November 13th, 2017

kluven

Совчина ушла, но России осталось так мало


Советская власть это ад, потому что она почти весь двадцатый век тратила, тратила и тратила Россию и русский народ как ресурс, который дешево стоит, который никогда не закончится, и которого было не жалко.
Каждое движение истории, каждый шаг экономики, политики, образования или технического прогресса оплачивался Советской властью по таким ценам и достигался такими средствами, что конечный результат был уже трагическим издевательством.
Советская власть делала так.
Чтобы прорыть канал, надо зарыть сто тысяч человек.
Чтобы построить заводы, надо зарыть несколько миллионов.
Чтобы пустить электричество, надо затопить целые регионы.
Чтобы дать минимальное образование народу, надо ограбить всех - вообще всех, выгрести все, до последней ложки-сережки - у кого было образование до того.
Чтобы поймать шпионов, надо пересажать несколько городов случайных людей.
Чтобы помочь каким-то там прогрессивным разбойникам, надо не продавать в русской провинции мяса и одежды.
Чтобы открыть поликлиники, проложить трубы, сделать прививки или выпустить новые танки и пушки - надо закрыть выезд из страны для поколений, запретить частную собственность и частное хозяйство вплоть до уровня самой мелкой лавки, отменить половину собственной истории и десятилетиями сортировать людей как коров на мясокомбинате.
А потом выяснилось, что ад был не нужен.
Что в двадцатом веке даже не то что богатая Америка или благополучная Франция, не воображаемо-продленная Российская империя или тем более условная Русская республика, а провинциальная Турция, Корея, Мексика, Аргентина, Чили, Испания или Португалия смогли открыть школы и поликлиники, пустить электричество и построить заводы без Эвереста из трупов и второго Эвереста из запрещений и конфискаций.
Оказывается, людей можно было беречь.
Можно было совместить современность, технический прогресс и массовое городское общество - с собственностью, с едой и вещами, со старой культурой, религией и хотя бы относительной ценностью жизни.
Можно было не отправлять страну в ад.
Так, пожить некоторое время в чистилище, с каким-нибудь диетическим диктатором-генералом.
Но России и русскому народу такой судьбы не досталось.
А досталась другая.
Самая, может быть, страшная на Земле.
Но совчина ушла.
Ушла не в том смысле, что нет больше памятников, разговоров и флагов - это неприятные, и все-таки мелочи, - а просто в двадцать первом веке русский человек получил свою отдельную, личную, а не только казенную жизнь.
И самое главное.
Совчина ушла, но России осталось так мало.
От того удивительного, огромного, сложного мира, который погиб сто лет назад, сохранились какие-то хрупкие островки.
Здесь нельзя больше тратить.
Здесь можно только беречь.

