September 1st, 2018

kluven

(из телеграфа Ольшанского)

История не всегда сохраняет имена людей, совершивших смелый поступок ради своих убеждений. Некоторые из них остаются за фокусом внимания историков, уделяющих им от силы пару абзацев в своих трудах. Про них не снимают кино и их имена не помнят потомки.

Николай Федотович Михалин родился в 1876 году в крестьянской семье в селе Троицкое-Иваново Козловского уезда Спасо-Ляпицкой волости Тамбовской губернии. В Москве работал сперва на сахарном заводе, а потом устроился на завод Щапова комендантом общежития. Взгляды имел монархические и сильно ненавидел смутьянов-революционеров, считая, что от них все беды в России.

В среду 18 октября (по старому стилю) 1905 года Николай Федотович стоял со своей подругой, работавшей на том же заводе, во дворе дома 58 по Немецкой улице. К этому времени он немного выпил, и настроение у него было благодушное. Он опирался на обрезок газовой трубы на манер тросточки и смотрел, как рабочие играют в бабки. Неожиданно он услышал крики с улицы и увидел пролётку с субтильным бородатым студентом, державшим красный флаг с надписью "Долой царя!". Революционер размахивал флагом и кричал лозунги против царя.

Николай Федотович был глубоко оскорблён видом этого молодого оголтелого коммуниста. В отличие от других рабочих, оставшихся ворчать на тротуаре, он бросился к пролётке и стал вырывать у студента флаг. Тот достал револьвер и выстрелил в сторону Николая. Но тут Михалину пригодился навык, полученный в конногвардейском полку - он отбил револьвер обрезком трубы и привычным сабельным ударом ударил противника по голове.

Сбитый с ног революционер кое-как поднялся и побежал к своим. Михалин не удовольствовался полученным результатом и погнал его вниз по улице. На перекрёстке Немецкой улицы и Денисовского переулка он догнал студента и в ярости забил его до смерти трубой.

Он был простым человеком, возмущённым оскорблением его царя. Есть сведения, что он любил выпить и даже как-то украл самовар - но всё это только усиливает значение его подвига, сделанного не ради выгоды, а по убеждениям. Михалин никак не готовился, не изучал фото гада, но безошибочно определил его и уничтожил в самый будничный момент свой жизни
kluven

(no subject)

kluven

Мёртвые и забытые. Почему в Европе не знают число советских жертв войны?

[ REPOST https://tanya-mass.livejournal.com/4876718.html ]

Мёртвые и забытые. Почему в Европе не знают число советских жертв войны?




Обозреватель «АиФ» опросил по 20 граждан из четырёх стран ЕС, попросив их назвать число погибших граждан СССР в войне 1941-1945 гг. никто из опрошенных не смог дать правильный ответ.

Не так давно я общался в мэрии Парижа с журналисткой, чей дед был участником Сопротивления. 45-летняя женщина уважительно отзывалась о победе СССР и критиковала Латвию за марши легионеров войск СС, однако ей было непонятно, почему россиян так ранит память войны 70-летней давности. «Прошло много лет, - говорила она. - Зачем вам парады, георгиевские ленточки на машинах и тому подобное? Ветеранов следует беречь, но у меня ощущение: вы не хотите ничего забывать». «Не хотим, - согласился я. - Но, вообще-то, не мы одни. Тема холокоста фигурирует везде, открываются новые памятники, снимается масса фильмов, проводятся траурные мероприятия». «Разумеется! - воскликнула журналистка. - Их можно понять - евреев погибло шесть миллионов!» - «Граждан СССР ещё больше». - «Не может быть! Сколько же?» - «Двадцать семь миллионов». (Долгая пауза.) - «Такими вещами не шутят… вы серьёзно?»

«Кажется, 1,5 млн?»

«Неужели так много?». Немцы не знают, сколько русских убили их предки В том-то и дело, что мы не шутим. 80% граждан современной Германии понятия не имеют о потерях СССР во Второй мировой войне. Но, казалось бы, в странах, пострадавших от гитлеровской оккупации, дела должны обстоять лучше. Увы. Согласно данным социологов, 82% французов не в курсе, что война погубила жизни 18 миллионов мирных граждан СССР.

