April 24th, 2017

kluven

(no subject)

Виталий Третьяков

«Джордж Оруэлл или Николай Костомаров?»

(газета «Московские Новости» 1988, 26 июня, № 26)

В журнале «Родник», издающемся в Риге на русском и латышском языках, печатается перевод сказки английского писателя Дж. Оруэлла «Скотный двор»(1). Знаменитое произведение выдающегося сатирика, написанное в 1945 году, наконец стало доступно советским читателям. До сих пор считалось, что «Скотный двор» — сочинение с совершенно оригинальным сюжетом, созданным фантазией англичанина. Однако по крайней мере за 60 лет до Оруэлла русский историк Николай Костомаров (1817-1885) использовал этот сюжет в очерке «Скотский бунт». Это произведение, изданное всего один раз — в 1917 году(2), с тех пор нигде не упоминается — оно просто забыто.

Можно ли предположить, что Дж. Оруэлл был знаком с очерком «Скотский бунт» и использовал его при создании своей сказки? Ответить на этот вопрос, во всяком случае сегодня, непросто. С одной стороны, формальных и содержательных совпадений в «Скотском бунте» и первых главах «Скотного двора» много. С другой — маловероятно, что Оруэлл, не знавший русского языка, мог воспользоваться текстом произведения, по существу, канувшего в Лету сразу после того, как оно было опубликовано.

И все же близость сказки Оруэлла очерку Костомарова бросается в глаза. Сравним сюжеты обоих произведений.

«СКОТСКИЙ БУНТ» (написан, вероятно, в 1879-1880 гг.)

В одном из поместий на Украине среди домашних животных замечено революционное брожение. С зажигательной речью выступает старейшина скотного двора — бугай. Он говорит о несправедливости власти физически слабого, но хитрого человека над животными, призывает к восстанию. Революционная идея заражает всех, и при первом удобном случае вспыхивает бунт. Животные, возглавляемые бугаем и жеребцом, штурмуют поместье и одерживают победу. Первыми ее плодами пользуются свиньи, разоряющие цветник. Однако без руководства человека домашние животные не способны обеспечить даже свое пропитание. Постепенно они возвращаются в стойла. Революция гаснет сама собой. Власть человека восстановлена.

«СКОТНЫЙ ДВОР» (написан в 1945 г.)(3)

На одной из ферм Англии старый боров Майор незадолго до своей смерти обращается к домашним животным с речью о тяготах жизни под властью человека. Он призывает животных готовить восстание. Эта идея захватывает всех, и вскоре в ответ на очередную жестокость работников фермы вспыхивает бунт. Его возглавили две свиньи — идейные последователи умершего борова. Власть человека свергнута, однако вскоре революционный режим, созданный ради торжества справедливости, перерождается в тоталитарный. Далее подробно описывается жизнь животных в условиях тоталитаризма, напоминающего некоторые наиболее одиозные диктатуры первой половины XX века.

Создается впечатление, что Оруэлл, так или иначе ознакомившись со «Скотским бунтом», написанным Костомаровым в XIX веке, «англизировал» этот текст и дописал к нему продолжение, актуальность которого диктовалась событиями 30-40-х годов нашего века.

Удивительным образом соотносятся идеи и некоторые обороты речей бугая из «Скотского бунта» и борова из «Скотного двора», что видно даже при отрывочном их воспроизведении.

БУГАЙ у Н. Костомарова

«— Братья-волы, сестры и жены-коровы! Почтенные скоты, достойные лучшей участи, чем та, которую вы несете по воле неведомой судьбы, отдавшей вас в рабство тирану-человеку! Долго — так долго, что не нашей скотской памяти прикинуть, как долго, — пьете вы ушат бедствий и допить его до конца не можете! (...)

(...) О, братья-волы и сестры-коровы! Мы долго были юны, незрелы! Но теперь иная пришла пора, иные наступили времена! Мы уже достаточно созрели, развились, поумнели! Пришел час сбросить с себя гнусное рабство и отомстить за всех предков наших, замученных работою, заморенных голодом и дурным кормом, павших под ударами бичей и тягостью извоза, умерщвленных на бойнях и растерзанных на куски нашими мучителями. Ополчимся дружно и единорожно!

