November 10th, 2017

kluven

Марксизм и гастарбайтеры: пролетарский национализм


Каутский говорит о малокультурных рабочих с низким уровнем жизни:

«В странах, куда они приходят на заработки, эти рабочие являются помехой социальному развитию. Они приходят из экономически-отсталых, бедных стран, обладают, поэтому, меньшими потребностями, более невежественны в большинстве случаев и более покорны. Их неспособность к сопротивлению усиливается ещё тем, что они находятся в чужой стране и не встречают поддержки в коренном населении, которое слишком часто враждебно относится к пришельцам, и язык котораго они часто совершенно не понимают.»

(Кautskу, "Die Аgrarfrage", Stuttgart, 1899, стр. 192, 342)

Прокопович о гастарбайтерах, протекционизме и пролетарском национализме:

«Дешевые рабочие [...] ведут двоякую конкурренцию с более культурными, дорогими рабочими: или, переселяясь в центры промышленности, вытесняют культурных рабочих, мешают развитию рабочаго движения, или же привлекают к себе, в отсталые местности, промышленныя заведения из промышленных центров. [...] При современной борьбе за рынок для продуктов обратывающей промышленности рабочие непосредственно заинтересованы в развитии национальной промышленности; рабочим приходится ограждать свою страну как от товаров более развитых стран, работающих с более усовершенствованной техникой, так и от товаров отсталых стран, с низким уровнем жизни рабочего. Далее, рабочие заинтересованы в положении отечественной промышленности на иностранных рынках. Поэтому догмат интернационализма рабочего оказывается несоответствующим современной действительности.»

(С.Н. Прокопович, "К критике Маркса", С.-Петербург, 1901, стр. 162)
kluven

(no subject)

С некоторым удивлением обнаружил, что сочинения Бернштейна в России после 1991 года практически не издавались.

До революции в России было издано несколько книг переводов Бернштейна на русский язык, некоторые в переизданиях. Это было не полное собрание, но включало хотя бы основные работы, даже при том, что с литературной и терминологической точки зрения перевод оставлял желать лучшего.

В советское время ревизионистские работы Бернштейна в СССР не издавались.

После 1991 года были изданы:

1. "Предпосылки социализма и задачи социал-демократии" (70 страниц в хрестоматии екатеринбургского издания 1991 года)

2. Реферат лекции "Возможен ли научный социализм?" (журнальная публикация в 1991-1992 гг.)

3. "Условия возможности социализма и задачи социал-демократии" (2011, факсимильное (?) переиздание перевода 1906 года)

Других изданий каталог ГПИБ не ведает.

Донельзя красноречивая характеристика как объёма усилий, которые предпринимались в РФ для формирования социал-демократического движения, так и интеллектуального пустыря, который оставил после себя "научный коммунизм".
kluven

Маркс и Энгельс о Ленине


Ленин преимущественно политический революционер; у него нет определенных практических предложений социального переустройства. В своей политической деятельности он был по преимуществу «человеком дела», верившим, что небольшое, хорошо организованное меньшинство, выступив в надлежащий момент с попыткой революционного переворота, может несколькими первыми успехами увлечь за собой народную массу и совершить таким образом победоносную революцию. При Николае II такое ядро он мог организовать, разумеется, только в форме тайного общества, и тут произошло то, что обычно происходит при заговорах: люди, которым надоело вечное сдерживание да пустые обещания, что вот-де скоро начнется, потеряли, наконец, всякое терпение, взбунтовались и тогда пришлось выбирать одно из двух – либо дать заговору распасться, либо же без всякого внешнего повода начать восстание.

Из того, что Ленин представляет себе всякую революцию как переворот, произведенный небольшим революционным меньшинством, само собой вытекает необходимость диктатуры после успеха восстания, диктатуры, вполне понятно, не всего революционного класса, пролетариата, а небольшого числа лиц, которые произвели переворот и которые сами, в свою очередь, уже заранее подчинены диктатуре одного или нескольких лиц.

Такие представления о ходе революционных событий, по крайней мере для немецкой рабочей партии, давно устарели, да и во Франции могут встретить сочувствие только у менее зрелых или у более нетерпеливых рабочих. Однако у русских большевиков в основе лежит тот принцип, что революции вообще не делаются сами, а что их делают; что их осуществляет сравнительно незначительное меньшинство и по заранее выработанному плану; и, наконец, что в любой момент может «скоро начаться». С такими принципами люди, естественно, оказываются безнадежной жертвой любого эмигрантского самообмана и мечутся от одной глупости к другой.

Большевики-ленинцы хотят быть представителями самого далеко идущего, самого крайнего направления.