Я опросил на улицах Парижа 20 человек от 19 до 60 лет, и точную цифру наших жертв не назвал никто. «Сколько убито русских? - переспрашивает студентка напротив Лувра. - Ну, я слышала, что много… кажется, около полутора миллионов». «Немцы вели себя в России жестоко, - вспоминает пожилой мсье на Монмартре. - Они расстреляли массу людей. Миллионов пять или даже больше». Блокада Ленинграда и гибель в этом городе 600 тысяч человек (именно столько французов было убито за всё время войны) парижанам также незнакомы. Другие преступления нацистов - тоже. Да, весь мир знает французскую деревню Орадур, где солдаты СС убили 642 человека, но никому не известен советский посёлок Корюковка близ Чернигова, хотя там эсэсовцы сожгли заживо 7000 жителей.


Ситуация в Польше другая - за счёт её социалистического прошлого. Там из двадцати опрошенных мною три человека назвали цифру в 20 миллионов погибших советских граждан, мнения остальных разделились - миллион, четыре, десять. Это те, кому за пятьдесят. Студенты понятия не имели о сути вопроса и не хотели на него отвечать. За 25 лет в Польше все наизусть выучили цифру - 4421: это количество польских офицеров, расстрелянных НКВД в Катыни. Её повторяют с телеэкранов, со страниц газет, ею часто оперируют в интервью политики. О том, что Советский Союз истёк кровью в войне, в Польше не рассказывают: разгром Германии ассоциируется сугубо с установлением коммунистической тирании. Из зверств нацистов вспоминают Освенцим и чешское село Лидице. Бабий Яр, где СС вкупе с украинской полицией убили 150 тысяч жителей, «душегубки» в Краснодаре, детский концлагерь Саласпилс недалеко от Риги не назвал ни один человек.
«Извините, не знал»

Больше всех в данном аспекте поразили Нидерланды. С 1940 по 1945 г. погибли 200 тысяч граждан королевства (из них 113 тысяч евреев), и для маленькой страны с небольшим населением это национальная трагедия: особенно голод в конце 1944 г. - тогда умерли 18 000 человек. Однако когда я задал вопрос относительно числа умерщвлённых немцами жителей СССР, то голландцы не назвали даже миллион (!). Из 20 опрошенных большинство сошлись на цифре 500 тысяч, а один человек (37 лет, довольно крупный бизнесмен), хорошо подумав, произнёс: «100 тысяч». «Только в одном концлагере Саласпилс за год столько умерло, - сообщил я ему. - Из них 3000 малышей». Бизнесмен впал в шоковое состояние: «Но почему?! Это же ужасно!» - «К славянам относились не лучше евреев. Половине из нас Третий рейх предназначил уничтожение, остальным - жизнь в качест­ве рабочего скота». - «Простите, я этого не знал». Как и ожидалось, тогдашние злодеяния гитлеровцев в СССР для современного голландца - тёмный лес. Хотя у нас (да и по всему миру) довольно известен дневник Анны Франк - 13-летней еврейской девочки, которая в 1942-1944 гг. вела записи, прячась от эсэсовцев. А вот чудовищный дневник 12-летней жительницы блокадного Ленинграда Тани Савичевой, заканчивающийся словами: «Умерли все. Осталась одна Таня», разумеется, не знают не только в Голландии, но и во всей остальной Европе. И никого это не удивляет.

Среди 20 опрошенных британцев получился самый большой разброс мнений. На вопрос, сколько советских людей было убито немцами во Второй мировой войне, мне отвечали - 1 миллион, 2 миллиона, 5,5, 6…максимальная цифра оказалась 7 миллионов. Услышав ответ, англичане хватались за голову: «О боже мой… слушайте, да не может быть!» За период с 1939 по 1945 г. погибли 380 тысяч граждан Великобритании, из них 40 тысяч во время бомбардировок «люфтваффе» городов Соединённого Королев­ства с сентября 1940 по май 1941 г. На просьбу рассказать о знаковых преступлениях нацистов против мирных жителей СССР 5 человек заметили: «Да, мы в курсе про Освенцим, там убивали евреев… ведь этот лагерь был в СССР, правильно?»