Не мы одни, рогатый скот, пойдем на человека: с нами заодно грянут на него и лошади, и козы, и овцы, и свиньи... Вся тварь домашняя, которую человек поработил, восстанет за свою свободу против общего тирана. Прекратим же все наши междоусобия, все несогласия, подающие к междоусобиям поводы, и будем каждую минуту помнить, что у всех нас один общий враг и утеснитель. (...)»

БОРОВ МАЙОР у Дж. Оруэлла

«...Друзья, в чем смысл нашего с вами бытия? Давайте посмотрим правде в лицо: краткие дни нашей жизни проходят в унижении и тяжком труде. С той минуты, как мы появляемся на свет, нам дают есть ровно столько, чтобы в нас не угасла жизнь, и те, кто обладает достаточной силой, вынуждены работать до последнего вздоха; и, как обычно, когда мы становимся никому не нужны, нас с чудовищной жестокостью отправляют на бойню. (...)

(...) Но почему же мы продолжаем жить в столь жалких условиях? Потому что почти все, что мы производим своим трудом на свет, уворовывается людьми. Вот, товарищи, в чем кроется ответ на все наши вопросы. Он заключается в одном единственном слове — Человек. Вот кто наш единственный подлинный враг — Человек. (...)

(...) Стоит лишь избавиться от Человека, и плоды трудов наших перейдут в нашу собственность! И уже этим вечером может загореться заря нашей свободы, которая сделает нас богатыми и независимыми. (...) Я призываю вас, товарищи, — Восстание! (...)

(...) Каждый, кто ходит на двух ногах, — Враг. Каждый, кто ходит на четырех ногах или имеет крылья — Друг. (...)»

Конечно, в текстах Оруэлла и Костомарова нет дословных совладений, а главные события «Скотного двора» начинают разворачиваться там, где события «Скотского бунта» обрываются. Однако это не снимает вопроса о том, мог или не мог Дж. Оруэлл быть знаком с произведением русского историка, который отныне должен быть отнесен к основоположникам жанра современной антиутопии, ведущей свое начало, согласно принятому мнению, от романа англичанина С. Батлера «Едгин» (1872).

Но, к сожалению, Костомаров практически неизвестен широкой публике даже как историк. Между тем это был писатель незаурядного дарования, а историк просто мирового класса, причем весьма популярный в свое время в России. Его «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» читалась всей просвещенной публикой страны. Помимо многочисленных исторических трудов, Костомаров создал немало художественных произведений на русском и украинском языках (он был внебрачным сыном русского помещика от крепостной украинки).

В советское время работы Н. Костомарова почти не издавались (в 1922 году мизерным тиражом вышла его «Автобиография», чуть позже был переиздан роман «Кудеяр», посвященный эпохе Ивана Грозного). Причины? Возможно, свою роль сыграл ярлык «украинского националиста», прилепленный к Н. Костомарову еще в дореволюционные времена. Костомаров, между прочим, по политическому обвинению отсидел год в Петропавловской крепости, а его «национализм» выражался в основном в профессиональном интересе историка к антиправительственным бунтам и восстаниям, причем не только на Украине, но и в России.

Художественное наследие историка не систематизировано. Этим можно объяснить то, что «Скотский бунт» нельзя обнаружить в скудных библиографиях немногих статей и одной-двух малотиражных книг, посвященных Костомарову. Не упоминается Костомаров и в изданной в 1986 году хрестоматии «Русская литературная утопия», собравшей произведения многих малоизвестных писателей, работавших в этом жанре. Не встретить имени Костомарова и в фундаментальных трудах, посвященных утопии и антиутопии, и выходящих за рубежом.

И для Костомарова, и для Оруэлла «бунт животных» — метафора народной революции. Костомаров проанализировал — и в блестящей литературной форме — один из возможных исходов такой революции — ее крах при отсутствии организационного и интеллектуального начала. Оруэлл под впечатлением актуальных событий первой половины XX века рассмотрел другой вариант — перерождение революционного режима. Но и эта линия была намечена в очерке Костомарова. Она прямо связывалась с поведением тех, кого и русский историк, и английский писатель вывели под именем «свиней».

