September 4th, 2017

kluven

Порт пяти морей

Originally posted by tbv at Порт пяти морей


А позднесоветским идеологам никогда не приходило в голову, что Запад выигрывал в технологической и научной гонке просто потому что лучше кушал?

Ну, в самом элементарном смысле? Безо всех этих обычных обертонов гедонизм-аскетизм.

Красную рыбу (даже тупую горбушу) я во всё свое советское детство в глаза не видел. А в ней фосфор, а он содействует работе мозга. И это только один пример.

Никакой проблемы накормить население не было, раз уж даже в раздолбанные 90-е это получилось. И как-то без труда, без героической Продовольственной программы, о которой мне рассказывали в школе.

Программа была, а рыбы не было. И Советский Союз рухнул - как же без фосфора-то.
kluven

Обвинение

Originally posted by el_murid at Обвинение

Режиссер Алексей Учитель заявил, что в России, по его мнению, под видом религиозной формируется "террористическая организация", поддержку которой оказывает депутат Госдумы Наталья Поклонская. Режиссер считает, что протесты православных активистов против его фильма "Матильда", которые поддерживает Поклонская, являются лишь поводом для этой "террористической организации" заявить о себе. "Мы видим и их идеологов, и организаторов, боевиков … они работают не против кино, они работают против российского государства", – заявил Учитель.

Учитель, безусловно, прав. Фильм - просто повод. Но и ситуация серьезнее, чем он говорит, хотя, скорее всего, он вынужден максимально тщательно подбирать слова.

В стране мракобесие и дикость, сознательно культивируемые властью, хотят выйти из маргинального состояния и занять свою собственную легальную политическую нишу, а скорее, вообще захватить всю полноту власти. Фашизм чистейшего разлива, который насаждается и госпропагандой, и самой властью, уже не хочет ассоциироваться с карикатурными персонажами. Ему нужна власть. Терроризм - лишь метод прихода к власти, способ управления и достижения цели.

В этом смысле обвинение лично Поклонской малоинформативно. Нет смысла и искать стоящих за ней "криптомонархистов" - ситуация более системная, чем просто какой-то заговор. Это выход на новый качественный уровень накапливаемых в обществе процессов деградации. "Идеальный потребитель" или человек нерассуждающий прошел стадию окукливания и теперь выходит наружу. Все по Стругацким - "Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные."... [etc. etc. etc.]





Полезно отрефлексировать, что Несмиян с Учителем считают "деградацией".
Они считают таковой неприятие предполагаемых измывательств над русским государем, т.е. русские национальные чувства и русский национализм.

Нужно подчеркнуть, что деление проходить именно по национальной грани, а не религиозной или политической. Скажем, В.А. Маклакова никак не назовёшь сторонником самодержавия, однако во всей своей переписке до конца жизни он называл императора не иначе как государь, и не позволил себе против него ни одного личного выпада или оскорбления. Потому что был кадетом, но русским. Аналогично, и для русского агностика или атеиста, который не приписывает христианству исповодуемого им лично метафизического наполнения и рассматривает его в качестве культурной системы и религиозной веры поколений своего народа, император является русским государем, и оскорбления по его адресу являются национальным оскорблением русскому народу.

Однако с точки зрения украинского и еверейского националистов -- точка зрения "деградации" вполне ожидаемая.

Между тем, с русской национальной и с универсалистской точек зрения чернотой являются Несмиян и Учитель. "Даже свинья не гадит там, где кушает", и коли им столь угодно заниматься национальными нападками на русских, по статусу удобнее это было бы делать перенеся место проживания соотв. на Украину и в Израиль.
kluven

Не будьте россиянами. Будьте русскими, и особенно - русскими националистами.

Originally posted by vol_majya at Не будьте россиянами. Будьте русскими, и особенно - русскими националистами.
Сегодня в Грозном состоялся митинг против преследований мусульман в Бирме. Перед митингом Кадыров заявил, что если Россия выступит заодно с "шайтанами", то Кадыров выступит против интересов России. Это первый случай, когда бывший боевик публично противопоставляет себя федеральному центру (ср. с его обычными мантрами про "пехотинца Путина"). На самом митинге Кадыров сказал, что если надо, то Чечня отправит в Бирму свою армию.

Что хотелось бы сказать. Посмотрите, пожалуйста, внимательно на это фото. Перед собой вы видите итог 25 лет попыток строительства "многонациональных многоконфессиональных россиян", а также 17 лет межнациональной политики Путина. Вот он, перед вами, и вы большинство лозунгов даже прочесть не можете, потому что они на арабском. Что со всем этим делать ни Путин, ни его советники не знают, потому что в их [...] советской картине мира "дружбы народов" это просто не укладывается. В советско-путинской картине мира есть русский народ-фашист, и есть задавленные им малые народы, поэтому нужно больше 282, посадок и товарищей майоров. Что делать, когда мусульмане кричат "Буддисты - террористы!", а русские тут вообще не при делах, советский человек, россиянский человек просто не знает. Ступор, стоп-машина, "этому нас в школе не учили".

Еще раз внимательно посмотрите на фото россиян, с которыми вы составляете, по мнению Путина, единую многонациональную многоконфессиональную российскую нацию, и запомните: только русский национализм способен противостоять исламизму в качестве общенациональной государственной идеологии. Для внуков Екатерины Великой и Ермолова, "белого генерала" Скобелева и Паскевича-Эриванского ситуация возмущенной толпы с исламскими серпами является абсолютно штатной, все это мы проходили (и побеждали) тысячи раз, рутинно до привычки. Наши великие русские предки оставили нам не то, что завет, а подробную инструкцию в 20 томах, что сейчас делать (начать знакомиться с инструкцией можно, например, здесь - https://chernaya100.com/fadeev-60caucasia ).

Для россиян же крики "Буддисты - террористы!" являются крахом их манямирка "дружбы народов", и что сейчас делать, они не знают и знать не будут.

Не будьте россиянами. Будьте русскими, и особенно - русскими националистами.

Усмирение Чечни белогвардейцами в 1919 году - https://sputnikipogrom.com/russia/4709/white_power_1919/…

Фото Sputnik & Pogrom.

kluven

Хватить кормить Кавказ и беспокоится о моджахедах в Бирме и Бангладеш

Originally posted by tor85 at Хватить кормить Кавказ и беспокоится о моджахедах в Бирме и Бангладеш

Митинг в поддержку мусульман народа рохинджа, которых власти Мьянмы отказываются признавать своими гражданами, собрал в Грозном, по данным республиканского МВД, более 1,1 млн жителей Чечни и соседних регионов. В акции приняли участие глава Чечни Рамзан Кадыров, муфтий Ингушетии Иса Хамхоев, представители муфтията Северной Осетии, Карачаево-Черкесии и Ставропольского края.

На центральную площадь Грозного люди вышли с плакатами и транспарантами с надписями "Нет геноциду в Мьянме", "Остановите насилие мусульман в Бирме". Из-за большого потока автомобилей движение на всех прилегающих улицах было блокировано. По итогам акции участники проголосовали за принятие резолюции-обращения к президенту РФ с призывом прекратить кровопролитие в Мьянме. (с)



Картинки по запросу митинг в грозном


В связи с этим у меня предложение:

А нельзя ли прекратить кормить весь этот зоопарк им.Кадыровых - отсоединить их от России и присоединить к Бирме с Бангладеш, без которых им всем, как видно, свет не мил, а?


kluven

Вор у вора дубинку украл

Originally posted by tor85 at Вор у вора дубинку украл

Ржунимагу - чистые руки, горячее сердце и холодная голова и тому подобные части тела россияно чекисто:

Александр Дрыманов

Руководитель Главного следственного управления Следственного комитета России (СКР) по городу Москве Александр Дрыманов стал подозреваемым по делу своего заместителя Дениса Никандрова.

Он вместе с бывшим главой Управления собственной безопасности СКР Михаилом Максименко и его заместителем Ламоновым являются фигурантами дела о взятке. При этом ключевая фигура дела — вор в законе Шакро Молодой.

Как считает следствие, фигуранты получили 500 тысяч евро от Шакро за освобождение из СИЗО его подручного Андрея Кочуйкова по прозвищу Итальянец, арестованного после перестрелки у ресторана Elements на Рочдельской улице в Москве.


Напомню, ресторан Elements на Родчельской - это 350 метров до Белого Дома по прямой.

Если и глава Следственного Комитета, и его зам, и глава Службы Собственной Безопасности, и его зам находятся в тесных товаро-денежных отношениях с ворами в законе на предмет отмазывания оных от уголовного преследования за наезд со стрельбой на ресторан, расположенный фактически на заднем дворе Дома Правительства РФ - то, учитывая колоссальную общественную опасность всех вышеназванных лиц, пора вышеуказанные организации объявлять преступным сообществом. Или как?

Чем, кстати, отличается Шакро и от главы Следственного Комитета? - А он не прикидывается при этом честным ментом...
kluven

Рабочий полдень по чеченски

Originally posted by tor85 at Рабочий полдень по чеченски

Сегодняшний митинг в Чечне  в поддержку своих единоверцев-моджахедов в Бирме собрал, по заверению республиканского МВД, 1,1 млн жителей Чечни и их единоверцев из соседних кавказских республик. Между прочим - это в рабочий день.

Интересно, а на какие деньги живут кавказцы, чтобы всласть митинговать в рабочее время?

А вот на какие:

Для понимания куда и на что идут русские деньги из России:

Картинки по запросу кортеж кадырова в чечне
Свадебный кортеж племянника Кадырова
kluven

К дипломатическим пертурбациям


В 2013 году в дипмиссиях США в России работал 301 дипломат и 934 местных сотрудника (подсчёты сайта Diplopundit.net; всего 1279 сотрудников, статус 44 сотрудников неясен -- возможно, это число относимо на счёт временных флюктуаций, т.е. цифры за разные даты 2013 года). Поскольку штат иностранных миссий госдепартамента обычно не претерпевает сильных изменений (кроме стран, где происходит война или подобные катаклизмы), цифры для 2017 можно полагать близкими.

РФ располагала в США 455 сотрудниками дипломатических миссий. Какая часть из них была местными, а какая российскими -- неизвестно, но разумно предположить, что основную часть составляли российские сотрудники.

Таким образом, количество собственно-россйских сотрудников в США было близким или превосходило количество собственно-американских в РФ.
Счёт около 1:1 или м.б. даже сдвинут в пользу РФ.

Одновременно с этим, РФ располагала в США четырьмя консульствами (Нью-Йорк, Сиэттл, Сан-Франциско, Хьюстон).
США располагали тремя консульствами в РФ (Петербург, Владивосток, Екатеринбург).
Счёт 4:3 в пользу РФ.

Россия располагала тогрпредствами в Вашингонте (отдельное от посольства здание, расстояние 3 км.), Нью-Йорке (отдельное от консульства здание, расстояние 5 км.) и Сан-Франциско (в здании консульства).
США не располагали в РФ отдельными от дип. представительств комплексами торгпредств.
Итого, по комплексам торгпредств счёт 2:0 в пользу РФ.

В этих-то условиях МИД РФ предложило американской стороне прийти к паритету:

we suggest that our American counterparts bring the number of diplomatic and technical staff at the US Embassy in Moscow, the consulates general in St Petersburg, Yekaterinburg and Vladivostok, into strict correspondence with the number of Russian diplomats and technical staff currently working in the United States, until September 1, 2017. This means that the total number of American diplomatic and consular office employees in the Russian Federation must be reduced to 455 people.

Пресс-служба/Выступления официального представителя/Официальные заявления/Foreign Ministry’s statement 28.07.1712:00

Что сказать?
Гении дипломатии.

P.S.
Понятно также, почему ответка оказалась приуроченной к 1 сентября.




В российских блогах (и, кажется, СМИ -- о последнем, однако, не берусь судить) почему-то преобладает точка зрения, что шаг МИД РФ был ответом на высылку 35 российских дипломатов. В действительности он был по преимуществу реакцией на подписание Трампом закона о санкциях.

The White House
Office of the Press Secretary
For Immediate Release

Statement by the Press Secretary on Russia Sanctions Legislation

President Donald J. Trump read early drafts of the bill and negotiated regarding critical elements of it.  He has now reviewed the final version and, based on its responsiveness to his negotiations, approves the bill and intends to sign it.


https://www.whitehouse.gov/the-press-office/2017/07/28/statement-press-secretary-russia-sanctions-legislation

Последовавшая в тот же день российская реакция означает, что правительство РФ утратило надежду на возможность улучшения отношений с США, возлагавшихся им на администрацию Трампа.

И не придумало лучшего ответа, как выстрелить себе в ногу.




Между тем, ещё одна гениальность вызревает, не хуже:
http://deniskazansky.com.ua/vajshnorija
Что характерно, тоже "сами придумали".
kluven

Себя-ненависть среди японцев, ч. 1

Себя-ненависть среди японцев

Из стародавних (20-летней давности) записок.
Обозрение трех исследований социолога Мичио Китахары об этнической себя-ненависти среди японцев.
Перу этого автора принадлежат шесть книг и около 60 статей на различные темы обществоведческих дисциплин.



Michio Kitahara, “The Japanese and Defense Mechanisms” // “The Journal of Psychoanalytic Anthropology”, 1981, т. 4, № 4 (Fall), стр. 467-479.

Японцы психологически идентифицировали себя сначала с китайцами как носителями высшей культуры, а позднее с Западом в той же роли.  В последнем случае они вдобавок отвергали свои восточно-азиатские (Oriental) особенности и облик.  Формирующаяся ответная психологическая реакция подчеркивала восточные черты и находила выход в экспансионизме и милитаризме.  Проекция была выплеснута – в форме военной агрессии – на соседние восточные народы (причем японский экспансионизм следовал образцу западного).  Вслед за поражением во второй мировой войне японцы регрессировали, отождествляясь культурно и физически с американцами.  В результате среди них наблюдается себя-ненависть.

Статья приводит многочисленные примеры этнического себя-презрения, комплекса этнической неполноценности, себя-отчуждения и себя-ненависти среди японцев.  Усилия по отчуждению от себя и идентификации с иностранцами были фронтальными.

Одни из них относились к антропологическим отличиям.  Так, в 1900-20-х гг. стремление отождествиться с Западом и отталкивание от себя находило отражение в утверждениях ряда японских авторов о том, что японский народ – арийцы или что он происходит от одного из затерявшихся колен Израиля.  При этом отрицалась любая возможная общность происхождения с китайцами. Другой подход заключался в “улучшении” японцев посредством браков с романогерманцами: еще министр образования в правительстве Мейджи (после 1868) советовал японским студентам в США жениться на американских девушках и возвращаться с ними на родину “для улучшения японской расы”.

Регрессия после второй мировой войны привела к тому, что многие японцы стали ощущать себя детьми.  Генерал Мак-Артур, возглавлявший оккупационную администрацию в Японии, однажды сказал, что умственные способности (I.Q.) японцев находятся на уровне 12-летнего ребенка.  Эта фраза стала широко известна в Японии, и в связи с этим психоаналитически содержательна реакция японцев на уход Мак-Артура со своей должности, с которой он был смещен в 1951 г.  Три ведущие японские газеты напечатали утром 12 апреля 1951 г. редакционные статьи, содержавшие высказывания такого характера: “Генерал Мак-Артур был рад видеть японцев шаг за шагом движущимися к демократии словно растущие дети”, “Он протянул нам ласкающую руку”, “Генерал любил японцев и доверял им... мы, японцы, тоже любили генералу и доверяли ему... наши любовь и доверие к генералу пребудут неизменными.”  В этих статьях отразилось представление японцев о себе как о недееспособных детях, нуждающихся в защите и воспитании.

В послевоенный период с новой силой возообновился культ изменения внешности, напоминавший реакцию некоторых американских негров.  Посредством пластической хирургии удлинялись носы, удалялись складки век (чтобы стать менее “узкоглазыми”), отбеливались волосы.  Это явление особенно поразительно, если учесть, что в японской культуре традиционно осуждалось и отвергалось какое-либо увечение тела; но в послевоенный период некоторые японские женщины из среднего и высшего класса стали протыкать уши – только потому, что так поступают западные женщины.  Наблюдаемое отношение к внешности европейцев становится еще более многозначительным, если принять во внимание, что что до развития себя-ненависти японцы считали еврепейские черты внешности некрасивыми и даже уродливыми [см. Kitahara, 1987].

Автор отмечает, что в настоящее время практически все манекены в японских магазинах имеют романогерманские черты лица и тела.  Рекламные щиты и объявления, а также телевизионная реклама в большом количестве изображает романогерманцев [Westerners], даже при рекламе японских товаров.  Многим из этих товаров, даже не предназначенным для вывоза, даются английские или англозвучащие имена.  Японцы приходят в восторг, когда узнают, что в Южной Африке их могут воспринимать как “почетных белых”.  Как и у американских негров, у японцев высоко ценится светлая кожа, и светлокожим японцам завидуют; но эта зависть порождает также реакцию, выражающуюся в насмешках со стороны темнокожих японцев над светлокожими.  Правительственные и муниципальные брошюры и руководства часто содержат изображения людей с рыжими или коричневыми волосами, хотя эти издания предназначены для японцев, среди которых такая окраска волос практически не встречается.

Если пластическая хирургия или увечение тела нежелательны, японцы могут пытаться скрыть свои восточные черты или уменьшить их видимость, нося солнцезащитные очки: японцы носят их не для защиты от ультрафиолетовых лучей, а для того, чтобы скрыть форму своих глаз.  Они носят их даже в пасмурную погоду и надевают при поездках за границу, даже в бессолнечные северные страны.  Хорошо известно, что когда японец встречает другого японца за рубежом, они избегают друг друга (начиная с того, что, встречаясь на улице, отводят взгляды и делают вид, что не заметили друг друга) и часто даже открыто проявляют взаимную враждебность.

Одним из показателей насаждения западной культуры является платье.  Японцы намеренно и с расчетом приняли западную одежду, дабы быть принятыми на Западе.  Это явление начало распространяться после 1868 г., и приметным его выражением было открытие в 1883 г. элитного клуба Рокумейкан, в котором собирались и танцевали японцы из высших классов, одетые по-европейски, целью же действа было добиться отмены неравноправных договоров, заключенных с западными странами.  При этом оставалось совершенно непонятным, зачем для отмены неравноправных договоров нужно европеизировать всю страну (как о том шла речь), и почему для удобства проживающих в Японии европейцев нельзя было, скажем, отвести им отдельный, хорошо охраняемый квартал вместо того, чтобы (как предполагалось) менять манеры всех японцев – тем более что подход “равные но раздельные” мог быть реализован гораздо легче и быстрее и без озападнивания всей нации.  То, что решение проблемы искалось именно на пути озападнивания, свидетельствует о процессе самоидентификации этих людей с Западом.

Тенденция к употреблению европейского платья сохранилась и после второй мировой войны.  Среди японских подростков распространилось поветрие, ходячее и поныне, – носить поношенную американскую военную форму.  Это явление ближайшим образом напоминает поведение еврейских заключенных в концентрационном лагере, наблюдавшееся и описанное психоаналитиком Бруно Беттельгеймом: некоторые заключенные высоко ценили обноски эсэсовской униформы и пытались сделать свое платье напоминающим одежду эсэсовцев.  Беттельгейм считает это явным признаком самоидентификации с агрессором.

Результаты подобной идентификации проявляются практически во всех сторонах современной японской культуры.  Например, японцы (нехристиане) могут совершать бракосочетание в церкви, причем много сочетавшихся браком пар справляют медовый месяц за рубежом [*].  Но одно из наиболее заметных явлений – это поток англозвучащих выражений, заполнивших современный японский язык до такой степени, что не будет преувеличением сказать, что он все более и более становится похожим на птичий английский [pidgin Enlish].  Причем эти заимствования обычно меняются в произношении (и, что интересно, значении) так, что становятся непонятными для человека, которому английский язык родной.

[*] Автор отмечает, что некоторые японцы празднуют западные праздники, которые не имеют к ним никакого отношения: например, делают друг другу подарки на рождество.  Ср. это с празднованием католического рождества россиянским либералитетом 1990-х гг.

Интересным последствием такой идентификации оказывается то, что если американцы или европейцы ценят или одобряют что-либо, к чему японцы относятся нейтрально или отрицательно, то японцы со временем изменяют свое отношение в сторону подражания романогерманцам.  Так, традиционно японцы отвергали очень темную кожу и вследствие того негров.  Такое отношение сохраняется, однако японцы стали терпимее к черным, чем были прежде, следуя в этом сдвигу настроений белого американского большинства в сторону уменьшения предвзятости по отношению к неграм.  Некоторые японские молодые люди даже стали носить негритянские прически, подражая в этом поведению некоторых членов американского белого большинства, которые причесываются на негритянский манер.  Или, если загар раньше презирался, то теперь японская молодежь любит загорать, что тоже может рассматриваться в качестве одного из аспектов идентификации и подражания.

Подобным же следствием идентификационного процесса является то, что все, неодобряемое на Западе, автоматически оказывается плохим в глазах японца, а если нечто, неодобряемое Западом, обнаруживается в Японии, то японцы испытывают стыд.  По-видимому, именно таково происхождение японского антисемтизма: хотя в Японии практически нет евреев, но некоторые японцы просто подражательно усваивают воззрения романогерманского большинства.  При этом тот факт, что большинство японцев практически ничего не знают о реальных или приписываемых свойствах и обычаях евреев, еврейской истории или иудаизме, не оказывает никакого влияния на процесс усвоения подражаемых мнений.

При анализе литературы легко заметить, что многие из современных японских романов и рассказов отражают процесс более или менее бессознательной идентификации с романогерманцами и последующего разочарования при осознании отличий или отстояния от них.

На протяжении статьи прослеживается, что базовым механизмом описываемого явления является идентификация с агрессором.

По крайней мере с 1853 г., когда США потребовали открытого доступа в японскую экономику, подкрепив это требование демонстрацией силы, введя в залив Токио американский флот и унизительно обращаясь с японцами, последние стояли перед непосредственной угрозой со стороны Запада: как в 1860 г. писал Амане Ниши, западная угроза явилась самым серьезным кризисом в истории Японии: страна оказалась перед прямой перспективой завоевания и колонизации.  Впоследствии к силовой угрозе прибавилась символьная (культурная) агрессия.  После второй мировой войны повторилась ситуация 1853 г.: японцам показали, что они бессильны и слабы и что они должны подчиниться и уподобиться американцам [см. Kitahara, 1987] [*].

[*] Уподобиться, конечно, во всем кроме этнического эгоцентризма, т.е. японцы должны следовать романогерманским образцам, а не собственным.  Этнический эгоцентризм японцев должен быть романогерманским (т.е. для японцев быть по существу не эгоцентризмом, а экс-центризмом; см. подробнее Н.С. Трубецкой, “Европа и человечество”).


Michio Kitahara, “Self-Hatred Among Japanese” // “Sociologus”, 1987, т. 37, № 1, стр. 79-88.

Обсуждается реакция японцев на культурную и военную угрозу Запада в XIX ст., которая привела к решению перенять западное военное устройство и вообще вестернизироваться.  Лозунгом установившегося в 1868 г. режима Мейджи было “оставим Азию, войдем в Европу” [*].  Японцы психоаналитически идентифицировались с Западом и начали было считать себя за западную нацию, но встретили со стороны Запада неприязнь, отвержение, ненависть и несправедливое, как с чужаками, обращение (все это ярко проявилось в 1894-1920 гг.)  В результате развилась себя-ненависть, еще более усилившаяся и обострившаяся после поражения во второй мировой войне.  Приводятся примеры себя-ненависти из японской литературы, народной культуры и социального поведения (включая издевки над собой).

[*] “Datsua nuyo”; другим распространенным лозунгом было “bunmei kaika” – “быть цивилизованными”, под чем подразумевалось принятие именно западной цивилизации, часто некритическое и поверхностно-подражательное.

Вот несколько таких примеров.

До развития себя-ненависти японцы были, в целом, не самого лестного мнения о европейских чертах внешности.  Романогерманцев они часто считали уродливыми и похожими на скотов, и иногда называли их “овце-собаками”.  В 1807 г. японский ученый-гуманитарий писал, что хотя обитатели Запада похожи на людей, в действительности они не люди, а звери (животные).  Однако после того как японцы сначала идентифицировались с жителями Запада, а потом испытали неприязнь и отвержение с их стороны, порожденные этим чувства себя-ненависти [*] начали проявляться в печати.

