June 26th, 2017

kluven

"в Петербурге (так назывался тогда Ленинград)"


Понадобилось кое-что посмотреть в издании Истпарта за 1925 год.

Открываю; в предисловии написанном Ольминским в первой же строчке стоит фраза: "В настоящее издание входит социал-демократическая газета [...] издававшаяся в Петербурге (так назывался тогда Ленинград)". "Тогда" -- это в 1905 году.

Застываю над ней с удивлением: к кому может быть обращено сие примечание?

Издание расчитано на необщую аудиторию, читатель явно и без подсказок будет знать, "как тогда назывался Ленинград".
Да хоть бы и общую: город переименовали год назад, прежнее название не только что всем известно, но скорее всего в обиходе и более живое, чем нововедённое. Люди, небось, ходят на Владимирский, а не проспект Нахимсона; и на Невский, а не на 25 октября.

Наконец доходит: авторы издания, очевидно, считали его "обращённым в будущее" и расчитанным на потомков, которые в конструкции уже не должны были помнить "как тогда назывался Ленинград".

* * *

P.S. Оттуда же, специально для старины Галковского, привет от "Детства Тёмы":

"К финансированию нами был привлечен известный в то время беллетрист Н. Гарин, который тогда сочувствовал нашей Партии и дал некоторые суммы на постановку газеты." (Воспоминания Красина).

Как бы не оказалось, что легче перечислить тех, кто в 1905-1906 не давал, чем тех, кто давал.
Фольк-история, конечно, скажет, что Красин занёс Гарину.
kluven

Вл. Набоков [старший] в "Праве" (1905):


«Последние события показывают, какая колоссальная опасность угрожает русскому обществу. Всколыхнувшееся море опустошительными волнами перекинулось через берег; бесчинства черных сотен и хулиганов превзошли в три дня все, что история последних десятилетий дала ужасного, кровавого. И ополчаясь против этого стихийного террора, все левые партии должны сплотиться, предоставив правым броситься в объятия реакции. Мы знаем, что такая реакция не может быть долговременной, дни ее сразу окажутся сочтенными. Но мы содрогаемся при мысли о тех потоках крови, которые эта реакция прольет по всей русской земле, о той массе новых жертв, которые будут принесены на алтарь освобождения России. Раскол между нами и стоящими влево мы бы считали поэтому не только политической ошибкой, но и историческим преступлением.»

* * *

РУССКОМУ РАБОЧЕМУ

Рабочий, только на тебя
Надежда всей России.
Тяжелый молот пал, дробя
Оплоты крепостные.
Тот молот — твой. Пою тебя
Во имя всей России!
Ты знал нужду, ты знаешь труд,
Ты слишком знаешь голод.
Но ты восстал. С тобой идут
Все те, кто сердцем молод.
Будь тверд, яви еще свой суд,
Острог не весь расколот.
Тебя желают обмануть,
Опять, опять и снова.
Но ты нам всем наметил путь,
Дал всем свободу слова.
Так в бой со тьмой, и грудь на грудь,
То — зов Сторожевого.
Сторожевой средь темноты,
Сторожевой средь ночи —
Лишь ты, бесстрашно - смелый, ты,
Твои нам светят очи.
Осуществятся все мечты,
Ты победишь, Рабочий!

К. Бальмонт.

* * *

Огромные коридоры университета.
Живая цепь студентов разделяет движущуюся массу толпы на два встречных потока.
Аудитории полны. Через потускневшие от жары стекла видны возбужденные лица. Вспыхивают единодушные возгласы, крики "ура“, аплодисменты.
Актовый зал весь движется и гудит.
Стоят тесно, прижавшись плечом к плечу. Солдат, дама в белых перчатках, студент, рабочий, офицер, чиновник с кокардой, женщина в платке, матрос. Все вместе, все слушают, все одинаково вспыхивают от тех слов — искр, которые бросают с высокой эстрады всё новые и новые ораторы.
— Тише! Товарищ - офицер будет говорить.
— Ура-а-а! — приветствует заявление восторженная публика. Громче всех кричит верзила — гвардейский солдат, с добродушным детским лицом. — Ур-а-а!
Офицер говорит от союза военных, об их солидарности с народом.
Каждое его слово ловится, повторяется, передается через двери тем, кто не попал, не услышал.
Офицера сменяет другой офицер. В одной из аудиторий устраивается митинг для военных.