В наши дни быть атеистом, к счастью, уже не мудрено. Что может быть проще, чем позаботиться о массовом распространении среди рабочих превосходной французской материалистической литературы прошлого века. Но нашим большевикам это не по вкусу. Чтобы доказать, что они всех радикальнее, – бог, как в 1793 г., отменяется декретом:

«Пусть Коммунизм навеки освободит человечество от этого призрака минувших бедствий» (от бога), «от этой причины» (несуществующий бог – причина!) «его нынешних бедствий. – В Коммунизме нет места попам; всякая религиозная проповедь, всякая религиозная организация должна быть запрещена».

И это требование – превратить людей в атеистов par ordre du mufti [по велению муфтия] – подписано членами РКП, которые наверняка имели возможность убедиться, во-первых, что можно писать сколько угодно приказов на бумаге, нисколько не обеспечивая этим их выполнения на деле, а во-вторых, что преследования – наилучшее средство укрепить нежелательные убеждения.

Второй пункт программы – коммунизм.

Здесь мы уже находимся в гораздо более привычной области, ибо корабль, на котором происходит здесь плавание, имеет название «Манифест Коммунистической партии», опубликованный в феврале 1848 года. Но как только мы спускаемся с высот теории в область практики, – обнаруживается отличительная особенность большевиков:

«Мы – коммунисты потому, что хотим достигнуть своей цели, не останавливаясь на промежуточных станциях, не идя на компромиссы, которые только отдаляют день победы и удлиняют период рабства».

Немецкие коммунисты являются коммунистами потому, что они через все промежуточные станции и компромиссы, созданные не ими, а ходом исторического развития, ясно видят и постоянно преследуют конечную цель: уничтожение классов и создание такого общественного строя, при котором не будет места частной собственности на землю и на все средства производства. Большевики являются коммунистами потому, что они воображают, что раз они хотят перескочить через промежуточные станции и компромиссы, то и дело в шляпе, и что если, – в чем они твердо уверены, – на этих днях «начнется», и власть очутится в их руках, то послезавтра «коммунизм будет введен». Следовательно, если этого нельзя сделать сейчас же, то и они не коммунисты.

Наконец, наши большевики являются «революционерами».

Что касается напыщенных слов, то в этой области бакунисты, как известно, достигли предела человеческих возможностей; тем не менее большевики считают своим долгом перещеголять и их. Но как? Известно, что весь социалистический пролетариат, от Лиссабона и Нью-Йорка до Будапешта и Белграда, немедленно же взял на себя en bloc [совокупную] ответственность за действия Парижской Коммуны. Большевикам этого мало:

«Что касается нас, то мы требуем своей доли ответственности за те казни, которые постигли врагов народа» (следует подсчет расстрелянных), «мы требуем своей доли ответственности за те поджоги, которые были произведены для разрушения орудия монархистского или буржуазного гнета или для защиты сражавшихся».

Во всякой революции неизбежно делается множество глупостей так же, как и во всякое другое время; и когда, наконец, люди успокаиваются настолько, чтобы вновь стать способными к критике, они обязательно приходят к выводу: мы сделали много такого, чего лучше было бы не делать, и не сделали многого, что следовало бы сделать, поэтому дело и шло скверно.

Но какое отсутствие критики требуется для того, чтобы канонизировать революцию, объявить ее непогрешимой, утверждать, что с каждым сожженным домом, с каждым расстрелянным заложником поступили в точности, вплоть до точки над i, так, как следовало! Не значит ли это утверждать, что в майскую неделю народ расстрелял именно тех людей, и не больше, кого необходимо было расстрелять, сжег именно те строения, и не больше, какие следовало сжечь? Разве это не то же самое, как если бы стали утверждать, что во время первой французской революции каждый обезглавленный получил по заслугам – сначала те, кто был обезглавлен по приказу Робеспьера, а затем – сам Робеспьер?

(К. Маркс и Ф. Энгельс, "Сочинения", изд. 2-е, Госполитиздат, т. 18, стр. 510-517)