С достаточной уверенностью можно предположить, что идейно оба эти произведения, как и вообще современная антиутопия, восходят к знаменитому роману Федора Достоевского «Бесы», опубликованному в 1871-1872 гг. и направленному против мелкобуржуазно-террористических рецептов необходимости совершенствования общества. Политически же очерк Костомарова, по мнению, например, советского социолога культуры Александра Мидлера, связан с осуждением методов деятельности русской революционной партии «Народная воля», объявившей в 1879 году (именно этой датой помечены события, описываемые Костомаровым) о своей программе: политический переворот с целью передачи власти народу, а метод подготовки к перевороту — террор.

Советский специалист по футурологии и антиутопической литературе Эдвард Араб-оглы отмечает, что Оруэлл опасался, что его антиутопии будут использоваться против социализма. Это, к сожалению, и случилось. Сравнение сказки Оруэлла с очерком Костомарова особо оттеняет именно гуманизм, а не кажущуюся антиреволюционность обоих произведений.

Характерно, что очерк Костомарова в первый и, судя по всему, в последний раз был опубликован в России в 1917 году (на факт этой публикации мое внимание обратил московский библиофил Игорь Захаров) — после февральской революции.

Наиболее интересным, безусловно, является совпадение литературной метафоры — бунт животных — народный бунт, — использованной и Костомаровым, и Оруэллом в столь развернутой форме. Скорее всего здесь сыграли свою роль не только общеевропейская культурная традиция (идущая, например, через свифтово путешествие Гулливера в страну гуингмов), но и какие-то совпадения в психологии обоих писателей, в их жизненном пути.

Но, может быть, Костомаров и Оруэлл пришли к одной метафоре просто потому, что оба были гуманистами, оба понимали, что высокая идея справедливости не должна попадать в нечистые руки людей, движимых темными инстинктами.

1988 г.

_____

1) Видимо имеется в виду Джордж Оруэлл: «Скотный двор», Перевод: Илан Полоцк, журнал «Родник», Рига, номера 3-6, 1988 г. [обратно]

2) ... Это произведение, изданное всего один раз ... — Издательство «Алгоритм» (ООО «Алгоритм-Книга») переиздало «Скотской бунт» в 2002 году; тираж: 3 000 экземпляров. [обратно]

3) Написан «Скотный двор» в 1943-44 гг. а 1945 г. — год первой публикации что, наверно и имелось в виду. [обратно]

... Но, может быть, Костомаров и Оруэлл пришли к одной метафоре просто потому, что оба были гуманистами ... — Они безусловно были гуманистами и каждый из них был мыслителем и писателем с большой буквой но... Оруэлл точно был знаком с работой Николая Ивановича и тут сомнения не должно быть. Очерк Костомарова ему или пересказал Глеб Струве (или Мария Кригер — они же о Костомарове знали) или кто ни будь из его советских друзей (был же там в Париже яркий персонаж Борис... в Испании у него тоже были всякие знакомые...).

Комментарии и примечания: О. Даг

КОНЕЦ

kluven

(no subject)

Николай Иванович Костомаров

Скотской бунт

(ПИСЬМО МАЛОРОССИЙСКОГО ПОМЕЩИКА К СВОЕМУ ПЕТЕРБУРГСКОМУ ПРИЯТЕЛЮ).

(*) Впервые опубликовано в журнале «Нива», 1917 г., № 34-37. Рукопись эта найдена при разборе бумаг покойного Николая Ивановича Костомарова и печатается с разрешения Литературного Фонда, которому принадлежит право собственности на все сочинения нашего знаменитого историка.

У нас происходили необыкновенные события, до того необыкновенные, что, если б я не видал их собственными глазами, то ни за что не поверил бы, услышавши об них от кого бы то ни было, или прочитав где-нибудь. События совершенно невероятные. Бунт, восстание, революция!

Вы думаете, что это какое-то неповиновение подчиненных или подначальных против своих властей. Точно так. Это бунт не то что подчиненных, а подневольных, только не людей, а скотов и домашних животных. Мы привыкли считать всех животных существами бессловесными, а потому и неразумными. Под углом человеческого воззрения оно кажется логичным: не умеют говорить, как мы говорим между собой, стало быть, и не думают и ничего не разумеют!