* * *

На площади перед университетом грандиозный митинг.
Ораторы говорят с эстрады.
Освещенные окна тускло озаряют темную густую человеческую массу. Она тихо рокочет и копошится, то сливаясь густым ядром, то расползаясь, словно расплескиваясь вширь.
Здесь уже нет такой тесной связи между ораторами и слушателями.
Простор неба, свобода движений, возможность обменяться словом с соседями ослабляют напряженность цепи внимания.
Меняются места, ведутся вполголоса беседы.
Какой-то господин подошел к булочнику с корзиной на спине.
— Что, булочник, и ты пришел послушать?
— Да, вот хотелось и мне узнать, что у нас такое делается.
— Конституция, голубчик, — свобода, значит.
— Свобода?
— Ну да. Свобода слова, печати, собраний... Понимаешь, можешь собираться, если захочешь.
— А еще что? — любопытствует булочник.
— Еще? Как бы это тебе объяснить получше? Ну — свобода союзов... Объясни ему, Мари, — обращается господин за помощью к подошедшей жене.
— Мне трудно, — отказывается жена, — il ne comprend pas.
— Бородатое лицо булочника вдруг разъехалось в лукавую улыбку.
— Вот вы насчет печати изволили сказать. Стало быть так-с. А то уж мы боялись — не нарочно ли эту статью в манифесте-то пропустили.
— Каково! Каково! — подтолкнул господин локтем жену. — Ты слышала?
— А потом еще выражали у нас надежду, — с самым невинным видом продолжает булочник, — надежду на учреждение социал-демократической республики.
— Что-о?
У господина поднялись брови и въехали под котелок.
— Что-о? Что ты выговорил! Да откуда ты это?...
— Вот так булочник, — сказал рядом студент. — Я думал — у него в голове выборгский крендель, а он, изволите ли видеть — социал-демократическая республика. И выговорил-то как — так и отчеканил. Проще чем сайка с маком... Ловко!...
— Что же это такое? — не могла прийти в себя дама.— Тетя Лиза еще сегодня за завтраком вместо "конституция" говорила "контрибуция", а тут вдруг булочник...
На балкон выходит новый оратор.
Толстый чиновник с кокардой на бархатном околыше внимательно слушал несколько минут и вдруг рассердился.
— Чорт знает что такое? Товарищ-товарищ, товарищ-товарищ, — ничего не поймешь.
— Правильно изволили заметить, господин, — поддерживал его рабочий. — Вам этот разговор очень трудно понимать, непривычка-с. Вам нужно: "мерзавец", раз-два — да и в ухо. Это разговор — ясный. Его легко понимать.

* * *

Мимо Исаакиевского собора движется бесконечная процессия.
— Идут! Идут! — кричат друг другу извозчики.
Останавливают лошадей, снимают шапки. Идут.
Их пение, смягченное черными ночными туманами, звучит, как таинственно-вдохновенная молитва.
В зыбком свете редких фонарей колышатся их знамена длинными, прямыми, темными полотнищами. Они сбросили свой дневной алый радостный цвет и спокойные, могучие, ведут за собой свой народ, свое великое воинство, вперед, через черную ночь, к новому рассвету, в новую жизнь.