* * *

Дорогой Ленин! Вы чересчур склоняетесь к теории о том, что России предназначено играть в пролетарской революции роль слабого и определяющего звена. Это противоречит экономическим и политическим фактам сегодняшнего дня. Промышленное развитие России уступает промышленному развитию Англии; оно уступает в данный момент и промышленному развитию Германии, которая сделала гигантский шаг с 1860 года. Рабочее движение в России не может сравниться сегодня с рабочим движением в Германии. Но ни русским, ни немцам, ни англичанам, никому из них в отдельности, не будет принадлежать слава уничтожения капитализма; если Россия – может быть – подаст сигнал, то в Германии, стране, наиболее глубоко затронутой социализмом и где теория наиболее глубоко проникла в массы, будет решен исход борьбы, и все же еще ни Россия, ни Германия не обеспечат окончательной победы, пока Англия будет оставаться в руках буржуазии. Освобождение пролетариата может быть только международным делом. Если вы попытаетесь превратить это в дело одних русских, вы сделаете это невозможным. То, что руководство буржуазной революцией принадлежало исключительно Франции, – привело, вы знаете куда? – к Наполеону, к завоеванию, к вторжению Священного союза. Желать, чтобы России в будущем была предназначена такая же роль, значит хотеть извращения международного пролетарского движения, значит сделать Россию посмешищем, ибо за пределами вашей страны смеются над этими претензиями.

(т. 39, стр. 75-76)

* * *

Коммунисты очень хорошо знают, что всякие заговоры не только бесполезны, но даже вредны. Они очень хорошо знают, что революции нельзя делать предумышленно и по произволу и что революции всегда и везде совершенно не зависели от воли и руководства отдельных партий и целых классов.

(т. 4, стр. 331)

* * *

Разумеется, за политические действия и промахи РКП(б) несут ответственность большевики. Как это обычно бывает, когда власть попадает в руки доктринеров, они делали как раз обратное тому, что им предписывала доктрина их школы. Воспитанные в школе заговорщичества, спаянные свойственной этой школе строгой дисциплиной, они полагали, что сравнительно небольшое число решительных, хорошо организованных людей в состоянии в благоприятный момент не только захватить власть, но и, действуя с огромной, ни перед чем не останавливающейся энергией, удерживать ее с помощью этого в своих руках до тех пор, пока не удастся вовлечь народные массы в революцию и сплотить их вокруг небольшой кучки вожаков. Это прежде всего предполагало строжайшую диктаторскую централизацию всей власти в руках нового революционного правительства.

(т. 22, стр. 197-8)
kluven

Маркс и Энгельс об организации профессиональных революционеров


Заговорщики разделялись на случайных заговорщиков, conspirateurs d'occasion, – т. е. рабочих, которые участвовали в заговорах лишь наряду со своими другими занятиями, которые только посещали сходки и всегда были готовы по приказу главарей явиться на сборный пункт, – и на заговорщиков по профессии, которые посвящали все свои силы заговору и жили этим. Они составляли промежуточный слой между рабочими и главарями и часто даже пролезали в ряды последних.

Жизненное положение людей этой категории уже предопределяет весь их характер. Участие в пролетарском заговорщическом обществе, разумеется, могло предоставить им крайне ограниченные и ненадежные источники существования. Поэтому заговорщики постоянно вынуждены обращаться к кассе организации. Некоторые из них приходят даже в прямое столкновение с буржуазным обществом и фигурируют в более или менее благопристойном виде перед судом исправительной полиции. Их неустойчивое существование, зависящее иногда более от случая, чем от их деятельности, их беспорядочный образ жизни, при котором постоянными пристанищами являются только кабачки – место встреч заговорщиков, – их неизбежные знакомства со всякого рода подозрительными людьми приводят их в тот круг, который в Париже называют la boheme. Эта демократическая богема пролетарского происхождения – существует и демократическая богема буржуазного происхождения, демократические праздношатающиеся и piliers d'estaminet [завсегдатаи кабачков] – состоит либо из рабочих, бросивших свою работу и поэтому разложившихся, либо из субъектов, происходящих из люмпен-пролетариата и перенесших в свое новое существование все распутные нравы, свойственные этому классу. При таких обстоятельствах понятно, что почти в каждом процессе о заговоре оказываются замешанными несколько repris de justice [рецидивистов].