    kluven

    Ольшанский в ФБ

    В Ярославской губернии, в селе Диево Городище, под синими куполами Смоленской церкви, на высоком берегу Волги лежит крестьянка Прасковья Волкова из соседней деревни, лежит и скучает.
    Давно лежит.
    Двести шестнадцать лет.
    И говорит мне – а кому еще, кроме меня больше никто здесь не шляется в ноябре, дураков нет, – и просит меня как ребенок:
    – Можно я встану и погуляю? Я так устала все время на одном месте.
    Я делаю вид, что думаю над ответом.
    А потом отвечаю:
    – Да ну. Не трать время. Тут, наверху, холод собачий. Тут снег превращается в грязь, и даже у Волги какой-то простуженный цвет, один раз посмотришь и сразу кашляешь.
    Но крестьянка Прасковья Волкова мне не верит.
    – А я бы все равно посмотрела, – мечтает она. – И еще на то, как джипы носятся через канавы. И как мужики догоняются у вывески "Деньги быстро". И как таджики заканчивают забор у прокурорского особняка. И как в Ярославле кудрявые девочки в сапогах на каблуках опаздывают на работу. И как в Москве давятся в очереди за айфоном. И как сначала становится светло, потому что утро, а потом почти темно, потому что вечер, а потом совсем темно, потому что ночь, а потом снова светло! Мне все интересно – ты хоть понимаешь, дебил, что это такое, когда тебе все интересно?! Да я бы все отдала, сволочь, чтобы хоть один раз было то так, то иначе, то Волга, то джип, то сапоги, то светло, то темно! Но у меня ничего нет.
    И молчит.
    И я молчу.
    Мне очень стыдно – как это всегда бывает, когда ты должен отказывать в том, что ты все равно не можешь дать.
    Когда ты делаешь вид, что выбор есть – пусть и небольшой, самый крошечный, самый поганый, как выбор между почти темнотой и совсем темнотой, – а его нет.
    Только полная темнота – уже двести шестнадцать лет.
    И это, страшно сказать, еще самое начало.
    Но надо же что-то сказать.
    И я пробую осторожно:
    – Да ты не злись на меня, Волкова. Я тебе правду говорю. Тут холодно и неинтересно. Тут плохо.
    Конечно, я вру.
    И каждый, кто хоть раз в жизни стоял на высоком берегу Волги, под синими куполами Смоленской церкви в селе Диево Городище Ярославской губернии, – тот знает, как глупо и нагло я вру. Такого пленительно прекрасного места во всей России еще поискать, даже если у вас есть и джип, и айфон, и самые быстрые и большие деньги.
    А что поделать?
    Ей двадцать четыре. Или все двести сорок, это как посмотреть.
    Но даже таджик из-под прокурорского забора может купить себе сапоги на каблуках.
    А она не может.
    И я пытаюсь еще раз:
    – Волкова, ну не грусти. Я точно знаю, что наступит момент, когда протрубит ангел.
    – И что?
    – И ты воскреснешь. И станешь глубже, чем Волга, и выше, чем синие купола, нужнее, чем деньги, красивее, чем кудрявая девочка, и живее, чем целая очередь за айфоном. И ты ни разу не будешь расстроена, что тебе все интересно, а у тебя ничего нет, потому что ты будешь всем. И везде. И ты никогда больше не кончишься. Ты, Волкова, по-настоящему только начнешься.
    Она молчит недоверчиво.
    Оценивает перспективу.
    А потом все-таки спрашивает:
    – Слушай, а воскресать – это так же больно, как и умирать?
    Я молчу.
    Я стою на могиле в грязи и молчу.
    Я не хочу знать, что на это ответить.

    kluven

    не поняли диалектики


    (из комментариев)

    Фундаментальной ошибкой Маркса и Энгельса, фатальной для предсказательной силы их теоретических построений, явилось то, что они недостаточно усвоили учение Гегеля и не вполне овладели диалектическим методом.

    Маркс и Энгельс верно определили существенные противоположности современного им капиталистического общества, включая важнейшее из них в конечном счёте, т.е. противоречие между интересами буржуазии и интересами рабочего класса.

    Однако они не учли, что диалектика учит не об уничтожении одной из противоположностей другою, а об их со-развитии и примирении, синтезе.

    Диалектика общественного развития, поэтому, заключалась не в уничтожении буржуазии и капитализма пролетариатом, а в синтезе и примирении двух начал. В примиряющем синтезе интересов труда, представляющих интересы и идеалы социальной справедливости, и интересов капитала представляющих интересы развития. В синтезе начал перераспределения и созидания.

    Такой синтез доктринально был осуществлён Бернштейном, исправившим ошибку Маркса с Энгельсом, и создавшим на базе ошибочного и получившего отставку марксизма современную теорию социал-демократии. А в общественной и политической практике -- осуществлён самой жизнью в лице социал-демократических и социал-либеральных обществ западной Европы, северной Америки и Австралии.

    Хотя Маркса и Энгельса нередко упрекают в чрезмерном гегельянизировании и приписывании противоположностям той степени непримиримости, которой на деле они вовсе не обладали, однако причина такого ошибочного приписывания состоит вовсе не в чрезмерном увлечении М. и Э. гегельянством, а ровно наоборот -- в слабом понимании ими философии Гегеля.