Тэффи
kluven

польские революционеры


"Новая Жизнь" (РСДРП), 1905, №3 (29 октября)

ИЗБИЕНИЕ МЛАДЕНЦЕВ

Признанная манифестом "неприкосновенность" личности находит себе прекрасное подтверждение в образе действий блюстителей порядка гор. Варшавы. Так, 20 октября чины полиции, пользуясь любезными услугами воинских частей, произвели дикое избиение опасных для государства преступников. Приводим список убитых и раненых в славном деле нашей славной армии и обращаем внимание читателей на возраст пострадавших: Ранены:

Шлема Федер, кожевник 19 лет.
Андрей Радзшевский, ст. пол. инст. 18 лет.
Болеслав Зогурский, ст. пол. инст. 21 год.
Йозеф Витковский, уч. 11 гимн., 13 лет.
Станислав Штанде (мать убита), 7 лет.
Иосек Вейнберг, 12 лет.
Хаим Вайнштейн, 12 л.

Убиты:

Станислава Здунковска, 16 лет.
Бронислава Смиетановска, 18 лет.
Неизвестная еврейка, около 18 лет.
Верек Амбарас, 15 лет (убит в 3 ч. дня патрулем на Королевской улице).
Мария Голенбовска, 16 лет.
Шмуль Надер, 18 лет.
Перин Боров, 18 лет.
Абрам Винчик, 14 лет.
Янкель Воловскура, 16 лет.
Шимон Бринка, 14 лет.
Лейзор Люксенбург, 16 лет.
Хаскель Ферштейн, 16 лет.
Шлема Желиховер, 13 лет.
Израиль Бран, 19 лет.
Вениамин Рабинович, 20 лет.
Хаим Вахольдер, 14 лет.
Иошуа Зельцер, 14 лет.
Иохер Флашенберг, 17 лет.
Малке Клепфиш, 16 лет.
Гецель Школьник, 17 лет.
Исаак Эдельман, 15 лет.
Петр Винченко (православн.), 17 лет.
Георгий Мелцлер (учен. V гимн., сын жандарм, полк.), 17 лет.
kluven

занашувашу


"В Совете Рабочих Депутатов"
"Новая Жизнь (РСДРП), 1905 №6 (2 ноября)


«Заседание открылось речами польской делегации.»

«"Польский пролетариат, — говорили они, — имеет те же задачи, что и русский, он борется вместе с ним за демократическую свободу и за социализм. И вот правительство стремится поселить рознь между двумя народами и для этого прибегает, как всегда, к самым низким средствам. Оно пронизывает ложью свои сообщения, говоря в них, что польский народ стремится к отторжению от России. Это неправда, польский пролетариат требует лишь автономии. Он хочет, чтобы местные дела решались не из далекого чуждого Петербурга, а выборными от польского народа. Русские рабочие должны поддержать польских в их стремлениях, должны протестовать против военного положения в Польше, так как рабочий класс не может мириться ни с каким национальным гнетом".»

«Речи товарищей-поляков были покрыты громом рукоплесканий.»

* * *

«В конце блестящую речь сказал товарищ Абрам.»

(№6, стр. 17)
kluven

Особенности редакторской политики

Originally posted by tor85 at Особенности редакторской политики
Оригинал взят у yadocent в Из ранней библиографии С.Алексиевич (удалено из википузии)

1971
Алексиевич С. И нету высших здесь наград... [О председателе колхоза «Родина» Новогрудского района В.М.Добруке] // Знамя юности. 1971. 3 февр.
Алексиевич С., Черненкова Г. Здесь Купалы песня родилась // Сельская газета. 1971. 16 февр.
1973
Алексиевич С. Памятник. [Рассказ] // Знамя юности. 1973. 27 февр.
Алексиевич С. [Рецензия на книгу: Соловейчик С. Час ученичества. М.: Дет. лит., 1972] // Советская Белоруссия. 1973. 2 июня.
Алексиевич С. Сердце за сердце. [Об учительнице березовской школы №1 А.И.Крупкевич] // Заря. 1973. 23 июня.
Брыль Я. «Узнать друг друга». [К открытию VI Республиканского семинара творч. науч. молодежи в Минске. Интервью с писателем Я.Брылем записала С.Алексиевич] // Знамя юности. 1973. 6 сент.