Вся жизнь этих заговорщиков по профессии носит резко выраженный характер богемы. Являясь унтер-офицерами по вербовке заговорщиков, они переходят из одного кабачка в другой, прощупывают настроение рабочих, выискивают необходимых им людей, улещивая втягивают их в заговор, возлагая расходы за неизбежную при этом выпивку либо на кассу общества, либо на нового приятеля. Вообще говоря, владелец кабачка фактически дает им пристанище. Заговорщик большую часть времени проводит у него; здесь у него происходят свидания с товарищами, с членами его секции, с теми, кого он намерен завербовать; здесь, наконец, происходят тайные собрания секций и главарей секций (групп). В этой постоянной кабацкой атмосфере заговорщик, который и без того [...] очень веселого нрава, превращается вскоре в законченного bambocheur [прожигателя жизни]. Мрачный заговорщик, обнаруживающий в тайных заседаниях спартанскую строгость нравов, вдруг смягчается и становится известным повсюду завсегдатаем, который понимает толк в вине и в женщинах. Это кабацкое веселье усиливается еще постоянными опасностями, которым подвергается заговорщик; он может каждую минуту быть призванным на баррикады и там погибнуть; на каждом шагу полиция ставит ему западни, грозящие тюрьмой или даже каторгой. Подобные опасности как раз и составляют самую прелесть ремесла; чем больше опасность, тем более заговорщик торопится насладиться настоящим. В то же время привычка к опасности делает его в высшей степени равнодушным к жизни и свободе. В тюрьме он чувствует себя так же дома, как в кабачке. Каждый день он ожидает приказа к выступлению. Отчаянная, безрассудная смелость, характеризующая все парижские восстания, вносится в них именно этими старыми заговорщиками по профессии, hommes de coup de main [людьми рещительных действий]. Это они строят первые баррикады и командуют ими, они организуют сопротивление, нападение на оружейные лавки, реквизицию оружия и боеприпасов в частных домах, они осуществляют во время восстания те безумно-дерзкие действия, которые так часто приводят в замешательство правительственную партию. Одним словом, они – офицеры восстания.

Само собой разумеется, что эти заговорщики не довольствуются тем, чтобы вообще организовать революционный пролетариат. Их дело заключается как раз в том, чтобы опережать процесс революционного развития, искусственно гнать его к кризису, делать революцию экспромтом, без наличия необходимых для нее условий. Единственным условием революции является для них надлежащая организация их заговора. Они – алхимики революции и целиком разделяют превратность представлений, ограниченность навязчивых идей прежних алхимиков. Они увлекаются изобретениями, которые должны сотворить революционные чудеса: зажигательными бомбами, разрушительными машинами магического действия, мятежами, которые должны подействовать тем чудотворнее и поразительнее, чем меньше имеется для них разумных оснований. Занятые сочинением подобных проектов, они преследуют только одну ближайшую цель – низвержение существующего правительства, и глубочайшим образом презирают просвещение рабочих относительно их классовых интересов, просвещение, носящее более теоретический характер. Этим объясняется их не пролетарская, а чисто плебейская неприязнь к habits noirs [чёрным фракам], более или менее образованным людям, представляющим эту сторону движения; но так как последние являются официальными представителями партии, то заговорщики никогда не могут стать совершенно независимыми от них. Время от времени habits noirs должны служить им также денежным источником. Впрочем ясно, что заговорщики должны волей-неволей следовать за развитием революционной партии.

Главной характерной чертой в жизни заговорщиков является их борьба с полицией, по отношению к которой они находятся в таком же положении, как воры и проститутки. Полиция терпит заговорщические общества и вовсе не только как неизбежное зло. Она терпит их как легко поддающиеся надзору центры, в которых сосредоточены самые отчаянные революционные элементы общества, как мастерские по производству мятежей, ставших [...] столь же необходимым средством управления, как и сама полиция, и, наконец, как место вербовки своих собственных политических шпиков. Подобно тому как самые толковые уголовные сыщики, Видоки и им подобные, набираются из числа мошенников высшей и низшей категории – воров, жуликов и лжебанкротов, – и часто снова возвращаются к своему старому промыслу, так низшая политическая полиция рекрутируется из числа заговорщиков по профессии. Заговорщики находятся в постоянном соприкосновении с полицией, они ежеминутно приходят в столкновение с ней; они охотятся за шпиками, так же как шпики охотятся за ними. Шпионство – одно из их главных занятий. Поэтому неудивительно, что небольшой скачок от заговорщика по профессии к платному полицейскому агенту совершается так часто, если к этому еще толкают нищета и тюремное заключение, угрозы и посулы. Этим объясняется безграничная подозрительность, которая царит в заговорщических обществах, совершенно ослепляет их членов и заставляет их видеть в своих лучших людях шпиков, а в действительных шпиках своих самых надежных людей. Ясно, что эти рекрутирующиеся из числа заговорщиков шпионы по большей части связываются с полицией с добрым намерением надуть ее, что им некоторое время удается вести двойную игру, пока они не становятся все больше и больше жертвой своего первого шага, и что они действительно часто надувают полицию. Впрочем, попадает ли подобный заговорщик в расставленную ему полицией западню или нет, это зависит от чисто случайных обстоятельств и более от количественного, чем от качественного различия в твердости характера.

(К. Маркс и Ф. Энгельс, "Сочинения", изд. 2-е, Госполитиздат, т. 7, стр. 286-289)