[*] Эти чувства родились как следствие усвоения (интернализации) японцами романогерманских взглядов на японцев и романогерманских представлений о японцах как неполноценных, презираемых и отрицательно оцениваемых людях.

С. Нацума, один из наиболее известных писателей своего времени, описывает в вышедшем в 1908 г. романе такой эпизод.  Японский студент, едущий на поезде в Токио, видит нескольких романогерманцев, и думает о том, как они прекрасны и как утонченны их черты.  Он понимает, отчего романогерманцы так надменны, ибо он сам чувствовал бы себя неполноценным в окружении таких (высшего рода) людей.  Другой встретившийся ему в поезде японец также выражает мнение, что японцы неполноценны, что они стоят ниже западных людей.  В этом же романе японский художник (персонаж романа) выражает свои представления о прекрасном, выбирая в качестве модели женщину с большими, округлыми глазами.  Он поясняет, что глаза японцев – маленькие и узкие и что такие люди не годятся для модели, ибо их глаза уродливы.

Подобным же образом С. Окума, политик и деятель народного образования, писал в 1913 г., что японцы по свойствам внешности стоят ниже европейцев, что они не внесли никакого существенного вклада в философию, религию, литературу или искусство.  Японцы, по его мнению, второсортный народ – расово и культурно [*].

[*] В порядке сопоставления: кто-кто, а американцы к 1913 г. не внесли никакого особенно заслуживающего упоминания “вклада в философию, религию, литературу или искусство”; однако воспоминания путешественников-европейцев согласно свидетельствуют о том, что отношение американцев к иностранцам было незаинтересованно-снисходительным, и что американцы были внутренне убеждены в том, что им нечему учиться у заграницы, что североамериканские Соединенные Штаты – центр земли, верх совершенства и что нет ничего хорошего, что американцам стоило бы перенять от [людей из] других народов.  Наглядное сопоставление этнокультурного эгоцентризма ядра романогерманцев в Северной Америке, с одной стороны, и экс-центризма японцев, с другой.

Подобную тему можно наблюдать и в ряде других литературных произведений.  Так, в романе известного писателя Танизаки (1925) японец женится на некой японской женщине из-за того, что она чертами напоминает западных женщин.  Он говорит, что если бы у него было много денег, он мог бы уехать в Европу, жениться там на европейской женщине и жить с ней.  Но так как он небогат, то он женится на японке как на заменителе.  Однажды ему выпадает “честь” пожать руку западной женщине, и он замечает огромное отличие между ее руками и руками своей жены, и испытывает жестокое разочарование в жене.

Подобное явление описывается в других романах Танизаки и иных авторов.  Важно заметить, что это явление возникло после осознания того, что отождествление себя с Западом оказалось неуспешным, и испытанного отвержения со стороны Запада.

После второй мировой войны свидетельства себя-ненависти снова проявляются в произведениях японской литературы.  Так, в одном из произведений широко известного автора С. Эндо описывается ряд таких случаев, причем об одном из героев (дело происходит во Франции) отмечается: “хотя он японец, но ведет себя так, будто принадлежит к иной расе, чем наша”.  Тот же герой избегает встречаться взглядом с японцами.

Что японцы избегают встречаться взглядами друг с другом за границей – явление хорошо известное, и автор приводит тому ряд примеров.  Так, два японца, много работавшие гидами при поездках японцев за границу, пишут об этом постоянно наблюдавшемся ими явлении: “К сожалению, мы, японцы, склонны избегать встречаться взглядом и даже отказываемся приближаться друг к другу, когда встречаемся на улице [за рубежом]”.

В другом романе Эндо, написанном в 1954 г., описываются японец и его французская подружка.  Японец, когда они раздеты, остро страдает от комплекса расовой неполноценности.  Он чувствует себя желтым червяком на белом лепестке.  Желтый цвет напоминает ему о человеческих испражнениях.  Он желает, чтобы женщина поступала с ним садистски, и объясняет это тем, что он хочет быть оскорбленным, ибо он желтый и потому неполноценный и стоящий ниже ее.

Приводятся также случаи проявления японцами себя-ненависти в действительной жизни, а не только описываемые в художественной литературе, как то: пластические операции для изменения внешности таким образом, чтобы походить на европейцев, ношение за границей солнечных очков (даже в пасмурную погоду или в холодных странах) дабы скрывать форму глаз, окрашивание волос в рыжий или коричневый цвет, европейский тип внешности манекенов и героев рекламы, изменения в языке и пр. [см. Kitahara, 1981].  Лучший комплимент японцу – сказать, что он похож на западного человека.

Статья описывает примеры того, как японцы подвергают осмеянию (в литературе, театральных представлениях, выступлениях сатириков и т.п.) характерные черты своей внешности, считающиеся отличительно восточными: длинный торс, плоское лицо, узкие глаза, темную кожу и т.п.  Например, когда два сатирика выступают парой, один может высмеивать короткие японские ноги другого, а тот в ответ – плоский нос своего коллеги [*].

[*] Из вышесказанного понятно, что черты внешности оказываются стигматизированными не сами по себе, а как выдающие принадлежность к отрицательно оцениваемой этнической группе.  Стигматизация черт, выдающих принадлежность к группе, происходит рикошетом от стигматизации самой группы как таковой, стигматизации ее фундаментальных (группоопределяющих) свойств.

Весьма наглядный пример этого рода реакции – фантастический роман “Качикуин Япу” (“Япу: прирученный [одомашненный] народ”), впервые опубликованный в 1957-59 гг. и переизданный в 1970 г.  В книге описывается произошедшая в 1978 г. третья мировая война, в которой гибнет большая часть населения земли.  Вскоре после войны обнаруживаются причудливые существа, напоминающие горилл или человекоподобных обезьян, – обитающие в Японии.  Англичане, прилетающие на землю с другой планеты, которую они колонизировали перед войной, отлавливают некоторое количество этих животных и устанавливают, что это потомки японцев.  Им дают наименование “Япу”.  Их не считают за человеческих существ и отправляют на колонизированную планету в качестве домашних животных.  Над ними производят различные хирургические опыты, используют их в качестве мебели, туалетов, ручных сумок, повозок и т.п.  Человеческие чувства у япу совершенно отсутствуют.  Япу используют в качестве экзотических домашних животных и они подчиняются своим хозяевам.

Заключение автора таково: Явление себя-ненависти известно среди членов непрестижных групп общества.  Любопытно, что оно обнаруживается также среди живущих в Японии японцев [*].  Обращаясь к японской истории, можно отметить два события, которые решительным образом сказались на развитии себя-ненависти у японцев.  Это: (1) влияние Запада в XIX веке и (2) поражение во второй мировой войне.  Когда западные нации начали угрожать Японии, единственный способ для японцев выжить состоял в принятии западной науки и технологии.  Однако процесс пошел дальше, и в результате самоидентификации с романогерманцами как с агрессором, японцы начали смотреть на себя как на “западную” нацию.  Однако Запад не принял такого воззрения.  После китайско-японской войны, русско-японской войны и первой мировой войны японцы были вынуждены осознать, что Запад их не любит и ненавидит.  Поражение во второй мировой войне дало дальнейший толчок формированию себя-ненависти среди японцев.  Примеры ее проявления можно видеть в поведении японцев, в японской литературе и популярной культуре.

[*] Оно известно также и среди японцев в США, однако тема автора – жизнь японцев на родине, где они не подвержены прямой и локальной социальной дискриминации, но (1) дискриминации как компактная группа и (2) дискриминации в культурном поле.

Упрощением, конечно, было бы считать, что себя-ненависть была единственной психологической реакцией, проявленной японцами по осознании отвержения и ненависти со стороны Запада.  Уже упоминалось, что некоторые японцы после подъема антивосточных настроений на Западе пытались доказывать, что они “арийцы” или “евреи”.  Однако эти доводы убедили немногих даже в самой Японии.  Более эффективным ответом оказалось притязание на “превосходство японской расы”.  Этот расизм можно рассматривать как психологическую реакцию [reaction formation] на комплекс неполноценности, и он стал ключевым элементом идеологии японского экспансионизма до конца второй мировой войны.  Однако после поражения в войне идеология японского превосходства потерпела крушение и себя-ненависть стала гораздо более заметна в современной Японии.


(часть 2)

kluven

Себя-ненависть среди японцев, ч. 2

(часть 1)


Michio Kitahara, “Children of the Sun: the Japanese and the Outside World”, Sandgate, 1989 (160 стр.)

Автор описывает – с психоаналитической точки зрения – историю Японии, преимущественно с XIX века по современный день, сосредотачивая внимание на том, как отношения с внешним миром сказывались на внутренней жизни японцев и японского общества. 

Рассматриваемые процессы ближайшим образом напоминают петровские реформы в России и их последствия.  Описывается распространенное в японской жизни и культуре явление себя-ненависти, т.е. “тенденция не любить или даже ненавидеть собственную национальность, культуру, язык или самого себя [как японца]”.  Изложение популярное, более пространное и обширное по материалу, чем в [Kitahara, 1981 или Kitahara, 1987].

Автор начинает с описания того, как в VIII-XIX ст. китайские и корейские образцы и нормы служили для японцев целями, которых нужно было достичь, и когда японец достигал их или приближался к ним, его хвалили и почитали.  Основная часть японской литературы этого времени написана на китайском языке, и еще в 1828 г. Ямазаки Иошинари говорил, что в Японии “образование” означает изучение китайских произведений и работ, и что наиболее образованные ученые – это те, кто знаком только с китайскими работами.  Многие люди высших классов тогдашнего японского общества идентифицировали себя с Китаем и Кореей, пытаясь рассматривать себя как точно таких же людей, что живут на континенте, и думали о Японии как о “миниатюрном Китае” [*].  Посредством такой идентификации они пытались уменьшить свой страх и чувство неполноценности перед Китаем и Кореей.  Китай, в глазах этих японцев, был (в полном соответствии с китайскими представлениями) центром цивилизации и мироздания.  Часто они усваивали китайскую точку зрения вплоть до того, что, вслед за китайцами, считали японцев варварами, а Японию – нецивилизованной и варварской страной.  Такие примеры многочисленны на протяжении всей японской истории.  Уже в XVIII ст. известный ученый Огю Сорай называл себя “варваром в восточном Китае” и изменил свое имя так, чтобы оно звучало более по-китайски.  Сорай считал, что японцы не могут создать цивилизацию, это могут делать только китайцы.  По его мнению, успешные ученые могли появляться только в Китае.  Он был счастлив, когда переехал в новый дом, который был расположен немного ближе к Китаю.

[*] В действительности, они даже называли Японию Китаем (“Чугоку”), вплоть до XVIII ст. включительно, на манер того, как некоторые нынешние лица русского происхождения считают Россию “Европой”.
Подобные Сораю люди вовсе не были редкостью.  Показательно, что в период Эдо (1600-1868 гг.), когда японцам запрещалось отправляться за границу, некоторые ученые путешествовали из Эдо (Токио) в Нагасаки, по той единственной причине, что Нагасаки был ближе к Китаю – это было паломничество более чем в 1000 километров, совершавшееся преимущественно пешком, и цель его состояла в том, чтобы приблизиться к Китаю физически.  К моменту, когда такой китаепоклонник достигал цели своего путешествия (Нагасаки), его поведение было на грани религиозного экстаза.

Иногда идентификация с китайцами проявлялась японскими учеными в абсурдной форме интерпретации китайской истории в рамках японского контекста: при этом подходе полагалось, что видные фигуры китайской истории живали в Японии, в Японии же происходили и различные события китайской истории (например, Конфуций якобы приплыл с 70 учениками в Японию на джонке).

Идентификация с Китаем и усвоение японцами китаецентризма имело истоком их чувство неполноценности и страха перед Китаем.  Те японцы, которые отождествляли себя с китайцами и пытались чувствовать и мыслить как китайцы, могли взирать на мир глазами огромной, могучей и высокоразвитой страны.  Если им это удавалось, они могли забыть о реальностях своего бытия.

В XIX в. в сознании японцев поменялся только объект идентификации: место Китая занял повергший его Запад: сначала европейцы, а потом американцы.  Однако сама структура идентификации с агрессором осталась неизменной, как и наклонность смотреть на мир и его предметы глазами чужой господствующей нации.

В обоих случаях ключевую роль сыграл радикальный этнокультурный эгоцентризм, присущий китайской и романогерманской культурам и соответствующей этнической психологии.  С точки зрения китайцев, люди, не усвоившие китайскую культуру, были даже не то что варвары, но просто не вполне люди: существа, жизнь которых не имела самостоятельной ценности, и за которыми не признавался комплект человеческих чувств (“Япу”).  Потому не-китайцы, усваивавшие вместе с китайской культурой и этот эгоцентрический ее элемент, не понимая его относительности, начинали взирать на свой народ и себя, в качестве его членов, как на варваров и недолюдей.

Подобным же качеством отличалась и романогерманская культура (см. Н.С. Трубецкой, “Европа и человечество”), что превосходно иллюстрирует Китахара, прослеживая американские манеры с 1853 г. по новейшие дни и реакцию на них японцев.

Чужой эгоцентрический элемент, неосторожно впитанный при усвоении элементов ино-народной культуры и, будучи нераспознанным, не преобразованный в собственный этнокультурный эгоцентризм и не нейтрализованный вообще, становится генератором низкой онтологической самооценки, самоотчуждения и себя-ненависти.

Неудивительно поэтому, что вслед за заимствованием техники появилось стремление неразборчивого перенимания всего западного, в том числе идеологий: политических и иных.  Так, в 1870-х гг. получили хождение идеи о переводе Японии в христианство.  При этом автор одного из анонимных памфлетов (позднее оказалось, что это был японский мыслитель Накамура Масанао) полагал, что император должен креститься и стать главой церкви; если он так поступит, то западные короли будут уважать его и считать Японию “Европой на Востоке”.  Примечательно, что памфлет был написан как бы от имени западного человека, что, вероятно, свидетельствует о внутренней идентификации его автора с романогерманцами, а также о том, что Масанао полагал, что выступая под маской романогерманца, он сможет сильнее повлиять на своих соотечественников.  Если такие настроения действительно присутствовали в его сознании, то причина этого в непрестанной подверженности Японии с 1853 г. западному влиянию и нависшей мощи Запада.  Мировоззрение подобное усвоенному Масанао есть, конечно, результат идентификации с агрессором.  На этом фоне происходило распространение западных политических идеологий и мировоззрений, и уже к 1880-м гг. японцы обсуждали необходимость заимствования не технологии, а перенятия тех сторон романогерманской цивилизации, которые, по мнению некоторых японцев, были более важны, чем собственно технологические аспекты.

Около того же времени появился и вошел в широкое употребление термин хайкара.  Это прилагательное описывало всякое состояние, которое современно, привлекательно, модно и “хорошо” – подразумевая подражание всему западному.  Люди из среднего класса хотели быть хайкара.  Быть хайкара означало носить западное платье, западную обувь, есть западную пищу, следовать западным обычаям и думать и поступать как человек Запада.  Другое выражение, йокагаери, означало человека, побывавшего в Европе или Америке, и такой человек обретал огромный престиж.  Йокогаери обыкновенно похвалялся своим заграничным опытом, пытаясь быть хайкара, в то время как другие, не бывшие йокогаери, восхищались им и завидовали ему.  Но, подражая йокогаери, они тоже могли стать хайкара.

Примерно тогда же японцы начали считать себя “западной” нацией и отождествлять себя с Западом.  К примеру, в 1882 г. Фукузава Юкичи, один из наиболее влиятельных мыслителей своего времени, опубликовал в газете передовую статью под заглавием “Угнетение может быть приятным”.  Говоря в ней о надменном поведении британцев в Гонконге, Фукузава отмечал, что не испытывает сочувствия к китайцам или неприязни к британцам.  Он “целиком завидует британцам и был восхищен их гнетом” будучи в Гонконге.  Он считал, что британцы правят еще более железной рукой, чем офицеры японского военного режима Токугавы в прошлом, и что это должно вызывать у японца приятное чувство.  Три года спустя Фукузава писал, что освоив методы западной цивилизации, Япония должна отвергнуть отсталые соседние страны, такие как Китай и Корею.  Этот взгляд на Японию как на “западную” страну с особенной отчетливостью проявился во время войн с Китаем и Россией.    К 1880-м гг. процесс идентификации с Западом был в целом завершен, и романогерманцы более не считались “варварами”.  Напротив, под влиянием эволюционной философии японские интеллектуалы, такие как Фукузава Юкичи, начали думать о романогерманцах как “цивилизованных”, а японцы, находящиеся на более ранних стадиях развития, стали “варварами” [*].

[*] Некоторые японцы полагали, что японский народ биологически неполноценен по сравнению с западными народами и предлагали различные меры для его улучшения.  К примеру, в вышедшей в 1884 г. книге Такахаши Йошио, ученик Фукузавы Юкичи, говорил, что японская раса некачественна биологически, и предлагал улучшать ее путем женитьбы на романогерманцах (опираясь в рассуждении на принцип разведения золотых рыбок, прилагаемый к японцам).  Эта же точка зрения отстаивалась Мори Аринори, министром образования в правительстве Мейджи [см. выше].  Излишне говорить, что она разделялась не всеми.  Так, Като Хироюки саркастически писал, что для решения проблемы было бы легче всем японцам уехать из Японии или совершить коллективное самоубийство, завещав землю романогерманцам.
Вскоре Япония начала строить собственную колониальную империю, подражая экспансионизму и колониализму западных стран, т.е. принятому на Западе “хорошему тону” и признанным на Западе образцам успеха государств, заключающимся в удаче экспансионистских и колониальных предприятий по отношению к “отсталым” странам и несении им “благ цивилизации”.  Историк Токигоши Йосабуро в вышедшей в 1894 г. книге о Китае писал в главе под показательным названием “Мы не можем дать цивилизацию Китаю, не прибегая к армии”: “Я чувствую великое призвание распространять цивилизацию на восток, и прежде всего в Китае”.  Влиятельный журналист Такаяма Чогйу в 1899 г. вторил:  “мы восхищены англо-саксонским империализмом и надеемся, что наш империализм не отличается от их империализма”.  В номере за 14 февраля 1904 г., т.е. в канун войны с Россией, газета “Джиджи Шимпо” высказывалась за эту войну, т.к. подобного рода войны “положено” вести передовым государствам, каковым Япония более или менее стала, благодаря заботам Великобритании и США.

Чем дальше, тем более японцы, отождествляясь с Западом, начали презирать другие азиатские страны, относиться к ним высокомерно и считать себя “западной” колониальной державой.  Японский экспансионизм шел рука об руку с вестернизацией и полностью ее принимал.  Редакционная статья в первом выпуске начавшего выходить в 1899 г. журнала “Чуо Корон” (“Центральное обозрение”) писала, что вестернизация является мировой идеологией, посредством которой мир может быть объединен, что западный образ мышления пригоден для всего мира, а Япония еще сильнее разовьется, став еще более западной и приняв западную идеологию, включая экспансионизм.

По иронии судьбы, именно эта колониальная программа стала непосредственным обстоятельством, поведшим к активному отвержению Японии Западом.

С психоаналитической точки зрения, японский колониализм явился ответом на агрессию со стороны Запада и состоял из двух реакций: проекции и переноса.  Японцы не могли в то время проявить открыто свою враждебность и агрессивность непосредственно против западной нации, ибо их военные способности не были достаточными для этого.  Однако японцы знали, что они уже сильнее корейцев.  Потому представлялось возможным придраться к Корее с каким-либо ложным обвинением, например, что Корея была “недружественна” по отношению к Японии.  Японское правительство говорило: “Корея враждебна и хочет на нас напасть”. Агрессивность японцев приписывалась будто бы корейцам (проекция) и этим в глазах японцев морально оправдывалась их агрессия против Кореи. Одновременно, японцы могли излить накапливавшийся агрессивный импульс вместо Запада, против которого они были бессильны, на Корею (перенос).

Однако в 1900-х годах японцы столкнулись, во-первых, с резкой реакцией Запада на свои экспансионистские предприятия, а во-вторых, с особой (по отношению к другим группам) дискриминацией японских иммигрантов в США.  Японцы осознали, что Запад отвергает их, вместе с китайцами, по причинам расовых отличий.  Это осознание было сокрушительным, оскорбительным и опустошающим ударом.  Японцы было начали уже считать себя за западную нацию и, приняв западные идеологии, свысока глядеть на китайцев как на отсталый народ.  Но реакция Запада на японских эмигрантов и на внешнеполитические предприятия Японии ясно показала японцам, что в глазах Запада они никоим образом не являются “западной” нацией и, несмотря на всю перенятую “западность”, воспринимаются наравне с китайцами.

Это переживание породило три вида психологических реакций:

Отрицание восточных корней японцев.  Это отрицание сказалось в теориях об арийском или еврейском происхождении японцев; или в теориях о том, что они пришли из Сенегала, Греции и Египта.  Появились также “доказательства” того, что японский язык относится к индо-европейской группе и якобы ничего общего не имеет с китайским (из чего вытекало, что японцы – совсем другие, чем китайцы, и вовсе даже европейцы).  Катакана, как “выяснилось”, образована вовсе не от китайского алфавита, а от греческого!  А японская мифология – родственна древнегреческой.  Иными словами, авторы этого толка пытались всеми тяжкими “доказать”, что японцы не восточный народ, а западный.

Принятие западного мнения о том, что японцы – неполноценный народ.  К примеру, граф Окума Шигенобу, политик и деятель образования, писал в книге, что японцы – неполноценны по сравнению с европейцами.  Цвет их кожи отвратителен, так же уродливы их черты лица, пластика и поведение.  Японцы улыбаются слишком много и безо всякой причины.  Подобно животным, они смотрят вниз, вместо того чтобы смотреть вперед.  Они не внесли никакого значительного вклада в философию, религию, литературу или искусство.  Расово и культурно, японцы – второсортные люди, писал Окума.  Примечательно, что книга вышла в 1913 г., т.е. уже много позже победы в войне над Россией.  Она не являлась чем-то исключительным.  В то время были также распространены романы о грядущей войне, в которых Япония неизменно проигрывала.

Веру в превосходство японской расы.  Это была распространенная реакция среди тех, для кого оказались неприемлемыми две первых реакции.  Эта реакция распространилась особенно широко после первой мировой войны, когда стало ясно, что Запад еще раз отверг Японию.  Одним из центральных моментов в этом отвержении, моментом, значение которого для японцев трудно переоценить, стала история с декларацией против расовой дискриминации.  Декларация утверждала, что расовая дискриминация является источником международных конфликтов, и без ее отмены никакая международная организация, как то Лига Наций, не сможет эффективно работать.  В Японии декларация имела единогласную поддержку всех политиков.  Но на парижской конференции 1919 г. представленная декларация наткнулась на яростное сопротивление западных стран, в первую очередь стран Содружества, под предводительством Австралии.  Делегаты от Канады, Новой Зеландии и Австралии доказывали, что если они согласятся с японскими требованиями, то им придется признать также индийские и китайские требования, а это абсолютно неприемлемо.  Декларация была отвергнута.  Эти и другие события повели к подъему в Японии антизападной реакции.

После поражения во второй мировой войне реакция последнего типа потерпела крушение.  С импортом из Америки императора Мак-Артура начался период “патерналистской оккупации”, вкратце описанный выше.  В этот период постепенно развились две реакции – регрессия и идентификация с агрессором.  Любопытно отметить, что в нацистских лагерях заключенным требовалось несколько лет на то, чтобы развить идентификацию с гестапо, и, по наблюдениям Беттельгейма, этот защитный механизм приводился в действие только после того, как узников вынуждали вести себя по-детски – т.е. сначала они, под давлением обстоятельств, регрессировали до “детского” состояния, а уже затем идентифицировались с гестапо.  Подобная последовательность наблюдалась и в японском случае.  Речь, разумеется, идет не о том, что оккупационные войска обходились с японским населением как гестаповцы с евреями, а о том, что реакции идентификации японцев с агрессором предшествовала реакция регрессии в “детское” состояние.

Многие японцы в это время посылали письма Мак-Артуру.  Одно из таких писем гласило: “Когда  Америка будет сражаться с любой другой страной, вся молодежь Японии поднимется и вступит добровольцами в американскую армию”.  В другом мальчик, желавший стать американским гражданином, писал, что в нем “совершенно нет японского духа” и что он “янкизирован”.  Многие японцы говорили, что Японии должно быть дозволено присоединиться к Америке в качестве одного из штатов, другие – что Япония должна стать американской территорией.  Такие утверждения делались и простыми японцами, и в печати.