Но так ли это на самом деле? Мы не можем объясняться с ними и оттого считаем их неразумными и бессловесными, а на самом деле выходит, как пообсудим хорошенько, что мы сами не разумеем их языка. Ведь ученые доказывают, что название «немец» значит немой, и эта кличка дана славянами народам тевтонского племени оттого, что славяне не понимали речи этих народов. Точно так же произошло и здесь.

В последнее время наука начала открывать, что у животных, которых мы, по нашему легкомыслию, честим бессловесными и неразумными, есть свой способ передавать впечатления — свой собственный язык, не похожий на наш, человеческий. Об этом уже писано было много. Мы, живучи в хуторской глуши, не читаем таких сочинений, слышим только, что есть они где-то в Европе; зато у нас найдутся такие мудрецы, которые получше европейских ученых ознакомились со способами, какими скоты выражают свои мысли.

И в нашем хуторе есть такой мудрец. Зовут его Омелько. Удивительный, я вам скажу, человек! Никаких книг он не читал, да и грамоте не учился, а знает в совершенстве языки и наречия всех домашних животных: и волов, и лошадей, и овец, и свиней, и даже кур и гусей! И как он, подумаете, мог этому всему научиться, когда ни у вас, ни у нас и нигде нет ни грамматик, ни словарей скотских наречий!

Все постиг Омелько, благодаря своим необычным способностям, без всяких руководств, вооружась единственно продолжительною, упорною наблюдательностью над скотскими нравами и бытом.

Омелько находится при скотах от малых ногтей, уже более сорока лет. Таких у нас в Малороссии немало, но никто не достиг и четверти тех познаний, какими обладает Омелько. Он до того усвоил язык скотов, что стоит только волу замычать, овце заблеять, свинье захрюкать, — и Омелько сейчас вам скажет, что животное хочет выразить. Этот единственный в своем роде знаток скотской природы ни за что не соглашается с теми, которые допускают в скотах присутствие умственных способностей только в слабой степени в сравнении с человеческими. Омелько уверяет, что скоты показывают ума не меньше, как человек, а иногда даже и больше. Сколько раз, бывало, замечал по этому поводу Омелько: «поедешь ночью, дорогу плохо знаешь и собьешься, ищешь-ищешь, не находишь; тогда коню своему дай волю, он сам лучше найдет дорогу и привезет тебя, куда нужно».

И с волами такое бывает: пасут мальчишки волов, да заиграют или заспят, а волов растеряют; плачут потом, бедные, а волы — сами без пастухов домой прибредут. Один раз пономарь, приезжавший из нашего прихода, что за семь верст, стал рассказывать про Валаама и его ослицу, которую для удобопонятливости переименовал в кобылу. Омелько, слушая, сказал: «нет ничего мудреного: значит, лошадиный язык понимал. Дело возможное. И мне бы, может быть, кобыла такое сказала». Многое, очень многое сообщал нам Омелько из своих многолетних опытов обращения со скотами разных пород, объясняя странное событие, о котором мы сейчас расскажем.

Еще с весны 1879 года у меня в имении между скотами разных наименований начали показываться признаки сопротивления и непокорства, возник дух какого-то революционного движения, направленного против власти человеческой, освещенной веками и преданиями.

По замечанию Омелька, первые симптомы такого направления появились у бугаев, которые везде с незапамятных времен отличались склонностью к своеволию, почему нередко человек принужден был прибегать к строгим, иногда жестоким, мерам для их обуздания. У нас в имении был такой бугай, что его боялись пускать со стадом в поле, держали в постоянно запертом загоне, а когда водили на водопой, то не иначе, как с цепями на ногах и с деревянным зонтиком, устроенным над глазами, для того, чтобы не дать ему ничего видеть на пути перед собою; иначе он был так свиреп, что на каждого встречного бросится и поднимет его на рога ни за что ни про что. Несколько раз думал было я убить его, но каждый раз спасал ему жизнь Омелько, уверяя, что этот бугай обладает такими великими достоинствами, присущими его бычачьей натуре, что потерю его нелегко заменить будет другим бугаем.