1974
Алексиевич С. Видеть сердцем [Рецензия на кн.: Мацяш Н. I. Удзячнасць. Вершы i паэма Мн., 1973] // Знамя юности. 1974. 23 мая.
Алексиевич С. Все будни — праздники. [О достижениях хлеборобов колхоза им. Калинина Пинского района] // Сельская газета. 1974. 13 июня.
1975
Алексиевич С. «Дочь моя, Мария...» [О связной партизанского отряда им. Петракова бригады Рокоссовского М.И.Ясюкевич] // Сельская газета. 1975. 15 мая.
Алексиевич С. «...В солнцем заколдованном саду» // Знамя юности. 1975. 26 авг.
Алексиевич С. Чудесное беспокойство. [О доярке совхоза «Корелачи» Корельского района Т.В.Чубрик] // Сельская газета. 1975. 13 сент.
Алексиевич С. Наследники. [О месте человека в жизни]. (Лит. очерк) // Сельская газета. 1975. 23, 24 дек.
1976
Алексиевич С. Колосья с ее поля. [О главном агрономе колхоза им. Ленина Шарковщинского района Л.Т.Ботвиненок] // Сельская газета. 1976. 10 окт.
1977
Алексиевич С. Ромашки спрятались... [К вопросу заготовки лекарственного сырья] // Неман. 1977. № 3. С. 178-184.
Алексиевич С. Ефимов дом [К вопросу о переустройстве деревни] // Неман. 1977. № 7. С. 135-145.
Алексиевич С. Меч и пламя революции (О Ф.Э.Дзержинском) // Неман. 1977. № 9. С. 130-135.
1978
Алексиевич С. Про то, как Катерина в город ездила // Неман. 1978. № 1. С. 142-153.
Алексиевич С. Есть такая молодость (про большевика П.Ф.Ревинского из Бобруйска) // Неман. 1978. № ?.
Алексиевич С. «Ваш старый товарищ...» (о письмах старой большевички В.М.Денисовой из Свислочи) // Неман. 1978. № 5. С. 119-122.
1979
Алексиевич С. По Волге [Страницы истории Родины на Волжской земле] // Неман. 1979. № 2. С. 126-134.
Витка В. И все мы вместе...: [Беседа с писателем о проблемах эстет. воспитания детей и подростков / Записала С. Алексиевич] // Советская Белоруссия. 1979. 20 сент.
«Только вперед — только на линию огня!..»: К 75-летию со дня рождения Н. Островского. [Статьи / Публ. подгот. Д. Маслов]. Обаяние борьбы / С. Алексиевич. // Знамя юности. 1979. 28 сент.
Алексиевич С. Молдавские уроки [О развитии животноводства в Криулянском районе] // Сельская газета. 1979. 3, 4 окт.
1980
Алексиевич С. Бабы // Неман. 1980. № ?.
1982
Алексиевич С. Восточный узор [к 60-летию СССР. Народные праздники и обряды, художественные ремесла Таджикистана] // Неман. 1982. № 3. С. 112-118.
Алексиевич С. Поэма жизни [К биографии Я.Коласа] // Неман. 1982. № 10. С. 111-117.
виа simankov

При попытке вставить этот текст в педивикию, очередной админ-википедик по кличке «El-chupanebrej» в течении 3 минут немедленно стер его, забанил меня и заблокировал персоналию А. от правок.
kluven

культуры народов СССР, ч. 2


Об этом джайляу, о счастьи для нас,
Поведали миру Энгельс и Маркс.
Собрал караван туда Ленин в поход,
И Сталин его ведет.

Он гений и житель народной души,
Он самый испытанный из кош-басши,
Он знает звезду, что рубином цветет
И прямо в джайляу ведет.
Людей он в халаты из шелка одел,
Для всех отыскал он счастливый удел.