Идентификацию с американцами можно было заметить и в японском поведении.  Одной из наиболее бросавшихся японцам в глаза отличительных черт поведения американцев было употребление ими жевательной резинки.  Поскольку в Японии жевательной резинки не было, японцы стали подражать американцам жуя сушеных кальмаров (кальмары – традиционная часть японской пищи), делая вид что жуют резинку.  Вскоре японские производители наладили выпуск резинки и она произвела целый бум.  Другой американской поведенческой чертой, которую стали имитировать японцы, была привычка скрещивать при сидении ноги.  Хотя из-за расовых отличий японцам было трудно “сойти” за американцев, они все же пытались показаться американскими японцами, имитируя их манеры, акцент и особенности языка.  В многих случаях мошенничества фигурировали ложные американские японцы – японские японцы легче ловились на такую удочку.

Китахара прослеживает темы себя-ненависти в японской литературе.

В популярном романе Канагаки Робуна (1871) описывается ресторан.  Указывается, что люди, которые не едят говядину – варвары.  В тот же период газеты травили писателя Хаттори Огу за высказываемые в его произведениях антизападные взгляды.

В упоминавшемся уже романе С. Нацуме (1908) содержится такой диалог между героями, думающими, что японцы – второсортный, по сравнению с романогерманцами, народ:

“Мы презренны и жалки.  Мы слабы и у нас такие лица.  Хотя мы выиграли войну против России и стали страной первого разряда, мы дурны.  Неудивительно, что когда мы смотрим на наши дома или сады, то видим, что они немногим лучше наших лиц.  У нас нечем хвалиться, кроме как горой Фудзи.  Но не мы ее построили, а природа.

“Но Япония постепенно разовьется...

“Я не согласен, мы покатимся вниз.

Приводятся многочисленные примеры из других литературных произведений, отчасти упоминавшихся выше.

Согласно проведенному в 1951 г. опросу общественного мнения, 47% японцев считали, что японцы неполноценны по сравнению с американцами и британцами, и только 23% считали, что они не являются неполноценными.

Автор приводит обзор отношения японцев к своим расовым чертам внешности.

Когда японцы идентифицируют себя с романогерманцами, всплывает проблема физических различий.  В конце концов, японцы выглядят совсем не как большинство романогерманцев.  Японцев заставили осознать это двояко.

Во-первых, их отвергали и дискриминировали, когда они пытались вести себя как западный, колониальный народ.  На них был наставлен обвиняющий палец и они подверглись нападкам и дискриминации (причинению ущерба) на основании расовых категорий (или, во всяком случае, они так считали) в вопросах международной торговли, дипломатии и эмиграции.

Во-вторых, из-за особенностей внешности даже самим японцам было непросто поверить, что они совершенно уподобились романогерманцам.  Японцы пытались, отчасти, справиться с проблемой физических отличий от романогерманцев провозглашая (до 1945 г.) свое расовое превосходство, но этот подход потерпел катастрофический провал, и они не могут более прибегать к этому защитному механизму.  Со второй мировой войны у японцев осталось два способа справляться с проблемой физических отличий при идентификации себя с романогерманцами.

Первый таков.  Хотя японцы никогда не смогут внешне выглядеть как романогерманцы, они тем не менее принимают идеальные нормы человека и его красоты, основанные на антропологическом типе романогерманцев.  Затем  они изо всех сил и всеми способами пытаются уменьшить отличие между собой и романогерманцами.  (Этому же подходу следуют негры в США.)

Другой путь состоит в том чтобы более или менее нехотя принять отличия и насмехаться над ними.  Это характерно японская реакция.  Самурай улыбался, совершая харакири, а пилот-камикадзе улыбался перед вылетом на смерть.  В сегодняшней Японии девушки улыбаются и хихикают, когда с ними разговаривает романогерманец.

Первый подход создает почву для процветания целой промышленности.  Популярностью пользуются отбеливатели для волос, позволяющие сделать их рыжими или коричневыми или даже светлыми; а также тени для глаз, ибо, как считается, при этой форме макияжа глаза смотрятся более глубоко сидящими, чем в действительности.

Когда японцы узнали о продаваемых в западных странах кремах для загара, они тоже стали покупать такой крем, несмотря на то, что у них уже есть природный загар!  Вполне вероятно, что возможность загореть и стать темнее означает для японца, что цвет его кожи еще не самый темный.  Такое “логическое” заключение может представляться вполне удовлетворительным японскому уму.

О ношении солнечных очков мы уже писали выше.

Некоторые японцы делают косметические операции, обыкновенно включающие удлинение носа и удаление глазных складок, а также подьем век, с тем чтобы глаза выглядели более щелевидными.  Это процветающий и высокодоходный бизнес.  Japan Times 1 октября 1985 г. сообщала, что многие выпускники делают такие операции перед тем, как начать искать работу.  Согласно газете, такая операция стоит примерно 150.000 йен за исправление глаз и 200.000 за исправление носа.  Многие японки также стремятся уменьшить свои скулы и выступающие зубы – эти характерно восточные особенности.

При рекламе товаров в СМИ и на щитах обыкновенно используются романогерманские или полу-романогерманские модели (или актеры).  Особенно успешной оказывается тактика найма в рекламных целях западной знаменитости, и этот подход хорошо себя оправдывает: во многих случаях объем продаж рекламируемого товара возрастает многократно.  Причина в том, что западная звезда обладает для японцев большой силой убеждения.  Когда японское телевидение передает те или иные важные события, происходящие в Японии, оно, как правило, показывает реакцию западных туристов, которые наблюдают за этими событиями.  Среди японских борцов (спортсменов) был знаменитый борец, по рождению гаваец, но натурализовавшийся в Японии.  Когда он появлялся на ринге, телевизионные камеры выискивали среди находившихся в зале зрителей лица романогерманцев и широковещали их реакцию на всю Японию.

В японском языке появилось множество выражений, которые описывают романогерманские черты внешности с положительным значением, тем самым подразумевая их в качестве положительной нормы.  Японец, который удовлетворяет требованиям таких норм, одобряется и считается “сумато” (“изящным”) и “фасшонабуру” (“модным”).  Однако невзирая на стремление к западным нормам красоты, многие японцы далеки от того, чтобы обладать желанными характеристиками.  В результате появилось множество выражений, описывающих характерно японские черты внешности с отрицательной оценкой.  Эти выражения используются для описания японца, который очень далек от типа романогерманцев.  В особенности чувствительным местом японцев являются ноги.

Нужно отметить, что некоторые идеальные представления японцев о романогерманской внешности не вполне точны.  Так, когда художники изображают в газетных рисунках западного человека, они рисуют его с огромным заостренным носом.  Изображая женщину, они придают ей громадный бюст.  Причина в том, что художник неявно усвоил западные представления о том, какой должна быть привлекательная женщина, но по инерции их слегка преувеличил.  Однако эти рисунки отражают японское представление об идеале мужчины и женщины.

Огромное количество англозвучащих слов и выражений появилось в японском языке.  Престиж, придаваемый английским и англозвучащим выражениям, оказывается эффективным не только для побуждения людей покупать продукцию, но и во влиянии на то, как они голосуют, на их мнения и для произведения впечатления вообще.  Политики любят использовать в речах английские слова, причем часто они отыскивают в словаре такие редкие или устаревшие слова, что они непонятны или лишены значения даже для человека, которому английский язык родной.  Они также изобретают новые выражения, комбинируя английские слова, но эти выражения не используются в англоязычных странах и опять-таки непонятны и лишены смысла.  То, что такие выражения часто оказываются воляпуком или обретают неуклюжие или смешные значения, ничего не значит для японцев.  Они просто чувствуют, что выражается нечто важное, и этого оказывается достаточно.  Разговаривать подобным образом, на птичьем английском, – действенный способ впечатлять людей.  В результате вся Япония покрыта бесчетными школами изучения английского языка, большая часть которых преподает английский “белым воротничкам” (иногда учителей даже приглашают, по контракту, прямо в офисы компании).  Действительно ли при этом “студенты” научаются языку – вопрос отдельный.  Все что им нужно – подхватить несколько английских слов и выражений, чтобы при случае щегольнуть знанием английского.

При этом хорошо известно, что в Японии при найме на работу в качестве преподавателей английского языка американские японцы дискриминируются, даже при знании ими английского языка как родного и хорошей учительской квалификации и опыте преподавания – им предпочитают европейских преподавателей, хотя бы они были менее квалифицироваными и английский язык был им не родной.

В заключение Китахара указывает, что идентификация с агрессором может обращаться и переходить в нарцистический шовинизм и расизм.  Нужно опасаться такого обращения реакции, ибо так как новая реакция является обращением ранее имевшихся настроений, ее интенсивность будет, по всей вероятности, соответствовать интенсивности этих настроений.  Чем сильнее идентификация с агрессором, тем сильнее будет шовинизм и расизм, и это серьезная причина для беспокойства.  Проявление такого обращения уже можно иногда наблюдать в действиях высокопоставленных государственных чиновников Японии.

Наиболее желательной для японцев, по мнению Китахары, была бы оценка всего японского в духе здорового национализма.  Японцы нуждаются в более объективном и положительном образе себя.

При утрате со временем идентификации с агрессором, роль Японии в международной политике может стать схожей с ролью США, которая характеризуется психологическими реакциями проекции, переноса и отрицания действительности, сопровождаемых демонстрацией силы [*].  Есть две причины полагать так.  Во-первых, как страна с передовой капиталистической экономикой Япония действительно стала сходна с США, отчасти в результате идентификации, но также благодаря экономическому росту как таковому.

[*] Так, во внешней политике США по отношению к Ираку (мы пишем это в конце 1998 года) действие механизма психологической проекции проявляется ярко и отчетливо.
Во-вторых, как Соединенные Штаты, так и Япония длительное время страдали от чувства неполноценности, которое как-то нужно было компенсировать.  Большинство американцев в прошлых поколениях страдали от сознания того, что они бедные, неудачливые европейцы или диссиденты из Европы.  Согласно мнению психоаналитика Альфреда Адлера, американская любовь к силе и демонстрации силы может рассматриваться как попытка компенсировать память этого жалкого состояния.  Интересно отметить, что американцы не поменялись в этом отношении за последние 100 лет: они  любят силу и демонстрацию силы.  На всех международных переговорах они пытаются повлиять на партнеров демонстрацией силы.  Именно так поступали командор Перри (командующий вошедшего в бухту Токио в 1853 г. флота), генеральный консул Харрис, генерал Мак-Артур.  После второй мировой войны американцы демонстрировали силу в отношениях с Советским Союзом, Кубой, Ливией, Никарагуа.  Неудивительно, что идентификация с американцами (как с агрессорами) наблюдается в столь многих странах [*].  Японцы, конечно, тоже нуждались и продолжают испытывать нужду в компенсации памяти своей слабости и отсталости, которыми столь часто пользовались другие страны.  Теперь, когда японцы достигли экономической мощи, они в состоянии, как и США, прибегнуть к демонстрации силы, если пожелают этого.  Из-за указанного важного сходства между Японией и США японцы в будущем вполне могут, подобно американцам, пожелать защищать себя силой и демонстрацией силы.  Автор полагает это определенно возможной перспективой.


[*] Вместе с тем необходимо представлять, что человеческая психика не так однозначна, и индивидуальная реакция варьируется в зависимости от психологической способности индивидуума к автономии и эмоциональной силы его групповых лояльностей.  Не все люди, подвергшиеся влиянию агрессора и могучего народа, идентифицируются с ним.  Так, в Эфиопии, которая была оккупирована Италией во время второй мировой войны, среди эфиопцев, тесно столкнувшихся с итальянцами, выявлялись как проитальянски, так и антиитальянски настроенные люди.  Аналогично, среди корейцев, тесно столкнувшихся с японцами и страдавших от японского гнета, наблюдаются как прояпонски, так и антияпонски настроенные индивидуумы.  Очевидно, нужно учитывать фактор личности.  Два человека в одинаковой ситуации могут прибегнуть к разным защитным механизмам.  Среди народов, страдавших от вторжений, оккупации и гнета колониализма, часто именно образованные по-западному лидеры становятся националистами: как, например, Ганди или Неру.
kluven

Еврейские арийцы


Ключевые идеологемы немецкого нацизма, включая самые понятия арийства и еврейства, как они употребляются в национал-социализме, были разработаны евреем, Отто Вайнингером, который стремился перестать быть евреем и превратиться в европейца (арийца).

Они были популяризованы другим подобным же евреем, Артуром Требицем, который дополнил их концепцией окончательного решения еврейского вопроса и стал первым фюрером австрийского национал-социалистического движения.

Описанию этих событий посвящена глава "Еврейские арийцы" книги Соломона Липцина "Пасынки Германии".

Solomon Liptzin, “Germany's Stepchildren”, The Jewish Publication Society of America, Philadelphia, 1944, стр. 186-194.

Прямые русские параллели описываемых событий и психологических процессов не требуют комментариев.




ЕВРЕЙСКИЕ АРИЙЦЫ


По мнению Освальда Шпенглера, иудейство дало за последние века трех святых: философа Спинозу, основателя хасидизма Израиля Баал-Шем-Това и – Отто Вайнингера.  Самоубийство последнего в октябре 1903 г., в возрасте 23-х лет, вызвало сенсацию и способствовало привлечению дополнительного внимания к его единственному печатному труду, вышедшему за несколько месяцев перед тем и вызвавшему поначалу сердитые отклики.  Этк книга, озаглавленная “Пол и характер”, представляла дальнейшую разработку темы, начатой Вайнингером в диссертации, представленной им в венский университет на соискание степени доктора философии.  В ней можно выделить три части: научную, философскую и антисемитскую.

Научная часть рассматривает влияние пола на характер.  Вайнингер исходит из предположения, что нет мужчин и женщин, но только мужская и женская сущности, и что каждый индивидуум представляет некоторое смешение этих субстанций.  Чистый мужчина и чистая женщина суть идеальные типы, в действительности не существующие, но воображаемые теоретически.  Все действительно существующие люди являют промежуточные формы между этими двумя крайностями, все они двуполы и отличаются лишь различием пропорций, в которых в них присутствуют эти два начала.  Из этой основной посылки Вайнингер выводит свою интерпретацию человеческого характера.

Философская часть книги Вайнингера постулирует платонические идеи Мужественности и Женственности как двух противоположных начал, положительного и отрицательного.  Мужественность есть бытие, а Женственность – небытие.  Все свойства женщины связаны с её несуществованием в качестве чего-либо самостоятельного, с отсутствием у неё характера и индивидуальности.  Женщина – ничто более, как выражение, проекция со стороны мужчины его сексуальности.  Каждый мужчина создает себе женщину, в которой он воплощает себя и своё чувство вины.  Женщина суть лишь низшее “я” мужчины, она только вина и отрицание.

Антисемитская часть обнимает две последние главы.

Под влиянием теорий Хьюстона Чемберлена, на которые Вайнингер указывает как на источник своих мыслей и вдохновения, он пришел к заключению, что иудейство омерзительно и тошнотворно.  На него, однако, произвели впечатление доводы Чемберлена о том, что человек семитского происхождения не должен более клеймиться как еврей, если он сможет разбить оковы Эзры и Неемии и отрезать себя от моисеева закона.  Летом 1900 г. Вайнингер высказал желание выйти из еврейского круга, но был отговорен от того отцом.  21 июля 1902 г. в день получения докторского диплома он крестился в протестантство.  Его крещение произошло не в результате экономического давления, а по искреннему убеждению [впрочем, не христианскому].  Оно проистекало не из безразличия к иудаизму, но из яростной ненависти, которую Вайнингер испытывал по отношению ко всем его практикующим, и из желания вырваться изо всяких связей с ним.

Вайнингер не желал быть просто крещеным евреем.  Он хотел стать не-евреем.  Ему поэтому необходимо было подыскать такое определение еврейства, которое делало бы возможной подобную трансформацию.  Он не мог определеить иудейство в качестве расовой доктрины, ибо невозможно убежать от своего расового происхождения.  Он не мог определить его как веру, ибо венские евреи были в среднем не более религиозны, чем он сам.  Он не мог определить евреев как народ, ибо знакомые ему евреи заявляли, что они являются частью немецкого народа.  Он поэтому прибег к определению иудейства как платонической идеи, наклонности ума, психологической структуры, которой может быть подвержена любая часть человечества.  Он открыл её наиболее грандиозное воплощение среди евреев и неименьшее проявление – среди арийцев.

Это определение позволяло Вайнингеру, невзирая на его происхождение, исключать себя из иудейства, ибо, согласно найденному определению, могли существовать индивидуумы еврейского урождения, которые, однако, были большими арийцами, чем некоторые из урожденных арийцев; а также урожденные арийцы, бывшие в большей степени евреями, чем многие евреи.  Определение также позволяло ему отождествлять арийство с мужественностью, а иудейство – с женственностью.  Арийство – Бытие, иудейство – Небытие.  У арийца есть индивидуальность, а у иудея ее нет.  Ариец верит в некоторый Абсолют, а иудей вечно невер.  Ариец стремится к вечному бытию и потому есть нечто; иудей – крайний невер и потому ничто.  Ариец, подобно мужчине, знает крайности добра и зла, великолепия и глупости.  Иудей, подобно женщине, в высшей степени лишен гения и потому всегда являет подражательную посредственность.

Вайнингер утверждает, что самые ожесточенные антисемиты встречаются среди самих евреев, а их антисемитизм свидетельствует, что даже они считают еврейство непривлекательным и отталкивающим.

Сионизм, в философии Вайнингера, является отрицанием еврейства, ибо стремится облагородить поверженное состояние души, стремится привнести понятие о государстве в души существ, в психической структуре которых этого понятия никогда не было и быть не может.  Иудейство олицетворяет всемирное рассеяние.  Оно бесформенно, неаристократично, никчемно, лишено достоинства и ценности.  До того, как сионизм станет возможным, еврей должен побороть в себе иудейство.  Он должен вступить в войну против своей внутренней природы.  Начало уже положено, ибо еврей научился уважать арийца больше, чем себя.  Его воля к тому, чтобы освободить себя от еврейства должна быть укреплена.  Если еврей демонстрирует эту волю и просит о крещении, то неевреи должны принять его как арийца и не осуждать за прошлые связи с расой, над которой он поднялся нравственными усилиями. [*]

[*]  Эта остроумная теория – к счастью или несчастью – быстро прошла проверку практикой – на самом авторе (а её производные – на всем европейском еврействе в 1939-1945 гг.) 
В отличие от радикально-интеллигентских теорий, проверка которых “критерием истинности” оба раза в XX ст. заняла дольше и сопровождалась бóльшими жертвами.
Из всех германских рас, больше всего евреев напоминают англичане.  Англия подобна женоподобному Израилю.

В библейские времена в Израиле дремали две возможности: бытия и небытия, утверждения и отрицания.  Иисус дал реальность одной из этих возможностей: он основал христианство, сильнейшее утверждение.  С началом христианства Израиль разделился на христиан и евреев.  Те, кто отказались принять Иисуса, остались с отрицанием.  Противоположность Иисуса – еврей.  Иисус был величайшей личностью потому, что он покорил величайшего врага: в исторические времена он стал единственным евреем, преодолевшим иудейство.  Но, быть может, иудейство еще сможет породить другого Христа; быть может, новый спаситель, основатель следующей религии, также пройдет сквозь еврейство [отринув его]; быть может не так уже далеко время, когда с нетерпением ожидаемый мессия избавит евреев от иудаизма.

Вайнингер видел себя этим мессией, освободителем цивилизации от вины женственности и греха юдаизма.  По его мнению, наш век – самый женственный и самый иудейский из всех веков.  Это век поверхностности и несправедливости, анархизма и коммунизма, век самой глупой из всех интерпретаций истории – материалистической интерпретации.  Это век, в который на гений смотрят как на форму безумия, жизнь и наука механизированы, когда не расцветают более великие художники и великие философы, почитание Девы уступило дорогу полудевственности (demi-vierge).  Но восстает новое христианство и близится новый искупитель.  Как и в год первый, борьба входит в решающий этап, и нужно сделать выбор между иудаизмом и христианством, бизнесом или культурой, женщиной или мужчиной, материей или духом, отрицанием или божественностью.  Вот два полюса, Третьего Рейха нет.

Через несколько месяцев после опубликования этих поразительных умозаключений Вайнингер, грядущий мессия XX века, снял комнату в доме, где умер Бетховен и, без слова прощания, пустил себе пулю в сердце.

Это самоубийство вызвало множество толков среди последователей Вайнингера.  Один из его наиболее преданных учеников, Артур Требиц, приписал его тому, что Вайнингер, преодолев отрицательные силы еврейства внутри себя и по благородству души достигнув положительного полюса арийства, не смог убедить окружающих в этом чудесном внутреннем преображении, и в своем бездонном одиночестве подпал безнадежности и отчаянию.  Гений, подобный Вайнингеру, мог обойтись без публичных апплодисментов и одобрения в прессе, но он томился по теплой любви арийского мира.  Если бы ариец принял его в своем доме как друга и ровню, он не стал бы искать смерти.  Но эта освобожденная личность была вынуждена жить в атмосфере и среде рабских не-арийцев, не будучи в состоянии произвести ни малейшего впечатления на прекрасных, свободных арийцев.  Арийцы не доверяли его попыткам завязывания отношений с ними и отвергали его подношение в дар себя, в то время как евреи считали его ренегатом и изменником, ненавидели его за правдивость и подвергали его гонениям за вскрытие их отвратительности.  Он, таким образом, не знал ни целебного мира, ни душевного равновесия.  Обходимому стороной, смятенному, безрадостному и лишенному цели, ему ничего более не оставалось, как избрать самоуничтожение.

Требиц видел в мученичестве Вайнингера прообраз собственной борьбы за избавление от наследственных пут и бегства к чистоте арийства.  Но если Вайнингеру не хватило сил выстоять расовый шторм, и он прибег к самоубийству как единственному оставшемуся средству уничтожить в себе наследсие Агасфера, то Требиц надеялся выстоять и довести до победы битву за освобождение от семитизма.

Артур Требиц родился в 1879 г. в семье еврейского купца, торговавшего в Вене шелками.  Он был братом Зигфрида Требица, немецкого переводчика Дж. Б. Шоу.  Семья жила в Вене на протяжении поколений, и на этом факте Требиц выстроил свои претензии на арийство.  “Я не еврей”, – раз за разом повторял он, – “Я никогда не был евреем и никогда им не буду! Хотя я с радостью сознаюсь, что мой прадед принадлежал к этой расе.”

Немецкий антисемитизм, чувствовал Требиц, ушел не слишком далеко потому, что он колебался между религиозной ненавистью и расовой ненавистью, не делая окончательного выбора в ту или иную сторону.  Если спросить здравый инстинкт масс, решение было бы в пользу расовой ненависти, поскольку отличает людей друг от друга именно раса, а не религия.  В действительности и иудаизм, и христианство поражены одной и той же рабской нравственностью.  Обе этих религии – заплесневелые руины, бесполезные и бессмысленные.  Человечество должно будет научиться обходиться без них, и ему придется искать новую, лучшую, более героическую веру.  Опасность исходит не от еврейской религии, но от еврейской расы.  Эта раса – носитель ядовитых грибков, заражающих тело Европы.  Только некоторые индивидуумы, такие как Вайнингер и сам Требиц, смогли, после усилий целых поколений, развиться в чистых арийцев, несмотря на нечистоту своих предков.  Только в них одних Агасфер, бродячий жид, обрел смерть и устойчивость, которых он уже не надеялся достигнуть.  Но по отношению к миллионам других евреев, особенно мутному человеческому потоку с Востока, раса господ должна употребить железную суровость.  Европа, если она желает вновь обрести здоровье, не должна терпеть ни грана разрушительного семени из проклятого расплода.  Она должна изгнать его целиком, за исключением тех немногочисленных семей, чьи сыновья добровольно пожелают связать себя физическим трудом в трудовых батальонах.  После трех поколений удобрения германской земли потом принудительного труда, эти избранные индивидуумы освободят свое тело и души от отравы иудейства.  Они могут быть затем приняты как чистые, благородные арийцы, с корнями глубоко в германской земле. [*]

[*]  Ср. с актуальными воззрениями либералитета и интеллигентскими переживаниями по поводу отношения русских к Западу.
Требиц настаивал, что иудейство и германизм не могут существовать в гармонии бок о бок, ибо они суть противоположные полюса, и один из них должен погибнуть.  Роковой конец благородной Германии неизбежен, если только она не сможет оградить себя карантином от всех зараженных morbus Judaicus.

