составлявшие целые гильдии половых и приказчиков, извозчиков и швейцаров, и, главное, мелких купцов со своими лавками.
Та, прежняя Россия - из Гиляровского и Ивана Шмелева, - это теперь Закавказье.
И любое армянское или азербайджанское заведение - которое сделано не вчера, не в качестве дрянной сети для случайных менеджеров, а сравнительно давно, и там сидят вовсе не менеджеры, а пожилые мафиози или опасные ребята в спортивных костюмах и с бородой без усов, - это и есть единственный оставшийся нам аналог русского трактира, того самого, где "чего изволите-с" и "не извольте сумлеваться, в лучшем виде подадим-с".
И никаких тебе крохотных кусочков еды на огромных тарелках, безумных "хлебных корзин" за триста рублей, которые надо полчаса "разогревать", тошнотворного "стильного дизайна" и бессмысленных девочек, уверенных в том, что они - временно подзадержавшиеся здесь звезды Первого канала.
Только мясо, лаваш, зелень и понимающие улыбки немолодых мужиков, которые, может быть, еще самому Деду Хасану на стол подавали.
Но ведь не только же рестораны.
Около моего дома - четыре магазина. Из них три - условно "русские", а один - закавказский.
И это, конечно, небо и земля.
В русском магазине ты - никто. Тебя просто нет. Продавщицы смотрят буквально сквозь тебя, и тебе даже в бреду не придет в голову обратиться к ним с какими-нибудь "капризными пожеланиями".
Ясно же, что перед тобой - не настоящие торговцы, те, которые в лавках расхваливают свои товары и ловят покупателей, угождая их вкусам, а усталые, несчастные люди, замордованные своей трудной жизнью, бедностью, пьющими мужьями, долгими сменами и дальними дорогами.
Когда ты приходишь в русский магазин, тебе стыдно за то, что ты туда вообще пришел.
Отнял у людей их последние, может быть, силы, которые они потратили на обслуживание тебя - вместо того, чтобы выдохнуть и посмотреть телевизор.
А в закавказском магазине - совсем другой мир.
Там почему-то не стыдно, что ты пришел.
Там - уже буквально со второго раза тебя узнают, и здороваются, и смеются, и помнят, что ты у них покупал, и всем своим видом показывает, как они довольны, что ты купил на эти свои жалкие триста рублей что-то именно у них, и хотят, чтобы ты еще пришел, оченно рады вас видеть, Парфен Макарыч.
А я, знаете ли, люблю шоколадные вафли.
Обычные такие вафли - их на вес продают, но продают редко.
И вот я - ну совершенно уже ошалев от армянской (или, может быть, азербайджанской? в кои-то веки неважно) вежливости и услужливости, тяну им мечтательное:
- А нет ли у вас вафлей шоколадных? Ну, таких... как бы вам объяснить... эх! Жаль, жаль, обязательно надо, чтобы вы такие - (не могу, правда, им рассказать, какие именно), - вафли продавали, а я к вам за ними приду.
И что же вы думаете.
Захожу - а они зовут меня в кондитерский отдел, и показывают те самые вафли, о которых я путано говорил.
Они запомнили и нашли.
Но если бы я был глуп, если бы я был либерал, я бы свел это рассуждение - к обвинению.
Ну, как "у них" принято: закавказские народы, мол, хорошие, а мы плохие.
От них одна польза, а что от нас?
К счастью, я давно разучился так думать.
Советская власть - эта страшная воронка, поглотившая все частное, все отдельное, все собственное в русской жизни, - буквально убила в нашем человеке способности к сервису и торговле.
Выжгла эти таланты и выморила их обладателей, полностью заменив мир лавок, рынков, трактиров, ремесел, хозяев, ярмарок и услуг - унифицированной вселенной завода, райкома и казармы.
От этого проклятия, от этого обвала и сведения всего вообще разнообразия бытия к производству танков, - мы не отошли до сих пор.
Уже и танк заржавел, и завод приватизировали, и райком сначала закрыли, а потом снова открыли, но уже фуфлыжный, поддельный, - а русский человек так и не может уже стать настоящим торговцем, купцом, продавцом, официантом.
"План" убил "дело".
Потом план исчез, а дело все равно не появилось.
Вместо него - хлебная корзина за триста рублей, да и той нету, потому что она "разогревается, ждите".
А Закавказье, которое Советская власть не убила, которое она любила, и за которым ухаживала, - осталось.
И мы заходим в их магазины и рестораны, и видим все то, что когда-то умели мы, что было когда-то русским, - и что теперь умеют только они.
Спасибо им.
Но нашей власти и нашей жизни - по-прежнему советской в высшем каком-то смысле, - нет, не спасибо.