И счастлив и радостен каждый близнец:
Их мать — Конституция, Сталин — отец.
Их Сталин лелеет, растит и ведет,
Великое братство народов цветет.

Батыр Каганович, здоровьем цвети!
Провел ты для нас через степи пути,
Ты крикнул земле, покориться веля —
И недра раскрыла земля

Будь счастлив ты, Молотов-славный батыр!
Декретам твоим удивляется мир,
Собрал воедино ты в сталинский план
Все силы, чем жив караван.

Калинин-батыр, будь здоровьем богат!
Храните - сказал ты - телят и ягнят:
Растут табуны и тучнеют стада,
Ушла из кибиток беда!

Батыр Микоян! Ты баранину, рис,
Душистые яблоки, сыр и кумыс
Даешь каравану. И свеж и румян
Здоровьем цветет караван.

Любимый батыр мой Ежов! Ты развей,
Как прах, всех фаланг, скорпионов и змей,
Храни ты от хищных зверей караван
И в темную ночь и в туман!
Так Сталин сказал тебе, краток и прост.
Ты выкурил змей из поганых их гнезд,
Хранишь ты и ночью и днем караван,
Ежов, зоркоглазый кыран!

Пусть солнечный Сталин, избранник всех стран,
И дальше ведет наш большой караван,
Туда, где мечты поколений слились —
В джайляу веков — коммунизм!

* * *

Ко времени Октябрьской революции 1917 года Джамбул был уже 70-летним стариком, давно не бравшим в руки домбры. Но, со слов акына, началось его духовное перерождение и творческий подъём. «Всё великое и прекрасное в нашу эпоху раскрывается через образ Сталина», — говорил Джамбул.

* * *

Леонид Зоншайн
"Сталинский Гомер Прутков"

Историю эту рассказал мне мой двоюродный брат, Иосиф Вайнштейн, бывший в начале 70-х очень известным киевским журналистом. В США он эмигрировал в 1978 году, а в 1996-м, за три года до его внезапной смерти, мы сидели у него на кухне в городе Файэрлон, штат Нью-Джерси, пили водку, закусывая солеными огурцами, и беседовали. Я буквально накануне приехал в Америку и поэтому мысли мои часто улетали в сторону. Тем не менее момент, когда разговор вдруг коснулся великого казахского акына, я запомнил. К сожалению, я не записал ни имен, ни подробностей, ни дат, но суть того, о чем мне рассказал Йоська, не забыл.

Дело происходило в конце шестидесятых, в Крыму, в санатории. Там мой брат случайно познакомился со слепым стариком, отсидевшим в свое время по полной программе на Колыме. В прошлой своей жизни старик был литератором, членом Союза писателей Казахстана. Как известно, в тридцатые годы костяк любого национального писательского союза составляли бойкие молодые люди, как правило, еврейского происхождения. Никакими другими языками, кроме русского, они не владели. Да и тем – с трудом. “Нацмены” в этих союзах были представлены очень редкими образованными экземплярами, и берегли их как зеницу ока. В некоторых восточных республиках и письменности-то, как таковой, не существовало, поэтому ее приходилось создавать с нуля.

И вот в тридцать шестом году группа из четырех молодых писателей получила задание от редакции центральной алма-атинской газеты подготовить для печати перевод из произведений какого-нибудь современного казахского поэта. Газетой, в свою очередь, было получено указание ЦК партии Казахстана. По всему СССР тогда цвел культ личности, и местные власти соревновались друг с другом в славословиях. Молодые писатели честно приступили к поискам.

Через три недели, отчаявшись найти в степях что-либо приличное, но будучи людьми предприимчивыми, они заперлись в редакционной каморке и за один вечер сотворили мифического поэта, назвав его Джамбулом.