Этот теоретический анализ германо-еврейской двойственности был написан Требицем во время первой мировой войны и опубликован в 1919 г. под заглавием “Дух и еврейство” [A. Trebitsch, “Geist and Judentum”, Wien, 1919].  В конце войны Требиц пришел к заключению, что Германия потерпела поражение в результате еврейских махинаций.  Коллапс монархий Гогенцоллернов и Габсбургов дóлжно приписать еврейским революционным усилиям.  Подобно тому, как в прошлые века евреи разрушили государства Ханаана, Персии, Египта, Греции и Рима, так теперь они угрожали окружить Рейх, последний крепкий оплот арийства.  Англия была крепостью Израиля, и под английской маской евреи рвались к мировой гегемонии.  Падение Запада было неизбежно, если только он не пробудится от сна и паралича, слепоты и гипнотического транса, если он не распознает непримиримого и безжалостного разрушителя и не выработает быстро антитоксин против отравляющего чужеродного тела. [*] Поскольку антитоксины часто лучше вырабатывать из токсинов, то спасение от семитского яда легче и эффективнее всего может явиться от тех индивидуумов, кто, подобно Требицу, исцелились от своего еврейства.  Оно может также явиться от полуарийцев и на-три-четверти-арийцев, осознающих свою биологическую функцию антитоксинов и более чувствительных к еврейской опасности, чем полнокровные арийцы.  Хотя евреи преследовали этих немногочисленных избранных индивидуумов со смертельной ненавистью, и хотя немцы не доверяли им, они тем не менее продолжали свою историческую миссию спасения любимого отечества от иудейского порабощения.

[*] Ср. рассуждения современных этнически-русских по происхождению авторов вроде А. Илларионова, А. Зубова и др. о смертельной угрозе, которую представляет Россия для западной цивилизации и о настоятельной необходимости национального расчленения русского народа.
Критически настроенным читателям, сомневавшимся в существовании еврейского заговора по растлению и захвату мира, Требиц ответил документальными свидетельствами, основанными на Протоколах сионских мудрецов.  Эта подделка, в истинности которой Требиц однако не сомневался, составила основание его тома “Немецкий дух – или еврейство” вышедшего в 1921 г. [A. Trebitsch, “Deutscher Geist – oder Judentum”, Berlin, 1921].  Читателям, которые сомневались в способности маленького еврейского меньшинства преодолеть сопротивление огромной немецкой массы, Требиц ответил “доказательством” союза между Сионом и Римом.  Католическая церковь, отчаявшись захватить мировое господство в одиночку, согласилась соединиться с мировым еврейством в общем наступлении на нордических протестантов.  Большевизм, самое смертельное оружие, выкованное сионскими мудрецами, будет направлено на Рейх, чтобы нанести ему смертельный удар.  За победой последует дележка трофеев.  Рим присоединит католическую Австрию и католическую южную Германию, а северные земли попадут в руки Сиона.  Но Риму недолго наслаждаться награбленным, предсказывал Требиц, ибо после того, как оплот северной Германии будет разрушен, Европа станет легкой добычей для евреев.  Абсурдно даже надеяться, что далекая Америка сможет сдержать волну разрушения, ибо Америка сама уже в руках финансовых магнатов и поэтому является идеальным для международных евреев государством.  Если Европа опустится до уровня Америки, яркий арийский взгляд на мир потускнет, любовь исчезнет и вся жизнь выродится в бесчувственный механизм.  Решительный час пробил.  “Ты, мой возлюбленный, доверчивый, простодушный, как дитя ничего не подозревающий, чистый немецкий народ, пробудись к мужественному зрению, изгони дьявольских обманщиков, уводящих тебя с пути, оттолкни заблуждающихся, неспособных вождей и сохрани для себя и всех других народов земли должный мировой порядок, совместимый с твоей жизненной сущностью.”

Требиц предложил свои услуги в качестве пропагандиста и будителя Новой Германии.  До самой смерти в 1927 г. он читал лекции и писал о еврейской угрозе.  Подобно Вайнингеру, он был поклонником Хьюстона Чемберлена, философию которого он хвалил как “переход от Канта к Требицу”, и чьи расовые теории он расширил до запредельных крайностей.  Интенсивность его веры в свою арийскую миссию, как рассказывают, приводила слушателей, особенно женщин и молодежь, в слезы и исступленный восторг.  В годы рождения австрийского национал-социализма Требиц одно время был его фюрером, но умудрился поссориться с несколькими своими учениками, которые дезертировали из лагеря Требица и присоединились к восходящей звезде Адольфа Гитлера.  Идея фикс Требица о еврейской опасности стала неотъемлемой частью нацистской идеологии, а его патологические проповеди о всемирном заговоре сионских мудрецов – догматом веры, который не мог подвергаться сомнению в Третьем Рейхе.

Семена, посеянные Хьюстоном Чемберленом и еврейскими арийцами Отто Вайнингером и Артуром Трейбицем, проросли и заплодоносили в 1930-х гг.  Расовый антисемитизм, популяризованный Адольфом Гитлером и Юлиусом Штрейхером [*], был возведен тоталитарным Рейхом в законодательство, а бесчеловечные органичения были приложены ко всем жителям неарийской или лишь отчасти арийской крови.

[*]  Показательно, что Гитлер, имевший возможно полуеврейское происхождение, испытывал документированные терзания по этому поводу и был, по мнению ряда авторов, движим в своей антиеврейской политике по крайней мере отчасти тем же стремлением “искоренить проклятое семя” – в себе и во всем мире – что себя-ненавидящие евреи-фундаторы идеологии арийского нацизма Вайнингер и Требиц. Себя-ненависть была, по всей видимости, важным движущим мотивом ряда евреев или полукровок, входивших в высшее руководство нацистского аппарата или бывших рядовыми членами его репрессивных, в том числе и антиеврейских органов (см. далее).
kluven

Отто Вайнингер как икона русской интеллигенции, ч. 1

Отто Вайнингер, арийский философ

У еврея <...> личность совершенно отсутствует...

“Евреи ведут существование не как свободные, державные, выбирающие между добродетелью и пороком индивидуальности, подобно арийцам.  Каждый человек как-то непроизвольно представляет себе арийцев в виде огромной толпы отдельных людей; евреи же приобретают вид какого-то слитного плазмодия, разлившегося по широкой поверхности.”

“Истинный еврей <...> лишен собственного “я”, а потому он лишен и самоценности.”

«Еврейское» есть определенная категория <...> С метафизической точки зрения оно тождественно с состоянием, предшествовавшим бытию.”

Остается навеки недоступным для настоящем еврея: непосредственное бытие, милость Божья, трубный глас, мотив Зигфрида, самотворчество.

Еврей – индивидуум, но не индивидуальность; вращаясь в сфере низкой жизни, он лишен потребности в личном бессмертии: у него отсутствует истинное, неизлечимое, метафизическое бытие, он непричастен к высшей, вечной жизни.

“Все то, что понимали под божественным <...> все арийцы <...> – все это еврею совершенно недоступно, он не в состоянии понять этого.  Ибо божественное в человеке есть его душа; у абсолютного же еврея души нет.”

“Поэтому вполне естественно, что в Ветхом Завете отсутствует вера в бессмертие.  Как может человек ощутить потребность в бессмертии души, раз у него ее нет!”

“Если согласиться с единственно возможным и единственно правильным толкованием сущности еврейства и видеть в ней определенную идею, к которой в большей или меньшей степени причастен каждый ариец, тогда замена “истории материализма” заглавием “сущность еврейства” уже не должна вызвать особенно резких возражений.

“Ведь еврей в сущности нисколько не антиморален <...> он не является также воплощением высшего нравственного типа.  Можно сказать, что он относительно аморален; он не особенно добр, не особенно зол, в основе же своей он ни то, ни другое; но прежде всего он – низок.

“Этот недостаток глубины объяснит нам, почему евреи не могут выделить из своей среды истинно великих людей, почему им <...> отказано в высшей гениальности.”

“У истинного еврея нет того внутреннего благородства, которое ведет к чувству собственного достоинства и к уважению чужого “я”.”

“Еврей, в глубочайшей основе своей, есть ничто, и именно потому, что он ни во что не верит.”

“Еврейский монотеизм не имеет никаких общих точек с истинной верой в Бога, он является скорее отрицанием этой веры, не истинным служением во имя принципа добра, а “лжеслужением”.  Одноименность еврейского и христианского Бога есть кощунственное поругание последнего.  Религия евреев – это не религия чистого разума: это вера старых баб, проникнутых сомнительным, грязным страхом.

“Отношение его к Иегове, этому абстрактному идолу, который внушает ему страх раба, имя которого он не осмеливается произнести, все это творит нам о том, что еврей, подобно женщине, нуждается в чужой власти, которая господствовала бы над ним.”

“У него нет ничего общего с Лоэнгрином, но нет никакого родства и с Тельрамундом, который живет и умирает с честью. <...> Так как ему чужда всякая вера, он бежит в сферу материального; отсюда и его алчность к деньгам: здесь он ищет некоторой реальности; путем “гешефта” он хочет убедиться в наличности чего-то существующего; “заработанные деньги” – это единственная ценность, которую он признает как нечто действительно существующее.”

“Усмешка, которая так характеризует еврейское лицо: <...> (физиономический коррелат внутренней разжиженности) <...> свидетельствует об отсутствии у человека уважения к самому себе, того уважения, которое может послужить основой для всякой другой “verecundia”.”

“В еврее <...> человеческие склонности подавлены огромным количеством аморальных влечений.”

“Мужчины, которые сводничают, содержат в себе нечто еврейское; тут мы дошли до того пункта, где совпадение между женственностью и еврейством особенно сильно.  Еврей всегда сладострастнее, похотливее, хотя – что весьма странно и что, вероятно, находится в связи с его антиморальной природой – он обладает меньшей потентностью в половом отношении; он, без сомнения, менее способен к интенсивному наслаждению, чем мужчина-ариец.”

“Нет ни одного народа в мире, где было бы так мало браков по любви, как у евреев: еще одно доказательство отсутствия души у абсолютного еврея.”

Сводничество является органическим свойством природы еврея. <...> Иного, собственно, и не следовало ожидать от высших представителей того народа, который видит основную нравственную задачу свою, по крайней мере согласно преданию, в том, чтобы «множиться».

“Еврей <...> совершенно лишен юмора и он сам представляет лучший – после половой жизни – объект для остроумия.” 

“Наконец, сводничество есть не что иное, как уничтожение границ, а еврей – это разрушитель границ kat exoch.  Он является полярной противоположностью аристократа.  Принципом всякого аристократизма служит точное соблюдение всех границ между людьми.  Еврей – прирожденный коммунист; он всегда хочет общности.”

“[Еврейский] народ <...> избрал <...> в качестве естественной формы своего существования – существование  корня, распускающегося по всей земле, вечно подавляющего в себе свою индивидуацию.”

“Он подобен паразиту, который в каждом новом теле становится совершенно другим, который до того меняет свою внешность, что кажется другим, новым животным, тогда как он остается тем же.”

Еврей труслив; герой – это его прямая противоположность.”

“Только рабская природа еврея могла создать его гетерономную этику.”

“Если с [евреями] обращались, как с рабами, если их повсюду очень низко ставили, то виною всему этому бесспорно являются их собственные рабские наклонности, они лишены той сильной потребности в свободе, какая свойственна индогерманцам.”

“Кантовский разум <...> в одинаковой степени отсутствует как у еврея, так и у женщины.”

“Прежде всего необходимо, чтобы евреи <...> боролись против себя, чтобы они желали победить в себе еврейство.

“Человек <...> доложен прежде всего одолеть в себе еврейство, чтобы найти свою миссию.”

Избавитель еврейства есть избавитель от еврейства.

“Только у немногих антисемитизм направлен прежде всего против их собственной личности <...> Кто ненавидит еврейскую сущность, ненавидит ее прежде всего в себе самом.  Тот факт, что он безжалостно преследует все еврейское в другом человеке, есть только попытка самому таким образом освободиться от еврейскости.  Он стремится свергнуть с себя все еврейское, сосредоточив его целиком в своем ближнем, чтобы хоть на минуту иметь возможность считать себя свободным от него.  Ненависть есть явление проекции, как и любовь: человек ненавидит только того, кто вызывает в нем неприятные воспоминания о себе самом.”

“Прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство.”

“[Еврей,] который жаждет внутреннего освобождения <...> не может ценить в себе еврея <...> и одновременно с этим позволить себе уважать себя, как человека.”

Еврей совершенно бессознательно ставит арийца выше себя.  Только твердая, непоколебимая решимость достичь высшей степени самоуважения могла бы освободить еврея от еврейства.

Еврей <...> не представляет собою ничего, чем вообще может быть человек.
 

Едва ли не самым хрестоматийным и ярким случаем этнической себя-ненависти  – во всяком случае, среди евреев – является случай Отто Вайнингера.  Это не покажется удивительным, если учесть, что именно Вайнингером, чистокровным евреем по происхождению, были сформулированы философские основания идеологии арийского нацизма, в особенности по отношению к евреям, и что именно деятельным последователем Вайнигера Артуром Требицем, не менее страстным еврейским антисемитом (Требиц был, в частности, фюрером австрийского национал-социалистического движения), эта идеология была не только широко и пламенно распропагандирована, но и доведена до логического завершения (так, именно Требиц впервые выступил – причем с глубочайшей страстью и силой напряженности – с требованием “окончательного решения” еврейского вопроса путем изгнания евреев из Европы либо их физического уничтожения).

Жизнь и судьба самого Вайнингера и судьба его мысли (а также деятельность Требица) кратко, но емко описаны в главе “Еврейские арийцы” книги Соломона Липцина “Пасынки Германии”, к которой мы и отсылаем читателя, интересующегося психологической мотивацией этих двух себя-ненавидящих еврейских фундаторов арийского нацизма.

В этом разделе мы только приводим, со справочными целями и поэтому с минимальными комментариями, текст основного труда Отто Вайнингера или, вернее, той его части, в которой автор рассуждает об еврействе [*].

[*] Перевод приводится (с некоторыми поправками) по изданию Отто Вейнингер, “Пол и характер. Принципиальное исследование”, М. 1992, изд. “Терра”, стр. 332-367, 374-5, опирающемуся в свою очередь на предыдущий перевод (Отто Вейнингер, “Пол и характер”, СПб. 1909, стр. 370-409).


Подчеркнем, что мы приводим этот текст для иллюстрации рассматриваемого случая себя-ненависти, а отнюдь не в качестве состоятельных рассуждений.  Каковой оговоркой мы, впрочем, не отрицаем того, что в книге содержатся и некоторые справедливые наблюдения.  Однако (и показательно, что сам Вайнингер этого не указывает) большая часть последних относима лишь к этномаргинальному еврею, каковым был и сам Вайнингер, но не к националистическим евреям и не к еврею, вполне ассимилировавшемуся и усвоившему себе иную (нееврейскую) национальную жизнь и идентичность.  Как однако красочно продемонстрировал опыт Вайнингера, переключение первичной групповой лояльности является необходимым, но не достаточным условием для ассимиляции в тех случаях, когда соискатель ассимиляции и его группа отвергаются группой, в которую он хочет ассимилироваться..

Чтобы приводимые ниже  рассуждения Вайнингера на “еврейскую тему” стали вполне понятными, необходимо предварительно пояснить содержание предыдущих глав книги автора.  В этих главах Вайнингер аксиоматически вводит понятия “женственности” и “мужественности” как платонических идей.  Реальные люди могут в той или иной степени обладать качествами этих абсолютов и воплощать их в себе в том или ином соотношении и с разной степенью явленности.  При этом если с “мужественностью”, которая концентрируется в мужчинах, связываются всевозможные положительные и славные качества, то женщина (как сосредоточение “женственности”) является полной им противоположностью – она лишена души, алогична и аморальна, женщина представляет низшую жизнь и по самой своей природе она сводница.  “Мужчина есть нечто, женщина есть ничто.”

“Женщина лишена всех качеств, способных сообщить человеческому существу известную ценность.”

“Женщина лишена свободной воли, поэтому ей следует отказать в способности проектировать красоту в пространстве вне себя.”

“Но этим же сказано, что женщина неспособна и любить.”

“Совершенно лишенная души, женщина вовсе не стремится найти эту душу.”

“Долой нелепую фразу о “полном равенстве”!  Самая мужественная женщина имеет едва ли больше 50% М[ужественности] и только этому-то чистому содержанию она и обязана всей своей значительностью, иначе говоря, всем, что она при случае могла бы значить.”

Мужчина, представляющий собою олицетворение низости, стоит бесконечно выше наиболее возвышенной из женщин.  Он настолько возвышается над ней, что невозможно говорить о каком-нибудь их сравнении или сопоставлении.”

“Женщина не обладает ни глубоким, ни высоким, ни острым, ни прямым умом; она скорее прямая противоположность всего этого <...> к ней вообще неприменимы признаки интеллектуальности; она, как целое, представляет собою отрицание всякого смысла, она – бессмысленна. <...> Наоборот, где дело идет о достижении близких ей эгоистических целей, женщина проявляет гораздо более хитрости, расчета, “сметки”, чем мужчина.”

“Явление сводничества <...> пропитывает сущность женщины...”.  “Сводничество – наиболее общая черта женщины... Всякая женщина сводничает.”  “Личная половая жизнь женщины вполне подчинена ее влечению к сводничеству и представляет лишь частный случай последнего.”  “Сводничество – это черта, раскрывающая всю сущность женщины... в этом и ни в чем другом заключается основная сущность женщины...  Нет абсолютно ни одного положительного общеженского качества, кроме сводничества, под которым следует понимать деятельность, проводимую в интересах идеи полового акта вообще.

“Всеобщая и истинная сущность женщины всецело и исчерпывающе характеризуется понятием сводничества.”

Истерия есть органический кризис органической лживости женщины.

Все эти и другие отталкивающие качества того же рода находят яркое воплощение не только в женщинах, но также и в евреях, в самом существе и (платоническом) качестве еврейскости – гнездящемся и воплощающемся, естественно, прежде всего в евреях и коррелирующем с действительными евреями – а также, как неявно подразумевается, с еврейским народом как средоточием и бациллоносителем этих качеств.  Напротив, качества мужественности – т.е. все положительные, достойные уважения качества – находят воплощение в арийцах.  Дихотомия женщины, женственности (как небытия, отрицательности и низменности) – и противостоящих им возвышенности, положительности и бытия мужчины, реализуется поэтому также в дихотомии (и противостоянии) еврейскости и арийства, как конденсированных воплощений соответствующих качеств:
 
мужчина женщина
мужественность женственность
утверждение отрицание
бытие небытие
возвышенность низменность
арийство еврейство
ариец еврей
индивидуальность,
самоценная личность
безличность,
«еврей лишен собственного “я”,
а потому он лишен и самоценности»,
«у еврея личность совершенно отсутствует»
обладает свободой воли
к добру и злу
у еврея отсутствует самостоятельная воля,
он внеморален, «не особенно добр, не особенно зол, но прежде всего – низок»,
«в еврее <...> человеческие склонности подавлены огромным количеством аморальных влечений»
свободный человек,
обладающий личным достоинством
раб по природе
обладает метафизическим бытием,
осмысленностью
и душой
у еврея нет метафизической имманентности
и смысла,
«у абсолютного еврея души нет»
духовное бытие,
высшая жизнь
биологическое существование,
низшая жизнь
аристократизм, благородство, героизм плебейство, низменность, трусливость
аскетизм или страстность липкая похотливость, сводничество
дар любови неспособность к любви
и т.д.

Таким образом, для Вайнингера романогерманцы (арийцы) и их характерные этногрупповые и этнокультурные признаки (действительные или воображаемые) являются положительным полюсом, а евреи и их черты (опять-таки, действительные или воображаемые) – отрицательным полюсом.  При этом, разумеется, ассоциация положительных или отрицательных черт с обоими полюсами носит по большей части мифологический характер, однако она весьма симптоматична, ибо производится по определенной причине и с определенной целью.  Именно, Вайнингер, своим построением, возводит философское основание для:

  1. Стигматизирования еврейства как качества и как группы, стигматизирования всего идентифицируемого как характерно еврейское и личного стигматизирования людей, идентифицируемых в качестве аутентичных евреев или ассоциируемых с евреями.

  2. Провозглашения арийско-центричного (иными словами, германо-романско-центричного) идеала как абсолютного, универсального и всеистинного.
Вайнингер, интернализовавший отрицательные стереотипы окружающей и референтной для него германороманской среды об еврейской идентичности, болезненно их усиливший и конвульсивно стремившийся избавиться от проклятия этой идентичности, оставлял однако для себя (и разделявших его чувства) “путь бегства”  – путь выхода из проклятого еврейского состояния.  В сущности, вряд ли будет неверным предполагать, что все построение Вайнингера и воздвигалось именно ради создания этого выхода и его вербализации в виде доктрины.

Еврейство, согласно концептуализации Вайнингера, не есть биологически фиксированное качество.  Урожденный еврей может перестать быть евреем и превратиться в арийца.  Для этого ему достаточно проклять еврейство, заклеймя презрением и поношением типологические черты еврейской группы (вымышленные и действительные) и само ее существование, и всем сердцем принять идеал “арийства” как свой личный идеал.  Необходимо твердо усвоить, что “еврей <...> не представляет собою ничего, чем вообще может быть человек”, что “прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство”, “одолеть в себе еврейство”, что еврей, “который жаждет внутреннего освобождения <...> не может ценить в себе еврея <...> и одновременно с этим позволить себе уважать себя, как человека”.  Нужно осознать, что “еврей совершенно бессознательно ставит арийца выше себя”, что это совершенно справедливо с нравственной и метафизической точек зрения, и “только твердая, непоколебимая решимость достичь высшей степени самоуважения могла бы освободить еврея от еврейства”.

Сама сила и резкость проклятий по отношению к еврейству становится залогом чаемого “освобождения” от его проклятой печати, становления (хотя бы в собственных иллюзиях) внешним по отношению к нему.  По мере того как еврейство признается и открыто провозглашается проклятием и зловонной язвой, еврейский антисемитизм [*] и ожесточенное бичевание еврейства становятся [**] инструментами избавления от еврейской проказы – как внутреннего вытравливания ее из себя на психологическом уровне, так и демонстративной диссоциации с еврейством на социальном уровне.  Доктрина Вайнингера являет апологию еврейского антисемитизма как средства уничтожения еврейской идентичности – идентичности, которую Вайнингер стал ненавидеть под культурно-психологическим влиянием европейской среды и которая стала для него, благодаря характеру этих влияний, мучительным и омерзительным проклятием.

[*] Как сказали бы в аналогичном (русском) случае русские интеллигенты, “самокритика”.


[**] В представлении себя-ненавидящего еврея – но, как оказалось, не в действительности.

Подпав под подавляющее психологическое влияние романогерманского этноцентризма, подсознательно усвоив себе романогерманский этноцентризм и отравившись его искаженными отрицательными стереотипами о евреях и еврейской идентичности, Вайнингер начинает агрессию против еврейского группового себя-центризма и еврейской идентичности.

Только естественно, что этой травмирующей деятельности сопутствует ряд защитных психологических механизмов. Прежде всего – смягчающий психическую травму самообман о том, что все совершаемое деется во благо индивидуальных евреев, ради их перехода от (безусловно) отрицательного полюса еврейства к (конечно же) положительному полюсу арийства (европеизма), что арийство станет для евреев волшебным Граалем преображения, и что евреям ради их “освобождения” нужен, на манер нового исхода из Египта, исход из еврейства: “Избавитель еврейства есть избавитель от еврейства”.

“Для этой цели прежде всего необходимо, чтобы евреи сами себя понимали, чтобы они изучали и боролись против себя, чтобы они пожелали победить в себе еврейство.”

Квинтэссенция построений Вайнингера и его психологическая мотвиация едва ли не лучше всего выражается его собственными короткими словами:

“Только у немногих антисемитизм направлен прежде всего против их собственной личности <...> Кто ненавидит еврейскую сущность, ненавидит ее прежде всего в себе самом.  Тот факт, что он безжалостно преследует все еврейское в другом человеке, есть только попытка самому таким образом освободиться от еврейскости.  Он стремится свергнуть с себя все еврейское, сосредоточив его целиком в своем ближнем, чтобы хоть на минуту иметь возможность считать себя свободным от него.  Ненависть есть явление проекции <...> : человек ненавидит <...> того, кто вызывает в нем неприятные воспоминания о себе самом.”
* * *

Нас, однако, история Вайнингера интересует сейчас прежде всего не сама по себе и даже не тем вкладом, который его философия внесла в массовое уничтожение единоплеменников Вайнингера возвышенными “арийцами”, а тем, что она словно рентгеновскими лучами просвечивает психологию русского образованного общества за последние полтора века его существования, т.е. по крайней мере со времени появления “критически мыслящих личностей” [*].