Во всех четырёх странах Европы, пострадавших от нацизма, ни один человек не смог назвать точное число жертв СССР во Второй мировой войне. Отдаю себе отчёт - сделай я схожий опрос в России, многие не ответили бы насчёт зверств нацистов в Европе. Не все у нас знают про тот же Освенцим, Бухенвальд, Лидице. Частично мы сами виноваты в сложившейся ситуации. Евреи ни на минуту не прекращают информировать мир о трагедии своего народа. А мы забываем. И каков итог? Для Запада мёртвые дети Саласпилса, сотни тысяч жертв блокады Ленинграда, сожжённые женщины Корюковки, 2 млн советских военнопленных, умерщвлённых в лагерях, «душегубки» в Краснодаре - пустой звук. Пора что-то делать. Организовывать выставки, снимать фильмы, приглашать западную прессу. Может быть, тогда в Европе и США наконец поймут, какую боль мы испытываем до сих пор…
kluven

Нижняя Крынка


Сегодняшняя находка ополченцев около донецкого села Нижняя Крынка повергла в ужас весь Донбасс. Там, где еще несколько дней назад был лагерь нацгвардии, сейчас оказалось массовое захоронение. В земле — тела убитых мирных жителей со связанными руками и следами пыток. Среди них несколько молодых женщин, одна была на восьмом месяце беременности.

У украинских военных здесь был концлагерь, где пытали и убивали.

Людей перед смертью пытали, а потом добивали контрольным выстрелом в голову.

http://www.ntv.ru/novosti/1220116/
23 сентября 2014
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Для нас смерть — это притупленное ее осознание, которое с нами всегда. Мысль о смерти сидит в каждом шахтере и его близких.

— Эта мысль, когда смерть наконец происходит, помогает вам справиться с болью?

— Нет. Все равно больно. Но сама мысль о смерти сидит всегда и никогда не уходит.

— Если больно все равно, то какой от этой мысли прок?

— Она дает нам силу. Мы становимся сильнее от того, что постоянно готовимся к тому, что кто-то из нас не вернется. Почему на полях сражений нас не сломили, как в Харькове и Одессе? Для Одессы случившееся стало шоком, и она замерла. А мы были готовы к смерти, и для нас произошедшие события стали поводом к восстанию. Понимаете, смерть… тут важно, как ты к ней будешь относиться. За что ты должен умереть? Если ты понимаешь, за что, то ты уже готов отдать свою жизнь.

— За что?

— Я могу объяснить, — говорит он тихо и наливает из чайника. — Но я лучше покажу. Мы сейчас поговорим и поедем туда, где я тебе покажу, за что готов умереть я.

— А вы готовы умереть?

— У меня два ранения на этой войне.

— Я не спрашивала — прячетесь вы от опасности или нет. Я спросила — неужели вы прямо сейчас готовы умереть? — говорю я.

Он молчит. Пьет чай. Солнце широким пластом заходит через окно за спиной премьер-министра. Смешивается со светом, бьющим из люстры прямо над его головой. Захарченко пьет и смотрит в красную скатерть.

— Я буду говорить честно, — негромко отвечает он. — Смерти не боятся только идиоты. Я не идиот. Я боюсь смерти. Но если надо совершить действие, которое приведет нас к нашей цели, то я его совершу. Даже если ценой будет моя жизнь. Но я его совершу лишь в том случае, когда буду уверен, что этот бой либо эта война, взявшая у меня жизнь, приблизит нас к цели. Цена того, за что мы боремся, гораздо выше цены нашей жизни.

[...]

— Вы когда-нибудь чувствовали себя рабом?

— Два раза в жизни. Первый — когда не смог наказать человека, который сбил на моих глазах другого человека. Я прошел все инстанции, но не получилось — его оправдали. И я понял, что для системы я — раб.

— А вы думаете, в России все по-другому?

— Нет… Скажу даже больше. Ошибка России в том, что многие из вас — россиян — воспринимают нас как людей, которые от нищеты и от голода взялись за оружие. На самом деле Донбасс — один из богатейших регионов Украины. И дай бог каждому региону России жить так, как жил при Украине Донбасс. Мы жили богаче и дружней россиян.

— Отчего же вам захотелось в Россию? В России все будет не по-вашему, а по-нашему. Наша система ломает быстро. Особенно таких, как вы.
[...] Когда вы чувствовали себя рабом во второй раз?

— Когда смотрел по телевизору на Майдан и понимал, что мы для них — рабы. Они воспринимают нас как рабов. И вот чтобы не стать рабом, я достал лопату и выкопал из своей клумбы личный автомат.

[...]

— Вы могли бы носить в себе мысль не о смерти, а о распятии?

— А я встречный вопрос задам. Ты знаешь, как умирают шахтеры? Есть два вида шахтерской смерти. Первая смерть — он сгорает заживо. Вторая — его медленно раздавливает порода. Он задыхается. Он сутками умирает под давлением. А к нему прокопать ход невозможно. Слишком долго копать — не успеют. Обычно лаву запечатывают и оставляют шахтеров там. Как ты думаешь, что страшнее — такая смерть или распятие?