Первое же стихотворение Джамбула, опубликованное в местной прессе, вызвало бурю ликования у всех причастных к событию – от критиков до членов ЦК. Свежесть образов и восточная пышность сравнений восходящей литзвезды выгодно отличались от сухих метафор выдохшихся к тому времени и частично уже подрасстрелянных столичных литераторов. Родился великий казахский поэт. Переводчики получили небывало высокие гонорары.

Тут уж стихи и поэмы народного поэта посыпались, как из рога изобилия. Любое издание считало за счастье напечатать их. В то время еще не известен был возраст акына. Его считали человеком скорее средних лет, поскольку профессиональное владение ремеслом у Джамбула удачно сочеталось с несомненной политической зрелостью. Переводчики наслаждались неожиданно свалившимся с неба благосостоянием. Бум докатился до столицы. И после того, как “Известия” напечатали очередной джамбуловский опус, посвященный, конечно же, вождю и учителю, грянул гром.

Последовало правительственное указание найти, привезти и представить акына пред высочайшие очи для вручения награды и личного знакомства. Срок – неделя. Когда после истерик на всех уровнях руководства, а затем допросов в НКВД злосчастных переводчиков стало абсолютно ясно, что Джамбула в природе не существует, в республике началась паника.

Наконец, за два дня до конца срока в одном из глухих, богом забытых аулов был найден подходящий старик. Старик был и в самом деле акын, ни слова по-русски не понимал, и сколько ему лет, знал приблизительно. Фамилия его была Джарбаев. По всем подсчетам выходило, что никак не меньше девяноста. Договорились считать годом его рождения 1846-й и быстро присвоили ему имя Джамбул. В органах даже обрадовались, поскольку было ясно, что долго старик не протянет, а там и всей некрасивой истории конец.

Задача была разъяснена акыну и всей его многочисленной родне с большевистской убедительностью.
Переведчиков временно выпустили под надзор НКВД с тем, чтобы они перевели раннее, еще дореволюционное творчество поэта. Что они и сделали с удивительной быстротой и качеством – теперь-то они работали уже не за славу и деньги. Дальнейшее, в общем, известно. Седобородый акын приглянулся диктатору, был обласкан, награжден впоследствии Сталинской премией, в качестве народного депутата заседал на собраниях Верховного Совета Казахской ССР, во время войны писал патриотические стихи и поэмы, чем чрезвычайно поднимал боевой дух советских солдат. В 45-м году он умер своей смертью, вслед за чем все четверо переводчиков были мгновенно посажены. Лишь один из них выжил, возможно, лишь для того, чтобы успеть рассказать свою историю Иосифу Вайнштейну.

Остальное – молчание.

* * *

Существует версия, что стихи за Джамбула писали русские поэты, официально числившиеся переводчиками; подобные слухи ходили упорно и отражены, например, в апокрифических мемуарах Д. Д. Шостаковича[4].

Поэт А. И. Алдан-Семёнов утверждал, что Джамбула «создал» именно он, когда в 1934 году получил задание от партии найти какого-нибудь акына. Джамбул был найден им по рекомендации председателя колхоза; критерием выбора была бедность и множество детей и внуков. Стихи за него писал Алдан-Семёнов, после же его ареста в дело включились другие «переводчики»[5]. В их числе, как утверждается, был Марк Тарловский[6], который числится переводчиком большинства военных стихов Жамбыла, включая «Ленинградцы, дети мои»[7].