[*] Называвшихся затем последовательно “разночинцами”, “развитыми” и, наконец, с конца 1870-х гг., “интеллигенцией” в смысле противоположения образованному слою, т.е. в смысле части образованного слоя поражёной этнонациональной себя-ненавистью и противополагаемой остальной части, свободной от такой психологической поражённости.
Непредвзятому наблюдателю, всматривающемуся в эволюцию психологии этого слоя, нетрудно будет заметить, как под влиянием экспансии и впечатляющих успехов романогерманской цивилизации, в нем развивалось восприятие романогерманцев в качестве референтной группы; как в психике значительной части его представителей наступало прогрессирующее подавление и поражение русского себя-центризма [*] и замещение его романогерманским культуро- и этноцентризмом (т.е. по существу, относительно русской группы, эксцентризмом); как при этом в числе различных романогерманских представлений и норм впитывались и усваивались отрицательные стереотипы о нероманогерманских народах и их культурных традициях вообще, и прежде всего – русском народе и его культурной системе.  Причем, как и в случае Вайнингера, эти представления силой обычной психодинамики этнического самоотвержения гипертрофировались, нередко до крайнего радикализма – и одновременно индуцированная этнофобия по отношению к собственной группе и ее иденичности рационализовалась под маской социалистических и либеральных идеологий [**].  С учетом последнего, философия Вайнингера представляет особый интерес своей сравнительной несублимированностью, просвечивающей насквозь маскирующие идеологемы (социалистические, либеральные и проч.) и обнажающей скрытую под ними этническую и психологическую подложку.

[*] Являющегося необходимой предпосылкой здорового существования (и в долгосрочном плане, просто выживания) любой группы.


[**] Эта наиболее накатанная дорога не является, по-видимому, единственной.  Так, испробовавший оба (социалистический и либеральный) варианта А.Н. Яковлев – борец с русским национализмом сначала в тоге первого идеолога ЦК КПСС, а затем “архитектора перестройки” и “видного демократа” – недавно опробовал себя и в “евразийском” амплуа, выступив с пропагандой буддизма как медиума “общечеловеческих ценностей”.  Чтобы узреть общий знаменатель этих духовных исканий, телескопа, кажется, не требуется.

Со временем русская идентичность стала ощущаться значительной частью русского образованного слоя [*] – “интеллигенцией” – как проклятие, или во всяком случае нечто нежелательное и отрицательно оцениваемое.  Приложение к себе уничижающих инокультурных и иногрупповых стереотипов вызвало у этих индивидуумов (совершенно как и у Вайнингера) психологическую травму и болезненную (часто – мазохистскую) реакцию на нее [**], а также защитную реакцию против дальнейшей проекции романогерманских стереотипов на свою личность.

[*] Русского, во всяком случае, по генеалогическому происхождению.


[**] Во всяком случае, у их первых поколений.  В дальнейшем соответствующие воззрения были институциализированны в интеллигентской субкультуре и прививались воспитываемым в ней в уже готовом виде и в оболочке защитных реакций (как то сознания лично себя и интеллигентской секты в целом в качестве “настоящих европейцев” и “прогрессоров европеизма”, к которым романогерманские инвективы неприложимы – или, во всяком случае, “по справедливости” не должны прилагаться).  При этом промежуточные, самые болезненные и “сырые” стадии выработки защитных реакций индивидуальной психикой миновались, или переживались в ослабленной форме.

Нервом комплекса этих реакций, во всех их модификациях, стало открещивание от собственной идентичности, стремление избавиться от нее или стать, хотя бы в собственных глазах, вне нее путем ее “самокритики”, т.е. не только сложения ее с себя, но и ее поношения [*].

[*] Заимствуя  фразу П. Гея, – “not only by renouncing it, but by denouncing it”.
В практическом отношении это реализовалось (как и у Вайнингера) в конструировании, с одной стороны, “положительного полюса” – проецируемого на Запад и отождествляемого с ним мифологического образа, а с другой, в конструировании “отрицательного полюса” – не менее мифологически стигматизированного образа “проклятой России” (“исторического недоразумения”, “тысячелетней парадигмы несвободы” и т.п.), в систематической диффамации русского народа и идентифицируемо русских культурных структур и групповых признаков.

Совершенно подобно тому как Вайнингер, в качестве средства “спасения”, рекомендовал переход из евреев в арийцы, так и интеллигенцией рекомендовалось превращение русских (или хотя бы их избранной ко спасению части) в “настоящих европейцев”.  Как и у Вайнингера, “освобождение” и “уважение личности” связано у интеллигенции с отвержением русской идентичности.  Для достижения “внутреннего освобождения” следует заклеймить “русское рабство”, “отсталость”, “деспотизм”, “имперские комплексы”, “авторитаризм” и прочие – вымышленные или действительные – черты русской группы и само ее самостоятельное существование (“стремление отгородиться”)

Заметки набрасывались 20 лет назал и остались недописанными.
На полях были пометки:

>>> всем сердцем принять идеал “европеизма” (“арийства”) как свой личный идеал.

>>> Необходимо твердо усвоить, что “еврей <...> не представляет собою ничего, чем вообще может быть человек”, что “прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство”, “одолеть в себе еврейство”, что еврей, “который жаждет внутреннего освобождения <...> не может ценить в себе еврея <...> и одновременно с этим позволить себе уважать себя, как человека”.  Нужно осознать, что “еврей совершенно бессознательно ставит арийца выше себя”, что это совершенно справедливо с нравственной и метафизической точек зрения, и “только твердая, непоколебимая решимость достичь высшей степени самоуважения могла бы освободить еврея от еврейства”.

>>> "интеллигентность" – мостик, вектор чаемого (и иллюзорного) перехода из русскости в “европеизм” (≡ вайнингеровское арийство)

>>> действительное отождествление с р-г общностью невозможно лишь приятием р-г идеологий,
>>> оно требует совершенного растворения в р-г культурной традиции
>>> практически оно недостижимо и при этом условии, но оно минимально необходимо, хотя и недостижимо - ref. NST
>>> массовое успешное отождествление с р-г общностью требует генеалогического растворения в ней

>>> не надеялись, уповали не в настоящих европейцев, а в “настоящих европейцев” - т.е. часть мифологизированного конструкта
>>> не менее мифологизированную, чем вся интеллигентская мифологема "Запада"
>>> главная забота - не подлинное вступление в р-г общность, а анестезирование стыда за свою принадлежность к русской



(часть 2)
kluven

Отто Вайнингер как икона русской интеллигенции, ч. 2

(часть 1)



Отто Вайнингер

“Пол и характер”

Раздел “Половые типы”, глава XIII – “Еврейство”.

Еврейство


“Hiebei wird es darauf ankommen, etwas wirklich Vorhandenes deutlich auszusprechen, keineswegs aber etwas Unwirkliches durch die Kraft irgendwelcher Einbildung kunstlich beleben zu wollen.”
Richard Wagner

Суммируя все положения, развитые в этом исследовании, меня нисколько не удивит, еcли многим покажется, что “мужчины” выставлены в нем в слишком выгодном свете, что они возведены на незаслуженно высокий пьедестал.  Конечно, можно и не обращать внимания на дешевые аргументы, не спорить против довода, какое ошеломляющее действие должен был бы произвести на филистера или плута один тот факт, что он включает в себя целый мир.  А все-таки мы рискуем навлечь на себя подозрение не в одной только чрезмерной снисходительности; нам ясно поставят в вину тенденциозное замалчивание всех низменных, отвратительных и мелочных сторон мужественности ради высших ее проявлений.

Но это обвинение было бы несправедливо.  Я далек от мысли идеализировать мужчин с той только целью, чтобы легче обесценить женщин.  Я не отрицаю, что среди эмпирических представителей мужественности есть много ограниченных и низких экземпляров; но здесь речь идет о том, что таится в виде лучшей возможности в каждом человеке.  Эта возможность, оставаясь в полнейшем пренебрежении со стороны мужчины, вызывает в нем то ярко мучительное, то глухо враждебное чувство; но в применении к женщине она вообще не идет в счет – ни в качестве действительного факта, ни в качестве даже и теоретического соображения.  И как ни важны, на мой взгляд, всевозможные различия, существующие между мужчинами, я, тем не менее, счел возможным на них совершенно не останавливаться.  Самым важным было для меня установить, что женщина собою не представляет; и мы видели, что она действительно лишена бесконечно многих черт, которые даже у самого посредственного, самом плебейского мужчины отсутствуют не в полной мере.  То, что представляет собою женщина, ее положительные черты (поскольку здесь вообще можно творить о каком-нибудь бытии, о чем-либо положительном) можно всегда обнаружить у очень многих мужчин.  Мы уже не раз говорили о том, что есть мужчины, которые всецело превратились в женщин, или всегда оставались таковыми; но нет ни одной женщины, которая вышла бы за пределы известного, не особенно высокого, морального и интеллектуального начала.  Поэтому я хотел бы тут же повторить прежнее положение: наиболее высоко стоящая женщина все же стоит бесконечно ниже самого низкого из мужчин.

Но возражения можно и еще продолжить, пока они не коснутся одного пункта, на котором моей теории придется непременно остановиться, чтобы избегнуть лишних упреков.  Существуют различные племена и расы, где мужской элемент, не являясь какой-нибудь промежуточной сексуальной формой, тем не менее обнаруживает так мало сходства с идеей мужественности в том виде, в каком она представлена в этой книге, что один этот факт заставляет нас опасаться за непреложность его принципов и несокрушимость его главного фундамента.  Что можно сказать, например, о китайцах с их чисто женской нетребовательностью и отсутствием всяких стремлений?   Здесь, без сомнения, соблазн приписать целому народу исключительную женственность особенно велик.  Ведь обычай носить косу не есть же пустой каприз целой нации; а что должна означать собою скудная растительность на лице?  В таком случае, как обстоит дело с неграми?  Вряд ли негры выдвинули хоть одного гения; в моральном же отношении они стоят почти все так низко, что американцы, как известно, стали серьезно призадумываться, не является ли их эмансипация опрометчивым шагом.

Итак, если принцип промежуточных половых форм может иметь некоторое значение для расовой антропологии (благодаря тому, что некоторые народы в целом обладают большим количеством женственности), то все же следует признать, что все предыдущие выводы относятся прежде всего к арийскому мужчине и арийской женщине.  Если же мы обратимся к вопросу о том, насколько другие великие племена человечества обнаруживают совпадение с теми отношениями, которые проявляются в крайних вершинах его, если мы далее поинтересуемся узнать, какие препятствия мешают им приблизиться к этим вершинам – во всех этих случаях мы всецело переходим в область расовых характеров, путем самого тщательного и благородного углубления в содержание и сущность его.

В качестве предмета ближайших рассуждений я выбрал еврейство.  При этом я руководствовался тем соображением, что еврейство, как далее видно будет, является самым упорным и подчас опасным противником тех воззрений, которые были развиты выше и которые предстоит еще развить в дальнейшем; кроме того, оно даже восстает против главной точки зрения, лежащей в основе моего исследования.  Следует заметить, что еврейство обнаруживает черты антропологического родства с обеими упомянутыми расами: с неграми и с монголами.  На негров указывают столь распространенные среди евреев курчавые волосы; на примесь монгольской крови указывает столь обычная среди евреев китайская или малайская форма лицевой части черепа, которой всегда соответствует желтоватый оттенок кожи.

Все это результат ежедневного опыта, и только в этом смысле нужно понимать наши замечания.  Антропологический вопрос о происхождении еврейства, кажется, совершенно неразрешим; даже столь интересный ответ, какой дал Г.С. Чемберлен в своих знаменитых “Основах XX века”, вызвал в новейшее время целую массу возражений.  Я не обладаю достаточными знаниями, чтобы разбирать этот вопрос; то, что здесь будет, хотя и кратко, но возможно глубже проанализировано, относится к психическому своеобразию еврейского элемента [1].  Эта задача лежит в сфере психологического наблюдения и анализа; она разрешима вне всяких гипотез об исторических явлениях, которые в настоящее время уже не поддаются контролю.  Объективность – это главное, что необходимо соблюдать при разрешении поставленного вопроса.  Это тем более важно, что отношение к еврейству в настоящий момент является самой важной и резкой стороной национального вопроса, которую каждый старается публично разрешить и которая повсюду служит теперь основным принципом разделения цивилизованных людей.  И нельзя утверждать, чтобы та ценность, которую придают открытому заявлению в этом вопросе, не соответствовала бы серьезности и глубокому значению его, чтобы люди преувеличивали огромную важность этого вопроса.  Тот факт, что мы сталкиваемся с ним повсюду, исходим ли мы из культурных или материальных, из религиозных или политических, из художественных или научных, из биологических или исторических, характерологических или философских проблем, – этот факт, вероятно, имеет глубочайшую основу в существе самого еврейства.  Отыскать эту причину есть задача, для которой никакой труд не может казаться чрезмерным, ибо результат, во всяком случае, должен нас бесконечно вознаградить [2].

[1] Это духовное своеобразие еврея представляется мне чем-то самобытным, цельным, совершенно отличным от направления духа и сердца у всех других народов мира.  Мы постараемся, по крайней мере, это доказать в конце нашем исследования.  Поэтому я сильно сомневаюсь в том, чтобы происхождение еврейства можно было объяснить по методу расовой химии – путем скрещения и смешения различных народностей, ибо такие слагаемые можно было бы и психологически проследить и обнаружить.  Еврейство представляет собою, по-видимому, нечто цельное; всякая попытка эмпирически вывести и синтезировать его обречена на неудачу.  Можно быть очень далеким от юдофильства и вместе с тем признать, что вера евреев в свой народ, как “народ избранный”, содержит в себе глубокую истину.

[2] Автор считает своим долгом заметить, что он сам еврейского происхождения.

Но предварительно я хотел бы точно определить, в каком смысле я творю о еврействе.  Я говорю здесь не о расе и не о народе, еще меньше о вероисповедании, официально признанном законом.  Под еврейством следует понимать только духовное направление, психическую конституцию, которая является возможностью для всех людей, но которая получила полнейшее осуществление свое в историческом еврействе.

Что это так, доказывается ничем иным, как антисемитизмом.

Самые настоящие, наиболее арийские из арийцев, уверенно сознающие свое арийство, не бывают антисемитами.  Нет никакого сомнения, что их могут неприятно поразить бьющие в глаза еврейские черты, но антисемитизма в общем, того антисемитизма, который насквозь проникнут человеконенавистничеством, они совершенно постичь не могут.  Это именно те люди, которые среди защитников еврейства известны под именем “филосемитов”.  В тех случаях, когда уничтожают или нападают на еврейство, приходят на выручку их мнения относительно юдофобства, мнения, исполненные чрезвычайного удивления и глубокого негодования [3].  Напротив, в агрессивном антисемите можно всегда заметить некоторые еврейские черты; они могут и запечатлеться и на его физиономии, хотя бы его кровь была чиста от всякой семитической примеси.

[3] Также совершенно свободным от всякого еврейства человеком, а потому и “филосемитом” был Золя.  Тот факт, что более выдающиеся люди были антисемитами (Тацит, Паскаль, Вольтер, Гердер, Гете, Кант, Жан Поль, Шопенгауэр, Грильцарцер, Вагнер) объясняется тем, что эти люди, понимая больше всех других людей, понимали лучше и еврейство.  (См. гл. IV).
Да иначе и быть не может.  Подобно тому, как мы в другом человеке любим именно то, к чему сами стремимся и чего никогда вполне достичь не можем, мы ненавидим в другом то, чего мы не хотели бы видеть в себе, но что все-таки отчасти свойственно нам.

Человек не может ненавидеть то, с чем у него нет никакого сходства.  Только другой человек часто в состоянии указать нам на то, какие непривлекательные и низменные черты свойственны нам.

Этим объясняется то, что самые отъявленные антисемиты всегда находятся среди самих евреев.  Ибо только еврейские евреи, подобно совершенно арийским арийцам, не настроены антисемитично.  Что касается всех остальных, то более низкие натуры проявляют свой антисемитизм по отношению к другим, произносят над ними свой приговор, никогда однако не подвергая себя в этом отношении суду своей критики.  Только у немногих антисемитизм направлен прежде всего против их собственной личности.

Одно остается бесспорным: кто ненавидит еврейскую сущность, ненавидит ее прежде всего в себе самом.  Тот факт, что он безжалостно преследует все еврейское в другом человеке, есть только попытка самому таким образом освободиться от еврейскости.  Он стремится свергнуть с себя все еврейское, сосредоточив его целиком в своем ближнем, чтобы хоть на минуту иметь возможность считать себя свободным от него.  Ненависть есть явление проекции, как и любовь: человек ненавидит только того, кто вызывает в нем неприятные воспоминания о себе самом [*].

[*] С.О.: Подчеркнутое нами замечание непосредственно приложимо и к этнической себя-ненависти, испытываемой русским интеллигентом к себе как к русскому и по отношению ко всему русскому вообще, особенно к русской этнокультурной и цивилизационной общности.  Эта ненависть связана со стремлением перестать быть русским (по возможности во всяком отношении, но особенно – в содержательном, существенном), “свергнуть с себя все русское, сосредоточив его целиком в своем ближнем, чтобы хоть на минуту иметь возможность считать себя свободным от русскости”.
Антисемитизм евреев доказывает, что никто, знающий еврея, не видит в нем предмета, достойного любви – даже сам еврей.  Антисемитизм арийца приводит нас к не менее важному выводу: не следует смешивать еврейство и евреев.  Есть арийцы, которые содержат в себе значительно больше еврейского, чем настоящий еврей; есть также евреи, которые больше походят на арийцев, чем любой ариец.  Я не буду здесь перечислять несемитов, которые содержали в себе много арийского – ни менее значительных (как, например, известный Фридрих Николай в XVIII веке), ни более значительных среди них (здесь следует упомянуть Фридриха Шиллера), я также отказываюсь от более подробного анализа их еврейства.  Глубочайший антисемит Рихард Вагнер – и тот не вполне свободен от некоторого оттенка еврейства, даже в своем искусстве – как бы сильно ни обманывало нас то чувство, которое видит в нем великого художника вне рамок исторического человека, как бы мало ни сомневались мы в том, что его Зигфрид есть самое нееврейское произведение, какое только возможно создать.  Но без причины никто антисемитом не бывает.  Как отрицательное отношение Вагнера к большой опере и театру следует отнести к сильному влечению, которое он сам питал к ним, влечению, которое ясно выступает еще в его “Лоэнгрине”, – точно также и его музыку, единственную в мире по силе мыслей, выраженных в мотиве, невозможно признать свободной от чего-то навязчивого, шумного, неблагородного, – в связи с последним обстоятельством стоят и необычайные усилия Вагнера, направленные на внешнюю инструментовку своих произведений.  Нельзя отрицать и того, что вагнеровская музыка производит сильнейшее впечатление как на еврея антисемита, который никак не может вполне освободиться от своего еврейства, так и на индогерманца юдофоба, который боится впасть в него.  Сказанное не относится к музыке “Парсифаля”, которая на веки останется недоступной для настоящего еврея, как и сама драма “Парсифаль”; он не поймет ни “хора пилигримов”, ни поездки в Рим “Тангейзера”, как и многого другого.  Человек, который был бы только немцем, никогда не мог бы прийти к тому ясному сознанию сущности немецкого духа, к какому пришел Вагнер в своих “Нюренбергских Мейстерзингерах”.  Наконец, следует также подумать над тем, почему Вагнера больше тянуло к Фейербаху, чем к Шопенгауэру.

В мои планы вовсе не входит низвести великого человека путем мелко-психологического разбора.  Еврейство служило ему великой поддержкой в деле познания и утверждения в себе другого полюса; благодаря еврейству Вагнеру удалось проложить себе дорогу к Зигфриду и Парсифалю и дать единственное в истории высшее выражение германского духа.  Человек, более выдающийся, чем Вагнер, доложен прежде всего одолеть в себе еврейство, чтобы найти свою миссию.  Я позволю себе уже в этом месте выставить следующее положение: всемирно-историческое значение и величайшая заслуга еврейства заключается, вероятно, в том, что оно беспрестанно проводит арийца к постижению его собственной сущности, что оно вечно напоминает ему о нем самом.  Этим именно ариец и обязан еврею.  Благодаря еврею ариец узнает, чего ему следует особенно опасаться: еврейства, как известной возможности, заключенной в нем самом.

Этот пример дает вполне точное представление о том, что, по моему мнению, следует понимать под еврейством.  Не нацию и не расу, не вероисповедание и не писанный завет.  Если я тем не менее говорю о еврее, то под этим я не понимаю ни отдельного еврея, ни совокупности их; я имею ввиду человека вообще, поскольку он причастен к платоновской идее еврейства.  Значение именно этой идеи я и хочу обосновать.

Необходимость разграничения явления определяет направление моего исследования: оно должно протекать в сфере половой психологии.  Странная неожиданность поражает человека, который задумывался над вопросом о женщине, о еврее; он чутьем своим воспринимает, в какой степени еврейство проникнуто той женственностью, сущность который мы исследовали до сих пор исключительно в смысле некоторой противоположности ко всему мужскому без всяких различий.  Здесь все может легко навести его на мысль о том, что у еврея гораздо больше женственности, чем у арийца; он, наконец, может прийти к допущению платоновской мысли - соприкосновения с женщиной даже самого мужественного еврея.

Это мнение было бы ошибочно.  Но так как существует огромное количество важнейших пунктов, тех пунктов, в которых перед нами, по-видимому, раскрывалась глубочайшая сущность женственности, и которые мы, к нашему великому изумлению, снова и как бы во второй раз находим у еврея, то нам представляется необходимым точно установить здесь же всевозможные случаи совпадения и уклонения.

На первый взгляд соответствие между женщиной и еврейством кажется прямо необычайным; аналогии в этой области до того поразительны, что представляется возможным проследить их необыкновенно далеко.  Мало того.  Мы находим здесь не только подтверждение прежних выводов, но приобретаем много новых интересных дополнений к основной теме.  И, по-видимому, вопрос о том, из чем следует исходить при дальнейшем изложении, лишен всякого серьезного значения.

Чтобы недолго ходить за аналогией, приведем здесь тот замечательный факт, что евреи отдают значительное предпочтение движимым благам, даже в настоящее время, когда им вполне доступны все другие формы приобретения.  Несмотря на сильно развитые в них приобретательные инстинкты, они не ощущают никакой потребности в собственности, по крайней мере, в ее наиболее прочной форме, в форме землевладения.  Собственность стоит в неразрывной связи с личной своеобразностью, с индивидуальностью.  Отсюда вытекает массовое обращение евреев к коммунизму.  Коммунизм, как определенную тенденцию к общности, следует всегда отличать от социализма, который стремится к общественной кооперации и к признанию человечества в каждом отдельном человеке.  Социализм – арийского происхождения (Оуэн, Карлейль, Рескин, Фихте), коммунизм – еврейского [4] (Маркс).  Современная социал-демократия далеко ушла от христианского, прерафаэлитского социализма только потому, что в ней евреи играют очень выдающуюся роль.  Вопреки своим обобществляющим склонностям, марксистская форма рабочего движения (в противовес Родбертусу) не имеет ровно никакого отношения к идее государства, что несомненно вытекает из отсутствия у евреев всякого понимания этой идеи.  Она слишком неуловима; абстракция, кроющаяся в ней, слишком далека от всяких конкретных целей, чтобы еврей мог духовно вполне освоиться с нею.  Государство есть совокупность всех целей, которые могут быть осуществлены лишь соединением разумных существ, как таковых.  Но этот кантовский разум, этот дух, по-видимому, в одинаковой степени отсутствует как у еврея, так и у женщины.