По настоянию Омелька я решил оставить его в живых, но с тем, чтобы взяты были самые строгие меры предосторожности, чтоб этот буян не наделал кому-нибудь непоправимой беды. Бывало, когда ведут его, то деревенские мальчишки, заслышавши еще издали его страшный рев, разбегались в разные стороны, чтоб не попасться навстречу свирепому животному. Все мы думали, что только скотская прыть и тоска от нескончаемой неволи делали его таким свирепым, но Омелько, руководствуясь своим знанием скотских наречий, подметил, что рев нашего бугая выражал нечто поважнее: агитацию к мятежу и неповиновению.

У бугаев, по соображениям Омелька, бывают такие качества, какие встречаются у некоторых особей из нашего брата-человека: у них какая-то постоянная неукротимая страсть волновать без всякой прямой цели, смута для смуты, мятеж для мятежа, драка для драки; спокойствие им приедается, от порядка их тошнит, им хочется, чтоб вокруг них все бурлило, все шумело; при этом их восхищает сознание, что все это наделано не кем другими, а ими. Таких существ можно найти, как мы сказали, между людьми; есть они и между скотами. Таким был и наш бугай, и от него-то, всескотного агитатора, пошло начало ужасного восстания, о котором идет речь. Стоя постоянно в своем загоне в грустном одиночестве, наш бугай ревел беспрестанно и днем, и ночью, и Омелько, великий знаток бычачьего языка, услышал в этом реве такие проклятия всему роду человеческому, каких не выдумал бы сам Шекспир для своего Тимона Афинского; когда же сходились ввечеру в загон с пастбищ волы и коровы, бугай заводил вечерние беседы со своим рогатым братством, и тут-то удалось ему посеять между товарищами по породе первые семена преступного вольнодумства. Омелько за свою долголетнюю службу возведен был в сан главноуправляющего всей скотской областью, и в его ведомстве были уже не только волы и коровы, но и овцы, и козы, и лошади, и свиньи. Само собой разумеется, что, на высоте своего министерского достоинства, при многочисленных и разнообразных занятиях, ему невозможно было быть часто близким свидетелем таких возмутительных бесед и потому тотчас принять первоначальные предупредительные меры, — то была обязанность низших должностных лиц.

Но при глубоком знакомстве со скотской речью и со скотскими нравами Омельку было достаточно раза два-три зайти в загон, где помещался рогатый скот, чтобы по некоторым подмеченным чертам впоследствии, когда произошел взрыв мятежа, тотчас узнать, откуда истекал он в самом начале. К сожалению, замечу я, Омелько отличался чрезвычайной кротостью и мягкостью в системе управления и снисходительно относился к тому, против чего бы, как показали последствия, следовало тогда еще прибегнуть к самым крутым способам искоренения зла в самом зародыше. Не один раз до ушей Омелька, входившего на короткое время неожиданно в загон, долетали возмутительные выходки бугая, но Омелько смотрел на них, как на заблуждения молодости и неопытности. Речи же, произносимые бугаем на таких митингах, были в переводе на человеческий язык такого смысла:

— Братья-волы, сестры и жены-коровы! Почтенные скоты, достойные лучшей участи, чем та, которую вы несете по воле неведомой судьбы, отдавшей вас в рабство тирану-человеку! Долго, — так долго, что не нашей скотской памяти прикинуть, как долго, — пьете вы ушат бедствий и допить его до дна не можете!

Пользуясь превосходством своего ума перед нашим, коварный тиран поработил нас, малоумных, и довел до того, что мы потеряли достоинство живых существ и стали как бы немыслящими орудиями для удовлетворения его прихотей. Доят люди наших матерей и жен, лишая молока наших малюток-телят, и чего-то не выделывают они из нашего коровьего молока! А ведь это молоко — наше достояние, а не человеческое! Пусть бы люди, вместо наших коров, своих баб доили, так нет: свое, видно, им не так хорошо, наше, коровье, вкуснее! Но это бы еще ничего. Мы, скоты, народ добросердечный, дозволили бы себя доить, лишь бы чего хуже с нами не делали. Так нет же; посмотрите, куда деваются бедные телята. Положат бедняжек-малюток на воз, свяжут им ножки и везут! А куда их везут? На зарез везут бедненьких малюток, оторванных от материнских сосцев! Алчному тирану понравилось их мясо, да еще как! За лучшее себе кушанье он его считает! А со взрослыми братьями нашими что тиран выделывает?

Collapse )