Согласно сведениям, собранным казахстанским журналистом Ерболом Курманбаевым, авторами стихов, приписываемых Джамбулу, были казахские поэты, приставленные к нему под видом литературных секретарей.
Согласно Курманбаеву, Джамбул «был, по многим свидетельствам, акыном своего рода шапрашты, но до 1936 года никаких известий о его величии не было». В 1936 году нарком народного просвещения Казахстана Темирбек Жургенов вызвал к себе поэта Абдильду Тажибаева и сказал, что первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Мирзоян звонил из Парижа. «У казахов много акынов, — сказал Мирзоян. — Давайте найдём к первой декаде Казахстана в Москве такого же старого, как Сулейман Стальский (дагестанский поэт), акына». Тажибаев отыскал Джамбула, привез его к себе домой в Алма-Ату и представил в ЦК. Он же стал у Джамбула первым по времени секретарём и опубликовал под его именем стихи «Туған елім» («Моя Родина»), переведённые на русский язык поэтом Павлом Кузнецовым (который затем несколько лет переводил Джамбула) и опубликованные в газете «Правда». Стихи понравились, после чего к Джамбулу прикрепили группу поэтов-секретарей, в обязанности которых входило записывать его творения.

За Тажибаевым последовал Калмакан Абдыкадыров, переводчик на казахский язык сказок «1001 ночь». С 1938 по 1942 годы за Джамбулом стихи записывал Таир Жароков, с 1942 года до конца жизни Джамбула — Гали Орманов[8]. Согласно Е. Витковскому и В. Резвому, Марк Тарловский был главным штатным «переводчиком» и русским секретарём Джамбула с 1941 года по 1 октября 1943 года.[7]

* * *

Предыдущая серия:

http://oboguev.livejournal.com/820621.html
http://kosarex.livejournal.com/2540892.html
kluven

Ольшанский в ФБ

Можно царапать гвоздем по стеклу, можно включать дрель в семь утра, а можно рассказывать удивительные истории про так называемую "молодежь", у которой, мол, "нет будущего в этой стране", которую "не хотят услышать взрослые", и поэтому она вот-вот устроит что-то грандиозное.
Не устроит.

Да и сами эти истории - в тысячный раз - слушать уже немножко неудобно.

Для начала, молодому человеку вообще вредно быть "молодежью" - гордиться своим возрастом, носить его, возраст, как знамя. И уж тем более вредно, когда вокруг него танцуют политические жулики, надеясь пробить его молодостью - как бревном - какую-нибудь закрытую дверь. А полезно - тянуться к старшим, подражать старшим, восхищаться старшими, стесняясь своих юных лет. Это, знаете ли, развивает.

Далее, этой самой "молодежи" - в России мало. Если посмотреть на банальный график рождаемости, то сразу видно, что количество родившихся за год детей, дойдя до своего пика в 1987-м (нынешние тридцатилетние), дальше поехало вниз-вниз-вниз, пока не спустилось до нижнего предела в 1999-м (привет, нынешние восемнадцать), после чего стало медленно, в час по чайной ложке, восстанавливаться. Так что нынешние предпенсионные либералы могут сказать спасибо любимым девяностым за то, что теперь у них почти нет демографического актива.

Далее, важно и то, что с революционной точки зрения люди сейчас слишком хорошо живут. Нет, на самом-то деле живут тяжело, трудно, бедно, - но для молодежной революции этого все равно мало. Для нее нужны толпы нищих ребят - именно нищих, и желательно деревенских, полуграмотных, безработных и очень злых. Тогда получается большой бум-бум. А с хорошими мальчиками и девочками, к счастью, не получается ничего.

Далее, про "нет будущего" и "нет перспектив" - это особенно стыдная чепуха. Россия - страна, где никаких перспектив нет у человека старше 45, если он не вышел в начальники и короли своего дела, страна жесточайшего эйджизма и принудительной юности. Поэтому рассказывать нам здесь о том, что у двадцатилетнего в мегаполисе жизнь не удалась - это чистое издевательство, все равно что блондину в немецкий концлагерь идти жаловаться на жизнь.