[4] И русского.  Но русские отличаются очень слабыми социальными задатками и среди всех европейских народов меньше всех понимают сущность государства.  С этим вполне совпадает, согласно предыдущему изложению, тот факт, что они сплошь антисемиты.
По этой-то причине сионизм и представляется нам до того безнадежным, хотя бы он пробудил самые благородные чаяния среди евреев.  Дело в том, что сионизм является отрицанием еврейства, которое по идее своей стремится распространиться на всю поверхность земного шара.  Для еврея понятие гражданина трансцендентально; вот почему еврейского государства, в истинном значении этого слова, никогда не было, никогда и быть не может.  В идее государства заключается утверждение, гипостазирование межиндивидуальных целей, решение по свободному выбору подчиниться созданному для себя правопорядку, который находит свое символическое (и никакое иное) выражение в лице главы государства.  В силу этого противоположностью государства является анархия, которая еще в настоящее время так близка по духу коммунизму, именно в виду его полнейшего непонимания сущности государства; однако тут же следует заметить, что все прочие элементы социалистического движения совершенно лишены этого анархического оттенка.  Правда, исторически существующие формы государственности не осуществили еще идеи даже до известной приблизительности; тем не менее в каждой попытке образования государства все же кроется известная частица, допустим даже, минимум этой идеи, которая возвышает его над простой ассоциацией ради торговых целей или целей могущества и господства.  Историческое исследование возникновения какого-нибудь определенного государства еще ничего не говорит нам о присущей ему основной идее его, поскольку оно действительно является государством, а не казармой.  Для того, чтобы постигнуть сущность этой идеи, необходимо будет признать значительную долю справедливости за осмеянной ныне теорией договора Руссо.  В истинном государстве выражается лишь соединение нравственных личностей во имя общих задач.

Еврей чужд идее государственности не со вчерашнего дня; этим качеством он отличается еще издавна. Но отсюда мы уже можем заключить, что у еврея, как и у женщины, личность совершенно отсутствует.

В процессе дальнейшего изложения мы убедимся, насколько верно это положение.  Ибо только отсутствие умопостигаемого “я” является основой как женской, так и еврейской несоциальности.  Евреи, как и женщины, охотно торчат друг возле друга, но они не знают общения друг с другом, как самостоятельные, совершенно отличные существа, под знаменем сверхиндивидуальной идеи.

Как нет в действительности “достоинства женщин”, так и немыслимо представление о еврейском “gentleman”.  У истинного еврея нет того внутреннего благородства, которое ведет к чувству собственного достоинства и к уважению чужого “я”.  Нет еврейского дворянства; это тем знаменательнее, что интеллектуальный подбор действует среди евреев в течение тысячелетий.

Этим объясняется также и то, что известно под названием еврейского высокомерия.  Оно является выражением отсутствия сознания собственного “я” и сильнейшей потребности поднять ценность своей личности путем низведения личности ближнего; ибо истинный еврей, как и истинная женщина, лишен собственного “я”, а потому он лишен и самоценности.  Вот почему, хотя еврей и аристократичность суть две совершенно несоизмеримые величины, он проявляет чисто женскую страсть к титулам.  Это можно поставить наряду с его чванством, объектами которого являются театральная ложа или модные картины в его салоне, христианские знакомые или его знание.  Но в этих-то именно примерах и лежит полнейшее непонимание всего аристократического со стороны евреев.  У арийца существует потребность знать, что представляли собою его предки; он высоко ставит их, так как он выше ценит свое прошлое, чем быстро меняющийся еврей, который лишен благочестия, так как не может придать жизни никакой ценности.  Ему чужда та гордость предками, которая еще в известной степени присуща даже самому бедному, плебейскому арийцу; последний почитает своих предков именно в силу того, что они предки его; еврей этого не знает – он неспособен уважать в них самого себя.  Было бы неправильно возразить мне указанием на необычайную силу и богатство еврейской традиции.  История еврейского народа представляет для его потомков, даже для тех из них, кто придают ей большое значение, не сумму всего когда-то случавшегося, протекшего; она скорее является для них источником, из которого они черпают новые мечты, новые надежды: еврей ценит свое прошлое не как таковое; оно – его будущее.

Недостатки еврейства очень часто хотели объяснить – не только одни евреи – жестокими гонениями и рабским положением, которое занимали евреи в течение всего средневековья вплоть до самого XIX века.  Дух порабощенности будто бы воспитал в еврее ариец; немало есть христиан, которые в этом отношении видят в еврее вечный упрек по поводу совершенного ими преступления.  Однако следует признать, что подобный взгляд заходит слишком далеко.

Нельзя говорить о каких-нибудь переменах в человеке, которые явились бы результатом внешнего влияния на целый ряд предшествовавших поколений, если этот человек в силу внутреннего импульса охотно идет навстречу этому внешнему воздействию и благосклонно протягивает ему руку.  Теория наследования приобретенных качеств еще до сих пор не доказана; а что касается человека, то, несмотря на видимую приспособляемость его, можно с большей уверенностью, чем по отношению ко всем прочим живым существам, сказать, что характер как отдельного лица, так и целой расы, постоянен.  Только убожество и поверхностность мысли может привести к тому взгляду, что человек создается окружающей его средой; я считаю позорным уделить хоть одну строчку возражению против взгляда, который уничтожает всякую возможность свободного понимания вещей.  Если человек действительно изменяется, то это может происходить изнутри к внешнему миру; в противном случае, нет, как у женщины, ничего действительного, а есть одно только небытие, вечное, неизменное.  Как можно говорить о каком-то воспитании, которое еврей будто бы получил в процессе исторической жизни, когда еще Ветхий Завет отчетливо и ясно указывает на то, как Иаков, этот патриарх, обманул своего умирающего отца Исаака, провел своего брата Исава и не вполне правильно и честно обогатился на счет своего тестя Лавана?

Защитники евреев очень часто отмечают тот факт, что евреи, даже в процентном отношении, совершают тяжкие преступления значительно реже, чем арийцы.  Совершенно справедливо.  Ведь еврей в сущности нисколько не антиморален.  Но тут же следует прибавить, что он не является также воплощением высшего нравственного типа.  Можно сказать, что он относительно аморален; он не особенно добр, не особенно зол, в основе же своей он ни то, ни другое; но прежде всего он – низок.  Поэтому еврейству одинаково чуждо как представление об ангеле, так и понятие черта; олицетворение добра, как и олицетворение зла – вещи, ему совершенно незнакомые.  Это положение ничуть не пострадает от указания на книгу Иова, на образ Белиала, на миф об Эдеме.  Хотя современные спорные вопросы в области критики источников, вопросы о разграничении самобытного и заимствованного, лежат на таком пути, вступить на который я не считаю себя призванным, однако я с полной решительностью утверждаю, что в психической жизни современного еврея, будь он “свободомыслящий” или “ортодокс”, принцип дьявола или образ ангела, небо или ад не играют ни малейшей религиозной роли.  Если еврей никогда не в состоянии подняться на крайнюю высоту нравственности, то с другой стороны, убийство и насилие совершаются им несомненно гораздо реже, чем арийцем.  Только теперь мы можем понять отсутствие у еврея всякого страха перед демоническим принципом.

Защитники женщин не реже, чем защитники евреев, ссылаются на их меньшую преступность, желая этим доказать и более совершенную нравственность их.  Аналогия между теми и другими кажется все более полной.  Нет женского черта, как нет женского ангела: только любовь, это упорное отрицание действительности, дает мужчине возможность видеть в женщине небесное создание, только слепая ненависть может заставить ее признать испорченной, подлой, низкой.  Что безусловно чуждо женщине, как и еврею, это величие, в каком угодно отношении; нет среди них ни великих победителей в сфере нравственности, ни великих служителей идее безнравственности.  В мужчине арийце сосредоточены одновременно и злой, и добрый принцип кантовской философии религии, но оба эти принципа сидят в нем в строго разграниченном состоянии: добрый дух и злой демон ведут между собою борьбу за его обладание.  В еврее, как и в женщине, добро и зло еще не дифференцированы; нет еврейского убийцы, как и нет еврейского святого.  И весьма правдоподобно, что малочисленные элементы веры в черта, которые остались в еврейских преданиях, идут от парсизма и из Вавилона.

Итак, евреи ведут существование не как свободные, державные, выбирающие между добродетелью и пороком индивидуальности, подобно арийцам.  Каждый человек как-то непроизвольно представляет себе арийцев в виде огромной толпы отдельных людей; евреи же приобретают вид какого-то слитного плазмодия, разлившегося по широкой поверхности.  Антисемитизм благодаря этому очень часто впадал в заблуждение, он говорил о какой-то упорной сознательной сплоченности, о “еврейской солидарности”.  Это вполне понятное смешение различных вещей.  Бывает иногда, что самый незначительный, никому не известный еврей, на которого возводится какое-нибудь обвинение, вызывает чувство живейшего участия среди всех евреев; они хотят непременно доказать его невинность и сильно надеются, что им это удастся.  Но ни в коем случае не следует думать, что их интересует этот человек, как отдельный еврей, что их занимает его индивидуальная судьба, как судьба единичного еврея, что он, как таковой, вызывает в них больше сострадания, чем несправедливо преследуемый ариец.  Это далеко не так.  Угроза всему еврейству, опасение, что этот факт может бросить невыгодную тень на всю совокупность евреев или, лучше сказать, на все еврейство вообще, на идею еврейства – вот где кроется причина упомянутых явлений непроизвольного участия с их стороны.  Совершенно то же бывает и с женщиной, которая бесконечно рада, когда слышит нелестные отзывы о какой-нибудь представительнице одного с нею пола; она даже сама не прочь прийти на помощь, чтобы тем решительнее низвести ее, но только при одном условии: если женщина, как таковая, женщина вообще, не должна быть при этом задета; только при условии, чтобы из-за этого не уничтожалась в мужчине жажда женщины, чтобы никто не усомнился в “любви”, чтобы люди по-прежнему продолжали сочетаться брачными узами, и чтобы число старых холостяков от этого не увеличилось.  Защитой женщины пользуется род, но не личность, пол или раса, но не индивидуум: последний приобретает значение лишь постольку, поскольку он является членом какой-нибудь группы.  Настоящий еврей и настоящая женщина живут только интересами рода, а не как индивидуальности [5].

[5] Вера в Иегову и учение Моисея есть ничто иное, как вера в упомянутый еврейский род и в его жизненную силу.  Иегова – это олицетворенная идея еврейства.
Этим объясняется и то, что семья (как биологический, но не как правовой комплекс) ни у одного народа в мире не играет такой значительной роли, как у евреев; приблизительно такое же значение имеет семья у англичан, которые, как видно будет из дальнейшего, в известной степени родственны евреям.  Семья в этом смысле есть женское материнское образование, которое ничего общего не имеет с государством, с возникновением общества.  Сплоченность среди членов семьи, как результат пребывания вокруг общего очага, особенно сильна у евреев.  Каждому индогерманскому мужчине – одаренному в большей степени, чем человеку среднему – даже самому заурядному из них свойственно какое-то непримиримое отношение к своему отцу, ибо каждый ощущает едва заметное, бессознательное, а иногда и ярко выраженное чувство гнева против того человека, который, не спросясь его, толкнул его в жизнь и наделил его при рождении именем, которое тот нашел наиболее подходящим.  В этом именно и выражается самый минимум зависимости сына от отца, хотя, с более глубокой, метафизической точки зрения, этот момент можно было бы привести в связь с тем, что сын сам хотел войти в земную жизнь.  Только среди евреев наблюдается тот факт, что сын всецело уходит в свою семью и великолепно себя чувствует в самом пошлом общении со своим отцом; те же, которые заводят дружеские отношения с отцом, почти исключительно христиане.  Даже арийские дочери скорее стоят вне своей семьи, чем еврейки, и они чаще выбирают себе такое поприще, которое их вполне освобождает и делает независимыми от родственников и родителей.

Здесь мне предстоит подвергнуть испытанию выставленное мною в предыдущей главе положение, что индивидуальная жизнь, не отделенная от другого человека пределами одиночества, является необходимым условием и предпосылкой сводничества (см. стр. 311-312).  Мужчины, которые сводничают, содержат в себе нечто еврейское; тут мы дошли до того пункта, где совпадение между женственностью и еврейством особенно сильно.  Еврей всегда сладострастнее, похотливее, хотя – что весьма странно и что, вероятно, находится в связи с его антиморальной природой – он обладает меньшей потентностью в половом отношении; он, без сомнения, менее способен к интенсивному наслаждению, чем мужчина-ариец.  Только евреи являются брачными посредниками; нигде в другой национальности бракопосредничество через мужчин не пользуется такой распространенностью, как среди евреев.  Правда, деятельность в этом направлении здесь более необходима, чем где-либо в другом месте; дело в том, что как я уже говорил, нет ни одного народа в мире, где было бы так мало браков по любви, как у евреев: еще одно доказательство отсутствия души у абсолютного еврея.

То, что сводничество является органическим свойством природы еврея, доказывается его полнейшим непониманием аскетизма.  Это свойство приобретает еще большую выразительность под влиянием раввинов, которые любят говорить на тому о размножении и приводят устную традицию в связь с вопросом о деторождении.  Да иного, собственно, и не следовало ожидать от высших представителей того народа, который видит основную нравственную задачу свою, по крайней мере согласно преданию, в том, чтобы “множиться”.

Наконец, сводничество есть не что иное, как уничтожение границ, а еврей – это разрушитель границ kat exoch.  Он является полярной противоположностью аристократа.  Принципом всякого аристократизма служит точное соблюдение всех границ между людьми.  Еврей – прирожденный коммунист; он всегда хочет общности.  Этим объясняется полнейшее пренебрежение всякими формами, отсутствие общественного такта в сношениях с людьми.  Существующие формы общения представляют собою изысканные средства для того, чтобы отметить и охранить границы монад-личностей, но еврей, по природе своей, не монадолог.


(часть 3)

kluven

Отто Вайнингер как икона русской интеллигенции, ч. 3

(часть 2)


Я считаю своим долгом еще раз подчеркнуть, хотя это должно быть и само собой понятно: несмотря на низкую оценку настоящего еврея, я тем не менее далек от мысли своими выводами служить опорой теоретическому, не говоря уже о практическом, преследованию евреев.  Я говорю о еврействе в смысле платоновской идеи – нет абсолютного еврея, как нет и абсолютного христианина, – я также не говорю об отдельных евреях, большинству которых я своими выводами не хотел бы причинить боль; и следует заметить, что многим из них была бы нанесена жестокая несправедливость, если бы все сказанное было применено к ним.  Лозунги вроде “покупайте только у христиан” – еврейские лозунги, ибо они рассматривают и оценивают индивидуума только с точки зрения его принадлежности к роду; точно также и еврейское понятие “гой” просто обозначает всякого христианина как такового и исчерпывающе определяет его ценность.

Здесь я не становлюсь на защиту бойкота, изгнания евреев, недопущения их ко всяким должностям и чинам.  Еврейский вопрос нельзя разрешить такими средствами, так как они лежат вне пути нравственности.  Но с другой стороны, и “сионизм” далеко еще не разрешен.  Он хочет собрать народ, который, как указывает Г.С. Чемберлен, еще задолго до разрушения иерусалимского храма отчасти уже избрал диаспору в качестве естественной формы своего существования – существования корня, распускающегося по всей земле, вечно подавляющего в себе свою индивидуацию.  Ясно, что сионизм хочет чего-то нееврейского.  Прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство и только тогда они вполне созреют для идеи сионизма.

Для этой цели прежде всего необходимо, чтобы евреи сами себя понимали, чтобы они изучали и боролись против себя, чтобы они пожелали победить в себе еврейство [*].

[*] С.О.: Читатель с легкостью сопоставит это намерение Вайнингера с подобными же настроениями и утверждениями “русских интеллигентов” о том, что русские должны покаяться (точнее, вечно каяться) и “победить в себе русские комплексы” (“преодолеть тысячелетнюю парадигму несвободы” и т.п.)  Это бросающееся в глаза сходство неслучайно, ибо обе упомянутых разновидности – “еврейская” и “русская” – одного и того же в сущности стремления стать “арийцами” (“настоящими европейцами”) вызваны восприятием самих романогерманцев в качестве референтной группы и, соответственно, усвоением индивидуумом отрицательных оценок романогерманской культуры относительно его собственной группы.
Но до сих пор понимание евреем своей собственной природы идет не дальше того, чтобы сочинять относительно себя остроты и смаковать их.  Еврей совершенно бессознательно ставит арийца выше себя.  Только твердая, непоколебимая решимость достичь высшей степени самоуважения могла бы освободить еврея от еврейства.  Но это решение должен принять и осуществить отдельный индивидуум, но не целая группа, как бы сильна, как бы почтенна она ни была.  Поэтому еврейский вопрос может получить только индивидуальное решение; каждый отдельный еврей должен дать ответ на него прежде всего за свой собственный страх.

Иного решения нет и быть не может; сионизм также не в состоянии этого сделать.

Еврей, который победил бы в себе еврейство, еврей, который стал бы христианином [*], обладал бы бесспорным правом на то, чтобы ариец относился к нему как единичному лицу, а не как к члену, расы, за пределы которой его давно уже вынесло его нравственное стремление.  Он может быть вполне спокоен: никто не будет оспаривать его вполне основательного и справедливого притязания.  Выше стоящий ариец чувствует потребность уважать еврея; антисемитизм не доставляет ему особенного удовольствия и не является для него времяпрепровождением.  Поэтому он не любит, когда еврей откровенно говорит о евреях; кто же это все-таки делает, тот вызывает в арийце еще меньше благодарности, чем в самом еврействе, которое так чутко и болезненно воспринимает всякие обиды.  Но ариец уже во всяком случае не хочет, чтобы еврей оправдал антисемитизм своим крещением.  Но и эта опасность крайнего непонимания его благороднейшего стремления не должна смущать еврея, который жаждет внутреннего освобождения.  Ему придется отказаться от мысли совершить невозможное: он не может ценить в себе еврея, как того хочет ариец, и одновременно с этим позволить себе уважать себя, как человека.  Он будет стремиться к внутреннему крещению своего духа, за которым может последовать внешнее символическое крещение тела.

[*] С.О.: Вайнингер говорит здесь, разумеется,  (как особенно ясно из дальнейшего) не о действительном уверовании, а именно о внешнем, номинальном, осуществляемом ради социальных целей, переходе в иную религию – т.е. точнее было бы говорить, переходе не в христианство, а в “арийство” (в полном соответствии с замечанием Гейне о том, что “свидетельство о крещении является пропуском в европейскую культуру”, но “если бы закон позволял воровать серебряные ложки, мне не пришлось бы креститься”).  В устах русской интеллигенции эта фраза Вайнингера могла бы звучать: “русский, который победил бы в себе русскость, который стал бы настоящим европейцем (т.е. романогерманцем) ...
Столь важное для евреев и необходимое познание того, что собственно представляет собою еврейство и все еврейское вообще, было бы разрешением одной из труднейших про6лем.  Еврейство представляет собою гораздо более глубокую загадку, чем это думает какой-нибудь катехизис антисемитизма, и в своей последней основе едва ли удастся представить его с полной ясностью.  Параллель, которую я установил между женственностью и еврейством, и та скоро потеряет для нас свое значение, а потому я постараюсь воспользоваться ею.

В христианине борются между собою гордость и смирение, в еврее – заносчивость и низкопоклонство, в первом – самосознание и самоуничижение, во втором – высокомерие и раболепие.  В связи с отсутствием смирения у еврея находится его полное непонимание идеи милости.  Только рабская природа еврея могла создать его гетерономную этику, его Декалог – этот безнравственнейший из всех законодательных кодексов мира, обещающий за покорное и безропотное соблюдение чужой властной воли земное благоденствие и завоевание всего мира.  Отношение его к Иегове, этому абстрактному идолу, который внушает ему страх раба, имя которого он не осмеливается произнести, все это творит нам о том, что еврей, подобно женщине, нуждается в чужой власти, которая господствовала бы над ним.  Шопенгауэр как-то говорил: “Слово Бог означает человека, который создал мир”.  Бог евреев именно таков.  О божественном начале в самом человеке, о том “Боге, который живет в моей душе”, еврей ровно ничего не знает.  Все то, что понимали под божественным Христос и Платон, Экхарт и Павел, Гете и Кант, и все арийцы, от ведийских священнослужителей до Фехнера, в своих прекрасных заключительных стихах из “Трех мотивов и основ веры” – слова “и пребуду среди вас во все дни до скончания мира” – все это еврею совершенно недоступно, он не в состоянии понять этого.  Ибо божественное в человеке есть его душа; у абсолютного же еврея души нет.

Поэтому вполне естественно, что в Ветхом Завете отсутствует вера в бессмертие.  Как может человек ощутить потребность в бессмертии души, раз у него ее нет!  Еврею, как и женщине, чужда потребность в бессмертии: “anima naturaliter christiana”, – говорит Тертуллиан.

По тем же причинам у евреев отсутствует, как вполне верно доказал Г.С.  Чемберлен, истинная мистика; у них есть только безрассудное, дикое суеверие и истолковательная магия, которая называется “Каббалой”.  Еврейский монотеизм не имеет никаких общих точек с истинной верой в Бога, он является скорее отрицанием этой веры, не истинным служением во имя принципа добра, а “лжеслужением”.  Одноименность еврейского и христианского Бога есть кощунственное поругание последнего.  Религия евреев – это не религия чистого разума: это вера старых баб, проникнутых сомнительным, грязным страхом.

Почему ортодоксальный раб Иеговы в состоянии быстро и легко превратиться в материалиста, в “свободомыслящего?”  Почему лессингское слово “мусор просвещения” – что бы ни говорил Дюринг, этот антисемит на вполне справедливом основании – как бы направлено на еврейство?  Тут рабская психология несколько отодвинулась с тем, чтобы уступить место своей оборотной стороне – наглости; это две взаимно сменяющие друг друга фазы одного и того же хотения в одном и том же человеке.  Высокомерие по отношению к вещам, неспособность видеть или только предчувствовать в них символы чего-то таинственного и более глубокого, полнейшее отсутствие “verecundia” даже по отношению ко всевозможным явлениям природы – все это ведет к еврейской, материалистической форме науки, которая, к сожалению, заняла в настоящее время господствующее положение, которая, кстати сказать, отличается непримиримым враждебным отношением ко всякой философии.  Если согласиться с единственно возможным и единственно правильным толкованием сущности еврейства и видеть в ней определенную идею, к которой в большей или меньшей степени причастен каждый ариец, тогда замена “истории материализма” заглавием “сущность еврейства” уже не должна вызвать особенно резких возражений.  “Еврейство в музыке” было рассмотрено Вагнером: о еврействе в науке мне придется еще сделать несколько замечаний.

Под еврейством в самом широком смысле следует понимать то направление, которое в науке прежде всего видит средство к определенной цели – изгнать все трансцендентальное.  Ариец ощущает глубокую потребность всё понять и вывести из чего-то другого как некоторое обесценение мира, ибо он чувствует, что своею ценностью наша жизнь обязана чему-то такому, что не поддается исследованию.  Еврей не испытывает страха перед тайнами, так как он их нигде не чувствует.  Представить мир возможно более плоским и обыкновенным – вот центральный пункт всех научных стремлений еврея.  В своих научных исканиях он не преследует той цели, чтобы ясным познанием закрепить и обеспечить за вечно таинственным вечное право его.  Нет, он хочет доказать убогую простоту и несложность всего бытия, он сметает со своего пути всё, что стесняет свободное движение его локтей даже в духовной сфере.  Антифилософская (но не афилософская) наука есть в основе своей еврейская наука.

Евреи всегда были особенно предрасположены к механически-материалистическому миропониманию – именно потому, что их богопочитание ничего общего с истинной религией не имеет.  Они были самыми ярыми последователями дарвинизма, этой смешной и забавной теории о происхождении человека от обезьяны; они явились чуть ли не творцами и основателями той экономической точки зрения на историю человечества, которая совершенно отрицает дух как творческую силу развития человеческого рода.  Усердные апологеты Бюхнера, они теперь выступают наиболее вдохновленными защитниками Оствальда.

Тот факт, что химия в настоящее время находится преимущественно в руках евреев, как раньше в руках родственных им арабов – не случайность.  Растворение в материи, потребность все растворить в ней предполагает отсутствие умопостигаемого “я” – это черта чисто еврейская.

“O curas Chymicorum! o quantum in pulvere inane!”

Этот гекзаметр принадлежит, правда, самому немецкому из всех исследователей всех времен; его имя Иоганн Кеплер [6].