Далее, надо понимать, что молодость у нас - кочевая. Миллионы людей старше шестнадцати, но младше тридцати едут со всей России в несколько огромных муравейников, а многие из них потом еще едут дальше, на запад. А это движение ведет к тому, что кочевники редко голосуют на любых выборах, они редко имеют собственность (она осталась у мам и бабушек в родном городе), да и вообще они мало привязаны к конкретному месту: сегодня квартира на четверых в Москве, а завтра, может, в Берлин или в Индию двинем. Никакое "будущее", даже самое барабанно-трескучее, так не создается - для него нужны люди оседлые, те, у кого дом - только здесь. Поэтому я скорее поверю в восстание пенсионеров, чем в бунт временных квартиросъемщиков.

Далее, против любых перемен работает клиповое сознание, лихорадочно мелькающие картинки в голове блоггера. По законам нынешней молодости все должно быть быстро, очень быстро, и еще быстрее: что было вчера - то давно забыто. А перемены надо стряпать медленно и терпеливо, нужно быть готовым к тому, что и в первый, и во второй, и в восьмой раз ничего не получится - как к тому было готово поколение 1980-х, привычное к сонному похмелью и тягучей пустоте на своих советских кухнях. А эти, теперешние, - просто разбегутся в поисках других развлечений.

Ну и последнее.
Как известно, в русском языке есть великое непереводимое слово - poshlost.
Как можно было бы объяснить, что оно значит - на примере молодого человека в политике?

Когда в прежние годы лимоновцев вязали на Украине, когда их сажали в Прибалтике, когда их судили в Москве, когда в Серпухове 22-летнего Червочкина забили до смерти за лимоновскую его деятельность, - это было страшно.
Но эти аресты, суды, тюрьмы и смерти не были бессмысленными. Это была русская история.
Это не была poshlost.

А когда милые, благополучные, скучающие дети играют в догонялки с полицией, а потом снимают друг друга на телефоны и скандируют про долой и позор, - дай им Бог всем и дальше жить так же весело и хорошо.
Но это она самая.
Непереводимая.

Молодость - это чудесно.
Молодость, а не "молодежь".
kluven

Ольшанский в ФБ

Все ругают писательницу Алексиевич, все смеются над ней, а мне вдруг стало ее жаль.
Нобелевская премия, всемирная слава, жизнь удалась, а ее все равно жаль.

Потому что писательница похожа на плохую советскую квартиру с низким-низким потолком.
И когда она - не думая, не сомневаясь, даже не стесняясь, - говорит, что русский язык, на котором написаны все ее книги, можно и немножко запретить, если того требует борьба с плохой империей, - ты словно бы бум! бум! - налетаешь головой на деревяшку. Читая Алексиевич, не забывайте нагибаться.

Потому что писательница похожа на экзотический африканский народ, у которого, как известно, есть своя мораль про корову: у меня корову украли - плохо, я корову украл - хорошо.
И когда она рассказывает, что "понимает мотивы" убийц, расстрелявших мирного человека у подъезда, ведь то, что говорил этот человек, "тоже вызывало ожесточение", - в ее сознании просто не умещается тот элементарный факт, что если бы речь шла о Политковской, о Немцове, и кто-то бы проявил мудрость, и "понял мотивы", и прозвучало бы это кошмарное "тоже", она бы первая закричала от ужаса, - но ведь это чужая корова, и убили совсем не того, кому положено бурно сочувствовать, - и, значит, молчит ее экзотическая мораль.

Потому что писательница похожа на инструктора отдела пропаганды и агитации райкома партии.
На трогательного, старомодного инструктора райкома, который знает все старые слова, а новых не знает - увы, не обучен он новым трюкам, - и потому он только и может, что повторять и повторять: свобода, Европа, свобода, танки, агрессор, свобода, оккупация, Европа, свобода.

А жизнь, злодейка, уходит все дальше и дальше, жизнь переворачивает и уносит мертвые пропагандистские слова из прошлого века, как ветер - пустые банки, но инструктор райкома не умеет иначе, он обречен подбирать эти банки и твердить свое, прежнее: Европа, Европа, свобода, свобода.

И нет уже никакого Нобелевского лауреата.
Только ветер - и что-то неприятно гремит.