[6] Здесь я хотел лишь отметить влечение евреев к химии.  Другой химии, науки Берцелиуса, Либиха, ван т’Гоффа я здесь не касаюсь.
Современное направление медицины, в которую устремляются евреи целыми массами, несомненно вызвано широким влиянием на нее духа еврейства.  Во все времена, начиная с дикарей и кончая современным движением в сторону естественных методов лечения движением, от которого евреи, что весьма знаменательно, всегда держались в стороне – искусство лечения содержало в себе нечто религиозное; врач был священнослужителем.  Исключительно химическое направление в медицине – это именно и есть еврейство.  Но можно быть вполне уверенным, что органическое никогда не удастся вывести из неорганического; в лучшем случае, последнее удается вывести из первого.  Правда были Фехнер и Прейер, и в этом не может быть никакого сомнения, говоря, что мертвое возникает из живого, а не наоборот.  Мы ежедневно наблюдаем в индивидуальной жизни превращение органического в неорганическое (уже окостенение и кальцинация в старости, старческий артериосклероз и артероматоз подготовляют смерть; но никому еще не удавалось видеть превращение мертвого в живое.  Это и следовало бы – в смысле “биогенетического параллелизма” между онтогенией и филогенией – распространить на всю совокупность неорганической материи.  Если теория самозарождения должна была на всем пути своем, от Сваммердама до Пастера, уступать одну за другой занятые уже ею позиции, то следует ожидать, что ей придется покинуть и последнее убежище, которое она нашла в монистической потребности столь многих людей, если, конечно, потребность эту удастся удовлетворить другим путем и более правильным образом.  Быть может, уравнения для мертвого течения вещей окажутся когда-нибудь путем подстановки определенных величин времени предельными случаями уравнений для живого течения вещей; но мы не представляем себе, чтобы создание живого с помощью мертвого было возможно.  Стремление создать гомункула было чуждо Фаусту; Гете не без основания предоставил это сделать Вагнеру – фамулусу.  Химия и на самом деле имеет дело только с экскрементами живого; все мертвое есть не что иное, как экскрет жизни.  Химическое мировоззрение ставит организм на одну доску с его отбросами и выделениями.  Да как еще иначе можно было бы объяснить себе веру человека в то, что более или менее усиленным употреблением сахара можно воздействовать на пол рождающегося ребенка?  Эта манера касаться нецеломудренной рукой тех вещей, которые ариец в глубине души ощущает как промысел, пришло в естествознание вместе с евреем.  Время тех глубоко религиозных исследователей, для которых их объект казался всегда причастным к какому-то сверхчувственному достоинству, для которых существовали тайны, которых едва ли когда-нибудь покидало изумление перед тем, что они открыли и открытие чего они всегда ощущали как милость свыше, – время Коперника и Галилея, Кеплера и Эйлера, Ньютона и Линнея, Ламарка и Фарадея, Конрада Шпренгеля и Кювье – это время безвозвратно миновало.  Современные “свободомыслящие”, как люди совершенно свободные от всякой мысли, лишены веры в возможность имманентного открытия чего-то высшего в природе, как целом; именно поэтому они даже в своей специальной научной сфере не в состоянии подняться на ту высоту, которую занимали те люди, и вполне заменить их.

Этот недостаток глубины объяснит нам, почему евреи не могут выделить из своей среды истинно великих людей, почему им, как и женщинам, отказано в высшей гениальности.  Самый выдающийся еврей последних девятнадцати веков, семитское происхождение которого не подлежит никакому сомнению и который обладает несравненно большим значением, чем лишенный почти всякого величия поэт Гейне или оригинальный, но далеко не глубокий живописец Израэльс, – это философ Спиноза.  Всеобще распространенная, неимоверная переоценка последнего вызвана не столько углублением в его произведения и тщательным изучением их, сколько тем случайным фактом, что он единственный мыслитель, которого Гейне особенно усердно и внимательно читал.

Строго говоря, для самого Спинозы не существовало никаких проблем; в этом смысле он проявил себя истинным евреем.  В противном случае он не выбрал бы “математического метода”, который рассчитан на то, чтобы представить все простым и очевидным.  Система Спинозы была великолепной цитаделью, за защитными стенами которой он скрывался; ибо никто в такой степени не избегал думать о себе самом, как Спиноза.  Вот почему эта система могла служить средством успокоения и умиротворения для человека, который дольше и мучительнее всех других людей думал о своей собственной сущности.  Этот человек был Гете.  О чем бы только не думал истинно великий человек, он в конце концов думает только о себе самом.  Как верно то, что Гегель сильно заблуждался, рассматривая логическое противоположение, как некоторое реальное боевое сопротивление, так несомненно для нас и то, что даже самая сухая логическая проблема психологически вызывает у более глубокого мыслителя внутренний, властный конфликт.  Система Спинозы в ее догматическом монизме и оптимизме, в ее совершенной гармонии, которую Гете так гигиенически ощущал, ни в коем случае не является философией мощного духа; она скорее затворничество несчастливца, ищущего идиллию, к которой на деле он совершенно неспособен, как человек абсолютно лишенный юмора.

Спиноза неоднократно обнаруживает свое истинное еврейское происхождение; он ясно намечает предельные пункты той сферы, в которой вращается еврейский дух и за пределы которой он не в состоянии выйти.  Здесь я не имею в виду его полнейшего непонимания идеи государства; сюда также не относится и его приверженность к теории Гоббса о “войне всех против всех”, теории, которая будто бы характеризует первобытное состояние человечества.  Что особенно отчетливо указывает на относительно низкий уровень его философских воззрений – это его абсолютное непонимание свободы воли (еврей, по природе своей, раб, а потому и детерминист); но рельефнее всего это вытекает из того факта, что он, как истый еврей, видит в индивидуумах не субстанции, а лишь акциденции, лишь недействительные модусы единственно действительной, чуждой всякой индивидуации, бесконечной субстанции.  Еврей не монадолог.  Поэтому нет более глубокой противоположности, как между Спинозой и его несравненно более выдающимся и более универсальным современником Лейбницем, защитником учения о монадах, а также еще более великим творцом этот учения – Бруно, сходство которого со Спинозой поверхностное понимание преувеличило до уродливых размеров [7].

[7] Гением Спиноза не был.  Во всей истории философии нет ни одной фигуры, которая была бы в такой степени лишена мыслей и фантазии.  Если же в философии Спинозы склонны видеть застенчивое выражение глубочайшего отношения к природе – что всегда вызывается мыслью о Гете – то это самое превратное толкование этой философии.  Напротив, отношение Спинозы к природе было самое бессодержательное [было необыкновенно пустым].  С этим согласуется и то, что он ни разу в своей жизни не столкнулся с вопросом об искусстве (см. гл. XI стр. 252-253).
Подобно “радикально-доброму” и “радикально-злому”, у еврея (и у женщины) вместе с гениальностью отсутствует “радикально-глупое”, заложенное в человеческой, мужской природе.  Специфический вид интеллектуальности, который превозносится в еврее, как и в женщине, есть, с одной стороны, большая бдительность их большого эгоизма; с другой стороны, он покоится на бесконечной способности их приспособиться ко всевозможным внешним целям без всякого исключения, ибо они оба лишены природного мерила ценности, лишены царства целей в самом сердце своем.  Взамен этом они обладают неомраченными естественными инстинктами, которые у мужчины-арийца не всегда возвращаются в подходящее время, чтобы оказать ему посильную поддержку, когда его покидает сверхчувственное в его интеллектуальном выражении.

Здесь пора вспомнить о сходстве между евреем и англичанином, о котором еще со времени Рихарда Вагнера неоднократно говорили.  Вне всякого сомнения, англичане единственные из всех индогерманцев имеют некоторое сходство с семитами, Их ортодоксальность, их строгое буквальное соблюдение субботнего отдыха – все это подтверждает нашу мысль.  В их религиозности нередко можно заметить черты ханжества, в их аскетизме – немалую долю “pruderie”.  Они, подобно женщинам, не создали еще ничего выдающегося ни в области музыки, ни в области религии.  Иррелигиозный поэт – вещь вполне возможная; очень выдающийся художник не может быть иррелигиозным; но существование иррелигиозного композитора совершенно немыслимо.  В связи с этим находится тот факт, что англичане не выдвинули ни одного выдающегося архитектора, ни одного значительного философа.  Беркли также, как Свифт и Стерн – ирландцы; Эригена, Карлейль, Гамильтон и Бернс – шотландцы.  Шекспир и Шелли – два величайших англичанина, но они далеко еще не являются крайними вершинами человечества; им очень далеко до таких людей, как Микеланджело и Бетховен.  Обратимся к “философам”; тут мы видим, что еще с самых средних веков они всегда являлись застрельщиками реакции против всякой глубины: начиная с Вильгельма Оккама и Дунса Скота – через Роджера Бэкона и его однофамильца-канцлера, через столь родственного Спинозе Гоббса и плоского Локка – и кончая Гартли, Пристли, Бентамом, обоими Миллями, Льюисом, Гексли и Спенсером.  Вот вам и все крупнейшие имена из истории английской философии; Адам Смит и Давид Юм в счет не идут: они были шотландцами.

Не следует забывать, что из Англии пришла к нам психология без души!  Англичанин импонировал немцу, как дельный эмпирик, как реальный политик в теоретической и практической сфере, но этим исчерпывается все его значение в области философии.  Не было еще ни одного более глубокого мыслителя, который остановился бы на эмпирическом; не было также ни одного англичанина, которому удалось бы самостоятельно перешагнуть за пределы эмпирического.

Однако не следует отождествлять англичанина с евреем.  В англичанине заложено больше трансцендентного, чем в еврее, только дух его, скорее, направлен от трансцендентного к эмпирическому, чем от эмпирического к трансцендентному.  Будь это не так, англичанин не был бы так полон юмора, как мы наблюдаем в действительности – еврей же совершенно лишен юмора и он сам представляет лучший – после половой жизни – объект для остроумия.

Я отлично знаю, какая это трудная проблема смех и юмор; она трудна, как и все свойственное только человеку и чуждое животному.  Насколько она трудна, можно видеть из того, что Шопенгауэр не мог на этот счет сказать что-либо основательное и даже Жан Поль не в состоянии был кого-либо удовлетворить своим толкованием.  Прежде всего, в юморе заключаются самые разнообразные черты: для многих он, по-видимому, служит более тонкой формой выражения сострадания к другим и к самому себе.  Но этим еще не сказано, что собственно является для юмора особенно характерным.  Человек, абсолютно лишенный пафоса, может с помощью юмора выразить сознательный “пафос расстояния” – но и этим мы еще не пододвинулись к разрешению вопроса о сущности юмора.

Самой существенной стороной юмора, на мой взгляд, является преувеличенное подчеркивание эмпирического, которое таким образом яснее выставляет всю незначительность последнего.  Строго говоря, все, что реализовано, смешно.  На этом и базируется юмор, он является таким образом противоэмоцией эротики.

Эротика охватывает и человека, и весь мир в одно целое, и направляет все это к одной цели, юмор же дает всему этому противоположное направление, он распускает все синтезы, чтобы показать, каков собою мир без тонов.  Можно сказать, что юмор так относится к эротике [8], как неполяризованный свет к поляризованному.

[8] Для ясности стоит подумать о глубокой разнице между Шекспиром и Бетховеном – этими двумя крупнейшими противоположностями в сфере психологии.
В то время, как эротика устремляется из ограниченного в безграничное, юмор сосредоточивает свое внимание на ограниченном, выдвигает его на первый план, выставляет его напоказ, рассматривая его со всех сторон.  Юморист меньше всем расположен к путешествиям; только он понимает смысл всем мелкого и чувствует влечение к нему; море и горы не его царство – его сфера это равнина.

Вот почему он с такой любовью отдается идиллии и углубляется в каждую единичную вещь, но только с той целью, чтобы показать все несоответствие ее с вещью в себе.  Он роняет престиж имманентности, отрывая ее совершенно от трансцендентности, ни разу не упоминая даже имени последней.  Остроумие раскрывает противоречие внутри самого явления; юмор же наносит явлению более решительный удар, представляя его как нечто целое, замкнутое в самом себе.  Оба обнаруживают все, что только возможно, и этим они компрометируют мир опыта основательнейшим образом.  Трагедия, наоборот, показывает то, что навеки остается невозможным; таким образом, комедия и трагедия, каждая по своему, отрицают эмпирию, хотя они обе противоположны друг другу.

У еврея, который не исходит от сверхчувственного, подобно юмористу, и не устремляется туда, подобно эротику, нет никаких оснований умалять ценность данного явления, а потому жизнь никогда не превращается для него ни в скоморошество, ни в дом для умалишенных.  Юмор по характеру своему терпим, так как он знает более высокие ценности, чем все конкретные вещи, но он лукаво умалчивает о них.  Сатира, как противоположность юмора, по природе своей нетерпима, а потому она больше соответствует истинной природе еврея, а также и женщины.  Евреи и женщины лишены юмора, но склонны к издевательству.  В Риме даже была сочинительница сатир по имени Сульпиция.  Нетерпимость сатиры ведет к тому, что человек становится невозможным в обществе.  Юморист же, который знает, как устранить в себе и в других людях печаль и скорбь по поводу мелочей и мелочности жизни, является самым желанным гостем во всяком обществе.  Ибо юмор, как и любовь, сносят всякие горы с пути; он является особой формой отношения к людям, которые способствуют развитию социальной жизни, т.е. общению людей под знаменем высшей идеи.  Еврей совершенно лишен общественной жизни, тогда как англичанин в высшей степени социален.

Итак, сравнение еврея с англичанином оставляет нас значительно раньше, чем параллель между евреем и женщиной.  Причина, в силу которой мы должны были в том и в другом случае основательно проследить все аналогии, заключается в той ожесточенной борьбе, которая издавна ведется за ценность и сущность еврейства.  Я позволю себе сослаться на Вагнера, который ревностнее всех занимался проблемой еврейства с самого начала до самого конца своей жизни.  Он хотел признать еврея не только в англичанине: над его Кундри – единственной по своей глубине женской фигурой в искусстве – неизменно витает тень Агасфера.

Параллель, которую мы провели между женщиной и евреем, приобретает еще большую основательность и достоверность благодаря тому факту, что ни одна женщина в мире не воплощает в себе идею женщины в той законченной форме, как еврейка.  И она является таковой не только в глазах еврея; даже ариец относится к ней именно с этой точки зрения: стоит вспомнить “Еврейку из Толедо” Грильпарцера.  Подобное представление возникает благодаря тому, что арийка требует от арийца в качестве половою признака еще и метафизического элемента; она проникается его религиозными убеждениями в той же мере, как и всеми остальными свойствами его (см.  конец гл. IX и главу XII).  В действительности, конечно, существуют только христиане, а не христианки.  Еврейка является на первый взгляд наиболее совершенным воплощением женственности в ее обоих противоположных полюсах – в виде матери, окруженной своей многочисленной семьей, и в виде страстной одалиски, как Киприда и Кибела – именно потому, что мужчина, который ее сексуально дополняет и духовно насыщает, который создал ее для самого себе, сам содержит в себе так мало трансцендентного.

Сходство между еврейством и женственностью приобретает на первых порах особенную реальность, если обратиться к способности еврея бесконечно изменяться.  Выдающийся талант евреев в сфере журналистики, “подвижность” еврейского духа, отсутствие самобытного, врожденного умственною склада – разве все это не дает нам права применить к евреям то же положение, которое мы высказали относительно женщин: они сами по себе ничто, а потому могут стать всеми?  Еврей – индивидуум, но не индивидуальность; вращаясь в сфере низкой жизни, он лишен потребности в личном бессмертии: у него отсутствует истинное, неизлечимое, метафизическое бытие, он непричастен к высшей, вечной жизни.

А все-таки именно в этом месте еврейство и женственность резко расходятся; отсутствие бытия и способность стать всем, оба качества, свойственные и еврею и женщине, принимают у каждого из них различные формы.  Женщина является материей, которая способна принять любую форму.  В еврее прежде всего наблюдается известная агрессивность; он становится рецептивным не под влиянием сильного впечатления, которое производят на нем другие; он поддается внушению не в большей степени, чем ариец.  Речь идет о том, что он самодеятельно приспособляется к различным обстоятельствам и требованиям жизни, к разнообразнейшей среде и расе.  Он подобен паразиту, который в каждом новом теле становится совершенно другим, который до того меняет свою внешность, что кажется другим, новым животным, тогда как он остается тем же.  Еврей ассимилируется со всем окружающим и ассимилирует его с собою; при этом он ничему другому не подчиняется, а подчиняет себе это другое.

Далее, расхождение между женщиной и евреем заключается в том, что женщине совершенно чуждо мышление в понятиях, тогда как мужчине подобной образ мышления присущ в огромной степени в связи с этим обстоятельством находится его склонность к юриспруденции, которая никогда не в состоянии будет возбудить серьезный интерес к себе со стороны женщины.  В этой природной склонности к понятиям находит свое выражение активность еврея, активность, правда, довольно своеобразного сорта; это, во всяком случае, не активность, которая свойственна самотворческой свободе высшей жизни.

Еврей вечен, как и женщина; он вечен не как личность, а как род.  Он не обладает той непосредственностью, которой отличается ариец; тем не менее его непосредственность совершенно иная, чем непосредственность женщины.


(часть 4)

kluven

Отто Вайнингер как икона русской интеллигенции, ч. 4

(часть 3)


Но глубочайшего познания истинной сущности еврея мы достигнем только тогда, когда обратимся к его иррелигиозности. Здесь не место входить в разбор понятия религии, так как этот разбор по необходимости оказался бы чрезмерно пространным и завел бы нас слишком далеко. Поэтому не вдаваясь в более подробные обоснования, я под религией буду прежде всего понимать утверждение человеком всего вечного, той вечной жизни в человеке, которая не может быть доказана и введена из данных низшей жизни. Еврей – человек неверующий. Вера – это определенное действие человека, с помощью которого он становится в известные отношения к бытию. Религиозная вера направлена исключительно на вневременное, абсолютное бытие, на вечную жизнь, как гласит язык религии. Еврей, в глубочайшей основе своей, есть ничто, и именно потому, что он ни во что не верит.

Вера есть все. Но не в том дело, верит ли человек в Бога или нет: верил бы он хотя в свой атеизм. Как раз в этом-то и вся беда: еврей ни во что не верит, он не верит в свою веру, он сомневается в своем сомнении. Он неспособен насквозь проникнуться сознанием своего торжества, но он также не в состоянии всецело уйти в свое несчастье. Он никогда не относится серьезно к себе самому, поэтому у него нет и серьезного отношения к другим людям и вещам. Быть евреем представляет собою какое-то внутреннее удобство, за которое приходится расплачиваться разными внешними неудобствами.

Этим мы, наконец, подошли к самой существенной разнице между евреем и женщиной. Их сходство в глубочайшей основе своей покоится на том, что еврей так же мало верит в себя, как и она. Но она верит в другого, в мужчину, в ребенка, “в любовь”; у нее имеется какой-то центр тяжести, но он лежит вне ее. Еврей же ни во что не верит – ни в себя, ни в других. Он также не находит отклика в душе другого, не в состоянии пустить в нее глубокие корни, как и женщина. Отсутствие всякой почвы под его ногами получает как бы символическое выражение в его абсолютном непонимании землевладения и в том предпочтении, которое он отдает движимой собственности [9].

[9] В связи с этим находится факт отсутствия у него глубокого и неотъемлемого ощущения природы.
Женщина верит в мужчину, в мужчину вне себя, в мужчину в себе самой, в мужчину, которым она насквозь проникается в духовном отношении; благодаря этому она приобретает способность серьезно относиться к себе самой [10]. Еврей никогда серьезно не считает что-либо истинным и нерушимым, священным и неприкосновенным. Поэтому у него всегда фривольный тон, поэтому он всегда надо всем острит. Христианство какого-либо христианина для него очень сомнительная вещь, и он уж, конечно, не поверит в искренность крещения еврея. Но он даже не вполне реалистичен и уж ни в коем случае не настоящий эмпирик. Здесь следует свести одно очень важное ограничение в прежние положения, выставленные нами в известном соответствии со взглядами Г.С. Чемберлена. Еврею чужда та настоящая имманентность, которая свойственна английскому философу опытного мира. Дело в том, что позитивизм истинного эмпириста верит в возможность для человека приобрести вполне законченное познание внутри чувственного мира, он надеется на завершение системы точной науки. Еврей же не верит в свое значение; тем не менее он далеко не скептик, так как он не убежден в своем скептицизме. Между тем, даже над такой абсолютно аметафизической системой как философия [немца] Авенариуса, реет дух какой-то благоговейной озабоченности; мало того – релятивистские воззрения Эрнста Маха, и те даже проникнуты благочестием, исполненным радостного упования. Эмпиризм, пожалуй, и не глубок, но его поэтому еще нельзя назвать еврейским.

[10] См. гл. XII, стр. 277-278, 283-284.
Еврей – неблагочестивый человек в самом широком смысле. Благочестие есть качество, которое не может существовать наряду с другими вещами, или вне их: благочестие есть основа всего, базис, на котором возвышается всё остальное. Еврея считают прозаичным уже потому, что он лишен широты размаха, что он не стремится к первоисточнику бытия. Но это несправедливо. Всякая настоящая внутренняя культура, всё то, что человек считает истиной, содержит в основе своей веру, нуждается в благочестии. На этой же основе покоится и тот факт, что для человека существует культура, что для него существует истина, что существуют ценности. Но благочестие далеко еще не то, что обнаруживается в одной только мистике или религии; оно таится в глубоких основах всякой науки, всякого скептицизма, всего того, к чему человек относится с искренней серьезностью. Не подлежит никакому сомнению, что благочестие может проявляться в самых разнообразных формах: вдохновение и объективность, высокий энтузиазм и глубокая серьезность – вот две выдающиеся формы, в которых оно выражается. Еврей – не мечтатель, но и не трезвенник, не экстатичен, но и не сух. Он, правда, не поддается ни низшему, ни духовному опьянению, он не подвержен страсти алкоголика, как и неспособен к высшим проявлениям восторженности. Но из этого еще нельзя заключить, что он холоден или, по крайней мере, спокоен, как человек, находящийся под влиянием убедительной аргументации. От его теплоты отдает потом, от его холода стелется туман. Его самоограничение превращается в худосочие, его полнота представляет собою своего рода опухоль. Когда он в дерзком порыве совершает полет в безграничное воодушевление своего чувства, – он и тогда не подымается выше пафоса. Вращаясь в теснейших основах своей мысли, он не может не греметь своими цепями. У него, правда, не является желание расцеловать весь мир, но тем не менее он остается к нему столь же навязчивым.

И одиночество, и общение с миром, и строгость, и любовь, и объективность, и мышление, похожее на шум, всякое истинное, нелживое движение человеческою сердца – серьезное или радостное – всё это в конечном счете покоится на благочестии. Вера совсем не должна, как в гении, т.е. в самом благочестивом человеке, относиться к метафизическому бытию: религия есть утверждение самого себя и, вместе с собою, всего мира. Она может также относиться к эмпирическому бытию и, таким образом, одновременно как бы совершенно исчезнуть в нем. Ведь это одна и та же вера в бытие, в ценность, в истину, в абсолютное, в Бога.

Понятие религии и благочестия, которое я исчерпывающе развил в моем изложении, может легко повести к различным недоразумениям. Поэтому я позволю себе для большей ясности сделать еще несколько замечаний. Благочестие заключается не в одном только обладании; оно лежит и в борьбе за достижение этого обладания; благочестив не только человек, возвещающий нового Бога (как Гендель или Фехнер); благочестив также и колеблющийся, полный сомнений богоискатель (как Ленау или Дюрер) [11]. Благочестие не должно стоять в одном только вечном созерцании перед мировым целым (как стоит перед ним Бах); оно может проявляться в виде религиозности, сопровождающей все единичные вещи (как у Моцарта). Оно, наконец, не связано с появлением основателя религии; самым благочестивым народом были греки, и потому их культура превосходит все другие, существовавшие до сих пор, однако среди них, без сомнения, не было ни одном выдающегося творца религиозной догмы (в котором они совершенно и не нуждались).

[11] Еврей совершенно не является тем еще не просветленным, еще не видящим Фомой Веррокию (On San Michele во Флоренции), ничего так не желающим, как веры. Еврей ощущает свое неверие скорее как свое превосходство над другими, как насмешку, смысл которой понимает только он один.
Религия есть творчество всебытия; всё, что существует в человеке, существует только благодаря религии. Еврей, таким образом, меньше всего отличается религиозностью, как до сих пор привыкли думать о нем; он иррелигиозный человек kat exochn.

Нуждается ли это еще в обосновании? Должен ли я вести пространные доказательства того, что еврей лишен настойчивости в своей вере, что иудейская религия – единственная, не вербующая прозелитов; почему человек, принявший иудейство, является для самих евреев величайшей загадкой и предметом недоумевающего смеха? Должен ли я распространяться о сущности еврейской молитвы и говорить о ее строгой формальности, подчеркивать отсутствие в ней той странности, которую в состоянии дать один лишь момент возвышенного чувства? Должен ли я, наконец, еще раз повторять, в чем заключается сущность иудейской религии? Должен ли еще раз подчеркнуть, что она не является учением о смысле и цели жизни, а есть лишь историческая традиция, в центре которой стоит переход евреев через Красное море, традиция, которая завершается благодарностью могучему избавителю со стороны убегающего труса?

И без того все ясно: еврей – иррелигиозный человек, очень далекий от всякой веры. Он не утверждает самого себя и вместе с собой весь мир, т.е. он не делает именно того, в чем заключается существенная сторона всякой религии. Всякая вера героична: еврей же не знает ни мужества, ни страха, как чувств.

Итак, не мистика, как полагает Чемберлен, а благочестие есть то, что в конечном счете отсутствует у еврея. Был бы он хоть частным материалистом, хоть ограниченным приверженцем идеи прогресса! Но он не критик, а критикан: он не скептик по образу Картензия. Он склонен поддаваться сомнению с тем, чтобы из величайшего недоверия выбиться к величайшей (само)уверенности. Он – человек абсолютной иронии, подобно – здесь достаточно назвать только одного еврея – Генриху Гейне. Преступник также неблагочестив и не верит в Бога, но он падает в пропасть, так как не может устоять рядом с Богом. Но и последнее обстоятельство не может смутить еврея – вот в чем состоит удивительная уловка его. Поэтому преступник всегда находится в отчаянии, еврей же – никогда. Он даже и не настоящий революционер (где у него для этого сила и внутренний порыв возмущения?) и этим он отличается от француза. Он растрескивает, но никогда серьезно не разрушает.

Но что же такое этот самый еврей, который не представляет собою ничего, чем вообще может быть человек? Что же в нем в действительности происходит, если он лишен того последнего, той основы, в которую должен твердо и настойчиво упереться лоб психолога?

Совокупность психических содержаний еврея отличается известной амбивалентностью, раздвоенностью, расщепленностью; за пределы этой двусторонности, раздвоенности или даже множественности он не выходит. У него остается еще одна возможность, еще много возможностей там, где ариец, обладая не менее широким кругозором, безусловно решается на что-либо одно и бесповоротно выбирает это. Эта внутренняя амбивалентность, разжиженность, это отсутствие непосредственной реальности его психологического переживания, эта бедность в том “бытии в себе и для себя”, из которого единственно и происходит высшая творческая сила, – все это, на мой взгляд, может служить определением того, что я назвал еврейством в качестве определенной идеи [12]. Это является состоянием, как бы предшествующим бытию, вечным блужданием снаружи перед вратами бытия. Поистине, нет ничего такого, с чем еврей мог бы себя отождествить, нет той вещи, за которую он всецело отдал бы свою жизнь [13]. Не ревнитель, а рвение отсутствует в еврее, ибо все нераздельное, все цельное ему чуждо. Простоты веры в нем нет. Он не являет собою никакого утверждения, а потому он кажется более сообразительным, чем ариец, потому он так эластично увертывается от всякого подчинения. Я повторяю: внутренняя раскрошенность – абсолютно еврейская черта, простота – черта абсолютно не еврейская. Вопрос еврея – это тот самый вопрос, который Эльза ставит Лоэнгрнну: вопрос о неспособности воспринять голос хотя бы внутреннего откровения, о невозможности просто поверить в какое бы то ни было бытие.

[12] Только это и объясняет негениальность еврея (см. стр. 176-177): лишь вера созидательна. Что же касается до его слишком малой половой потенции и большой слабости мускулов его тела, то они суть только отражение того же факта в низшей области.


[13] Женщина создается только мужчиной; поэтому у еврейки нет той простоты, какою обладает христианка, целиком отдающаяся половому дополнению.

Мне, пожалуй, возразят, что это раздвоенное бытие можно встретить лишь у цивилизованных евреев, в которых старая ортодоксия продолжает бороться с современным умственным течением. Но это было бы очень неправильно. Образованность еврея еще резче и яснее выдает его истинную сущность. Дело в том, что ему, как человеку образованному, приходится вращаться в сфере таких вещей, которые требуют значительно большей серьезности, чем денежные, материальные дела. В доказательство того, что еврей сам по себе амбивалентен, можно привести то, что он никогда не поет. Не из стыдливости он не поет, а просто потому, что он сам не верит в свое пение. Между разжиженностью еврея и истинной реальной дифференцированностью или гениальностью общего весьма мало; и его своеобразный страх перед пением или перед громким, ярким словом очень далек от истинной сдержанности. Всякая стыдливость горда; но отрицательное отношение еврея к пению есть в сущности признак отсутствия в нем внутреннего достоинства: он не понимает непосредственного бытия и стоит ему только запеть, чтобы он почувствовал себя смешным и скомпрометированным. Стыдливость охватывает все содержания, которые с помощью внутренней непрерывности прочно связаны с человеческим “я”. Сомнительная застенчивость еврея простирается на такие вещи, которые ни в каком отношении не являются для него священными, поэтому у него собственно не может быть никаких опасений профанировать их одним только открытым повышением голоса. Тут мы опять сталкиваемся с отсутствием благочестия у еврея: всякая музыка абсолютна, она как бы оторвана от всякой основы. Поэтому она стоит в более тесных отношениях к религии, чем всякое другое искусство; поэтому самое обыкновенное пение, которое вкладывает в мелодию всю свою душу, – есть не еврейское пение. Ясно, что определять сущность еврейства – задача очень трудная. У еврея нет твердости, но и нет нежности – он скорее жесток и мягок; он ни неотесан, ни тонок, ни груб, ни вежлив. Он – не царь и не вождь, но и не пленник и не вассал. Чувство потрясения ему незнакомо; но ему также чуждо и равнодушие. Ничто не является для него очевидным и понятным; но он также не знает истинного удивления. У него нет ничего общего с Лоэнгрином, но нет никакого родства и с Тельрамундом, который живет и умирает с честью. Он смешен, как студент-корпорант, но он даже не настоящий филистер. Он не меланхоличен, но он и не легкомыслен от всего сердца. Так как ему чужда всякая вера, он бежит в сферу материального; отсюда и его алчность к деньгам: здесь он ищет некоторой реальности; путем “гешефта” он хочет убедиться в наличности чего-то существующего; “заработанные деньги” – это единственная ценность, которую он признает как нечто действительно существующее. И тем не менее он все же не настоящий делец: “неистинное”, “несолидное” в поведении еврейского торговца есть лишь конкретное проявление в деловой сфере тот же еврейского существа, которое и во всех остальных отношениях лишено внутренней тождественности. Итак, “еврейское” есть определенная категория, и психологически его нельзя ни сводить к чему-либо, ни определить. С метафизической точки зрения оно тождественно с состоянием, предшествовавшим бытию; интроспективный анализ не идет больше известной внутренней многозначности, отсутствия какой бы то ни было убежденности, неспособности к любви, т.е. к беззаветной преданности и жертве.

Эротика еврея сентиментальна, его юмор – сатира; но всякий сатирик сентиментален, как каждый юморист – эротик наизнанку. В сатире и сентиментальности и заключается та двойственность, которая и составляет сущность еврейства (ибо сатира слишком мало замалчивает, а потому и является подражанием юмору). Но им обеим присуща та усмешка, которая так характеризует еврейское лицо: не блаженная, не страдальческая, не гордая, не искаженная усмешка, а то неопределенное выражение лица (физиономический коррелат внутренней разжиженности), которое говорит о бесконечной готовности с его стороны на все соглашаться. Но это именно свидетельствует об отсутствии у человека уважения к самому себе, того уважения, которое может послужить основой для всякой другой “verecundia”.

Изложение мое отличалось той ясностью, которая позволяет мне надеяться, что мой взгляд на сущность еврейства был правильно понят. Если что и осталось неясным, то пусть король Гакон из “Претендентов на корону” Ибсена и доктор Штокман из “Врага народа” покажут, что остается навеки недоступным для настоящем еврея: непосредственное бытие, милость Божья, трубный глас, мотив Зигфрида, самотворчество. Еврей поистине “пасынок Божий на земле”, и в действительности нет ни одного еврея – мужчины, который испытывал хотя бы смутные страдания от своего еврейства, т.е. – в глубочайшей основе своей – от своего неверия.

Еврейство и христианство составляют две самые крайние, неизмеримые противоположности: первое есть нечто разорванное, лишенное внутренней тождественности, второе – непреклонно-верующее, уповающее на Бога. Христианство есть высший героизм, еврей же никогда не бывает ни единым, ни цельным. Поэтому еврей труслив; герой – это его прямая противоположность.

Г.С. Чемберлен сказал много верного о поразительном, прямо ужасающем непонимании, которое еврей проявляет к образу и учению Христа, к борцу и страдальцу в нем, к его жизни и смерти. Но было бы ошибочно думать, что еврей ненавидит Христа, ибо еврей не Антихрист, он вообще к Христу никакого отношения не имеет. Строго говоря, существуют только арийцы, которые ненавидят Христа, – это преступники. В еврее образ Христа, не поддающийся его пониманию, вызывает чувство тревоги и неприятной досады, так как он недосягаем для его склонности к издевательству и шутке.

Тем не менее сказание о Новом Завете, как о самом спелом плоде и высшем завершении Старого, и искусственная связь первом с мессианскими обещаниями второго принесли евреям огромную пользу. Это их сильнейшая внешняя защита. Несмотря на полярную противоположность между еврейством и христианством, последнее все же вышло из первого; но это именно и является одной из глубочайших психологических загадок; проблема, о которой здесь идет речь, есть ничто иное, как проблема психологии самого творца религии.

Чем отличается гениальный творец религиозной догмы от всякого другого гения? Какая внутренняя необходимость толкает его на путь создания новой религии?

Здесь следует предположить, что этот человек всегда верил в того самого Бога, которого он сам возвестил. Предание рассказывает нам о Будде и Христе, о тех неимоверных искушениях, которым они подвергались и которых никто другой не знал. Дальнейшие два – Магомет и Лютер – были эпилептиками. Но эпилепсия есть болезнь преступников: Цезарь, Нарзес, Наполеон – эти “великие” преступники – страдали падучей болезнью. Флобер и Достоевский, будучи только склонны к эпилепсии, скрывали в себе много преступного, хотя они преступниками и не были.

Основатель религии есть тот человек, который жил совершенно без Бога, но которому удалось выбиться на путь высшей веры. “Как это возможно, чтобы человек, злой от природы, сам мог сделать себя добрым человеком – это превосходит все наши понятия; ибо как может плохое дерево дать хороший плод?”, – вопрошает Кант в своей философии религии. Но эту возможность он сам принципиально утверждает. Ибо, несмотря на наше отпадение, властно и с неуменьшенной силой звучит в нас заповедь: мы должны стать лучшими; следовательно, мы должны и уметь стать таковыми... Эта непонятная для нас возможность полнейшего перерождения человека, который в течение многих лет и дней жил жизнью злого человека, эта возвышенная мистерия нашла свое осуществление в тех шести или семи людях, которые основали величайшие религии человечества. Этим они отличаются от гения в обыкновенном смысле: в последнем уже с самого рождения заложено предрасположение к добру.

Всякий другой гений удостаивается милости и осеняется благодатью еще до рождения; основатель религии приобретает все это в процессе своей жизни. В нем окончательно погибает старая сущность с тем, чтобы уступить место новой. Чем величественнее хочет стать человек, тем больше в нем такого, что должно быть уничтожено смертью. Мне кажется, что в этом именно пункте Сократ [14] приближается к основателю религии (как единственный среди всех греков); весьма возможно, что он вел самую ожесточенную борьбу с злым началом в тот именно день, когда он стоял при Потидее целых двадцать четыре часа, не двигаясь с места.

[14] Ницше, не признавая в Сократе настоящего эллина, считал Платона греком с ног до головы.
Основатель религии есть тот человек, для которого в момент рождения не разрешена была еще ни одна проблема. Он – человек с наименьшей индивидуальной уверенностью; в нем всюду опасность, сомнение, он должен себе сам отвоевать решительно все. В то время, как один человек борется с болезнью и страдает от физического недомогания, другой дрожит перед преступлением, которое заложено в нем в виде некоторой возможности. При рождении каждый несет с собою что-нибудь, каждый берет на себя какой-нибудь грех. Формально наследственный грех для всех один и тот же, материально же он отличается у различных людей. Один избирает для себя ничтожно бесценное в одном месте, другой – в другом, когда он перестал хотеть, когда его воля вдруг превратилась в простое влечение, индивидуальность – в простой индивидуум, любовь – в страстное наслаждение, – когда он родился. И этот именно его наследственный грех, это ничто в его собственной личности ощущается им как вина, как темное пятно, как несовершенство и превращается для нем, как мыслящей личности, в проблему, загадку, задачу. Только основатель религии вполне подпал своему наследственному греху; его призвание – всецело и до конца искупить его: в нем все всебытие проблематично; но он все разрешает, он разрешает и себя, сливаясь со всебытием. Он дает ответ на всякую проблему и освобождает себя от вины. Твердой стопой он шагает по глубочайшей пропасти, он побеждает “ничто в себе” и схватывает “вещь в себе”, “бытие в себе”. И именно в этом смысле можно про него сказать, что он искупил свой наследственный грех, что Бог принял в нем образ человека и человек всецело превратился в Бога; ибо в нем все было преступлением и проблемой, и все превращается в искупление – в избавление.

Всякая же гениальность является высшей свободой от закона природы:

“Von der Gewalt, die alle Wesen bindet,
Befreit der Mensch sich, der sich uberwindet”
Если это так, то основатель религии есть самый гениальный человек. Ибо он больше всех преодолел в себе. Это тот человек, которому удалось то, что глубочайшие мыслители человечества лишь нерешительно, во имя своего этического миросозерцания, во имя свободы воли выставляли лишь как нечто возможное: полнейшее возрождение человека, его “воскресение”, абсолютное обращение его воли. Все прочие великие люди также ведут борьбу со злом, но у них чаша весов уже a priori склоняется к добру. Совершенно другое дело у основателя религии. В нем таится столько злого, столько властной воли, земных страстей, что ему приходится бороться с врагом в себе, беспрерывно сорок дней, не вкушая пищи и сна. Только тогда он победил; но он не убил себя насмерть, а освободил от оков высшую жизнь свою. Будь это не так, тогда не было бы никакого импульса к основанию новой веры. Основатель религии является противоположностью императора, царь – противоположность галилеянина. И Наполеон в определенный период своей жизни переживал в себе известный перелом. Но это был не разрыв с земной жизнью, а именно окончательное обращение в сторону богатства, могущества и великолепия ее. Наполеон велик именно в силу той колоссальной интенсивности, с которой он отбрасывает от себя идею, в силу безмерной напряженности его отпадения от абсолютного, в силу огромного объема неискупленной вины. Основатель религии, этот наиболее обремененный виною человек, хочет и должен принести людям то, что ему самому удалось: заключить союз с божеством. Он отлично знает, что он насквозь пропитан преступлением, пропитан в несравненно большей степени, чем всякий другой человек; но он искупает величайшую вину свою смертью на кресте.

В еврействе скрывались две возможности. До рождения Христа обе эти возможности находились вместе, и жребий еще не был брошен. Была диаспора и одновременно, по крайней мере, подобие государства: отрицание и утверждение – оба существовали рядом. Христос явился тем человеком, который побеждает в себе сильнейшее отрицание, еврейство, и создает величайшее утверждение, христианство – эту резкую противоположность еврейства. Из состояния добытия выделяются бытие и небытие. Теперь жребий брошен: старый Израиль распадается на евреев и христиан; еврей в том виде, в каком мы его тут описали, возникает одновременно с христианином. Диаспора становится особенно полной, в еврействе исчезает возможность величия. Люди, подобные Самсону и Иошуе, этим самым нееврейским людям среди старом Израиля, с тех пор не появляются и не могут появляться в среде еврейства. Еврейство и христианство всемирно-исторически обуславливают друг друга как отрицание и утверждение. В Израиле таились величайшие возможности, которые никогда не выпадали на долю ни одного другого народа: возможность Христа. Другая возможность – еврей.

Я надеюсь, что меня верно поняли: я не имею в виду провести связь между еврейством и христианством, связь, которой в действительности совершенно не существует. Христианство есть абсолютное отрицание еврейства; но оно имеет к последнему такое же отношение, в каком находятся взаимно противоположные вещи, или утверждения. Христианство и еврейство – еще в большей степени, чем благочестие и еврейство, можно определить рядом, путем взаимного исключения. Нет ничего легче, как быть евреем, и нет ничего труднее, как быть христианином. Еврейство есть та пропасть, над которой воздвигнуто христианство, а потому еврей является предметом сильнейшего страха и глубочайшего отвращения со стороны арийца.

Я не могу согласиться с Чемберленом, что рождение Спасителя в Палестине является простой случайностью. Христос был евреем, но с тем, чтобы одолеть в себе самым решительным образом еврейство. Кто одержал полную победу над самым могучим сомнением, тот является самым верующим человеком; кто поднялся над безнадежнейшим отрицанием, тот есть человек самого положительного утверждения [*]. Еврейство было особым наследственным грехом Христа; его победа над еврейством есть именно то, чем он отличается по своему богатству от Будды, Конфуция и всех других основателей религии. Христос величайший человек, так как он мерился силами с величайшим противником. Быть может, он был и останется единственным евреем, которому посчастливилось в борьбе: был первым евреем и последним, ставшим в полной степени христианином. Вполне правдоподобно, что и в настоящее время кроется в еврействе возможность произвести Христа; очень может быть, что ближайший основатель религий должен непременно опять-таки пройти через еврейство.

[*] С.О.: Вряд ли можно сомневаться, что Вайнингер в данном случае имеет в виду и себя самого, как человека отвергнувшего собственное еврейство и принявшего арийство (он же европеизм, т.е. романогерманский этноцентризм и романогерманскую идеальную самоидентификацию).
Только этим мы можем себе объяснить жизнеспособность еврейства, которое пережило много народов и рас. Абсолютно без всякой веры и евреи не могли бы долго существовать и сохраниться. Эта вера заключается в каком-то смутном, тупом и все же чрезвычайно верном чувстве, что нечто единое должно находиться в еврействе, стоять в какой-нибудь связи с еврейством. Это единое есть Мессия, Избавитель. Избавитель еврейства есть избавитель от еврейства. Всякий другой народ осуществляет определенную мысль, единичную обособленную частную идею, а потому и всякая национальность в конце концов погибает. Только еврей не осуществляет никакой частной идеи, ибо если бы он был в состоянии что-нибудь осуществить, то это что-нибудь было бы только идеей в себе: из самого сердца юдаизма должен выйти богочеловек. В связи с этим находится и жизненная сила еврейства: еврейство живет христианством не в смысле одного только материального обогащения; оно берет от него многое в различных других отношениях. Сущность еврейства метафизически не имеет другого назначения, как служить подножием для основателя религии. Этим объясняется одно очень знаменательное явление – особая форма у евреев служить своему Богу; они молятся не как отдельные личности, а целой массой. Только в массе они “благочестивы”, им необходим “сомолельщик”: ибо надежда евреев тождественна с посменной возможностью увидеть в своей среде, в своем роде, величайшего победителя, основателя новой религии. В этом заключается бессознательный смысл всех мессианских надежд в еврейском предании: Христос – вот смысл еврея.

Если в еврее и заложены величайшие возможности, то в нем одновременно таятся самые малозначащие действительности. Он – человек, одаренный высшими задатками, но вместе с тем и наименее могучий.

* * *

Наше время подняло еврейство на ту высочайшую вершину, какой оно достигало со времени Ирода.

Еврейство – дух современности, с какой бы точки зрения мы его не рассматривали. Сексуальность одобряется, и современная половая этика поет хвалебные песни половому акту. Несчастный Ницше действительно мало виновен в том смешении естественного подбора и неестественной извращенности, позорный апостол которой носит имя Вильгельм Бельше. Ницше отлично понимал сущность аскетизма, но он слишком страдал от своего собственного аскетизма, чтобы не находить более желательной его противоположность. Но женщины и евреи сводничают – в этом их цель: сделать людей виновными.

Наше время не только самое еврейское, оно и наиболее женственное время: время, для которого искусство есть лишь платок для вытирания пота его настроений, которое порыв к творчеству выводит из игры животных; время легковерного анархизма, время, лишенное понимания сущности государства и права, время родовой этики, время самой поверхностной и ограниченной из всех исторических теорий (исторического материализма), время капитализма и марксизма, время, для котором история, жизнь, наука, словом все, сводится к экономике и технике; время, которое в гениальности видит особую форму умопомешательства, но которое не выдвинуло ни одном великого художника, ни одного великого философа; время наименьшей оригинальности и наибольшей погони за оригинальностью, время, которое на место идеала девственности поставило культ полудевы. Это время приобрело вполне заслуженную славу, как единственное время, которое не только одобряет и поклоняется половому акту, но возводит его в степень известного долга. Половой акт служит не средством забыться, как у римлян, у греков – в вакханалии. Нет, в нем современный человек хочет найти себя, в нем он ищет содержания своей собственной пустоты.

Но навстречу половому еврейству рвется к свету половое христианство; человечество ждет нового религиозного творца, и борьба близится к решительному концу, как и в первом году нашей эры. Перед человечеством снова лежит выбор между еврейством и христианством, гешефтом и культурой, женщиной и мужчиной, родом и личностью, бесценным и Ценностью, земной и высшей жизнью, – между Ничто и Богом. Это – два противоположных царства: третьего царства – нет.


[В заключительной главе своей книги Вайнингер, продолжая параллель между еврейством и женообразностью, высказывается по вопросу о еврейском политическом равноправии:]

С эмансипацией женщин дело обстоит так же, как и с эмансипацией евреев и негров. Если с этими народами обращались, как с рабами, если их повсюду очень низко ставили, то виною всему этому бесспорно являются их собственные рабские наклонности, они лишены той сильной потребности в свободе, какая свойственна индогерманцам. Если в настоящее время белые в Америке постигли ту мысль, что им необходимо обособиться от негров, так как последние делают очень скверное и недостойное употребление из своей свободы, то все же в войне северных штатов с федеративными, в войне, которая дала свободу черным, право было на стороне первых. Хотя в еврее, а еще больше в негре <...> человеческие склонности подавлены огромным количеством аморальных влечений, так что борьба его за человечность сопряжена с гораздо большими трудностями, чем борьба арийца, все же человек должен уважать свой последний, даже самый незначительный остаток человечности, он должен преклонятся перед идеей человечества – не идеей человеческого общества, а идеей бытия, души, как некоторой части сверхчувственного мира. Никто, кроме закона, не смеет поднять руку на самого опустившегося, закоренелого преступника; никто не в праве его линчевать.

Проблема женщины и проблема еврейства совершенно тождественны с проблемой рабства, и должны быть разрешены так же, как и последняя. Никто не должен быть порабощен, хотя бы раб и хорошо чувствовал себя в своих оковах. У домашнего животного, которым я пользуюсь для своих целей, я не отнимаю никакой свободы, так как у него никогда никакой свободы и не было. В женщине же все еще таится слабое чувство беспомощности, безысходности, какой-то последний, хотя и очень плачевный след умопостигаемой свободы; это наблюдается, вероятно, потому, что нет абсолютной женщины. Женщины все же люди и к ним следует относиться, как к таковым, хотя бы они этого никогда не хотели. Женщина и мужчина имеют одинаковые права.

Из этого еще нельзя вывести, что женщинам надо открыть доступ и к политическому могуществу. С утилитарной точки зрения мы пока, а, может быть, и никогда не советовали бы людям сделать эту уступку. Новая Зеландия – эта страна, где этический принцип стоял на такой высоте, что женщин решили наделить избирательным правом, в настоящее время является свидетельницей самых безотрадных явлений. Ведь никто не сомневается в справедливости той меры, что дети, слабоумные, преступники устраняются от всякого воздействия на ход общественных дел, хотя бы они по какой-нибудь случайности и достигли численного равенства или даже большинства. Совершенно также следует до поры до времени держать и женщину в стороне от всего того, что может потерпеть ущерб от одного только прикосновения женской руки. Как результаты науки совершенно независимы от того, согласны ли с ними люди или нет, точно так же вопрос о праве и бесправии женщины может быть разрешен и без ее участия. При этом они не должны опасаться, что их как-нибудь обделят, – если, конечно, соответствующее законоположение будет определяться принципами права, а не силы.