— Распятие.

— Почему?

— Земная порода неумолима, но у нее есть предел жестокости. А у истязающего — предела нет.

— Не смерть страшна. Страшно — как потом о тебе будут говорить.

— Что вы хотите, чтобы говорили о вас после смерти?

— Дай свою руку, — говорит он, и я протягиваю руку. Он поворачивает ее ладонью вверх. — Проживешь долго. Гарантированно долго.

— А вы?

— Я рос среди цыган и неплохо гадаю по руке. Но себе на руку я не могу смотреть. Почему ты решила, что можешь меня понять, разговаривая со мной?
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Когда все только начиналось, и я посылал людей в бой, и они шли по моему приказу и умирали, выполняя задачу или не выполняя ее [...] [у меня внутри] что-то сломалось. После этого я больше не посылал людей на смерть без себя. Вот идет подразделение — и я иду с ними. Я рядом иду. Я выполняю боевую задачу вместе с ними. Стреляю, в меня стреляют. Мы сходимся в рукопашной. Мы сидим в окопах. Меня режут, и я режу в ответ…

А потом мне мои пацаны сказали, когда меня раненого вытащили: «Бать, мы все прекрасно понимаем. Мы знаем, почему ты идешь с нами. Не такие уж мы дураки. И мы ценим это. Но если ты погибнешь, что будет с нами? Мы и так пойдем, куда ты скажешь. Но останься живым. И сделай так, чтобы наши семьи получили то будущее, о котором мы мечтали и за которое мы погибли. То будущее, о котором мы мечтали, сидя в окопах и оря песни, потому что патроны кончились и нас ждала рукопашная».

А девяносто пять процентов подразделения были ранены. Семь из ста не были задеты, но и у троих из них были контузии. — Он говорит тихо, словно боясь быть уличенным коврами, колоннами и занавесками в сентиментальности. — Я — внук своего деда. А еще я — правнук своего прадеда. У меня дома лежат их награды. Я часто подхожу и смотрю на них, и я понимаю — если мои деды и прадеды смогли, то и я смогу. И когда я попаду туда к ним, мне не будет стыдно, что я опозорил фамилию. Мы с ними встанем по старшинству. Но я не буду среди них как ребенок, я буду стоять мужчиной. Они проверят мой жизненный путь. Ошибок, наверное, наделал я массу. Но тот не ошибается, кто ничего не делает.

— Враг — человек?

— Человек. Поэтому я и отпускаю по двести человек врагов, потому что они — дети от восемнадцати до двадцати одного года. Но я оставляю офицеров, батальон «Донбасс», «Азов», «Айдар». Я оставляю снайперов и корректировщиков.

— Чтобы их убить?

— Мы их меняем. Ни одного пленного мы не расстреляли. Ни еди-но-го.

— Чья это была идея — устроить парад пленных?

— Моя.

— Жестокий и унизительный парад. [...] Вам не было жаль?

— Кого, Марин?

— Их человеческое достоинство.

— Ну давай я тебе открою большую тайну — мы могли в тот день выгнать на улицу почти семьсот человек. Семь-сот че-ло-век. Такова была первоначальная идея. Но мы выгнали шестьдесят восемь — офицеров, наемников, снайперов и корректировщиков, которых я за людей не считаю.

— Как к вам пришла эта идея?

— Я смотрел телевизор. Порошенко сказал, что двадцать четвертого числа он пройдется победным маршем.

— И у вас раздулись ноздри?

— Да. Мысль родилась мгновенно.

— Жалеете об этом параде?

— Ни капли. А весь мир орал об этом моем поступке. Вот тогда я, наверное, и прославился. А я стоял и наблюдал за парадом.

— Что вы чувствовали?

— Жалость.

— Но ведь вы и были тем человеком, который мог это все остановить.

— Но я жалость не к пленным чувствовал, а к тем, кто их сюда послал. Рядом со мной стоял человек, у которого убили двух сыновей. И мать, сына которого они задушили.
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— В этой войне вы узнали что-то новое о человеке?

— Я видел столько героических поступков. Я видел предательство. Я видел трусость. Я помню глаза восемнадцатилетнего пацаненка, который, обвязавшись гранатами, кинулся под гусеницы танка.

— Почему вы его не остановили?

— Не успел. Я находился на другой стороне дороги. Я только успел подбежать и поймать его последний взгляд. Этот пацан подорвал танк, потому что танк лез на раненых. Их там лежало около тридцати человек. Он хотел их тупо передавить гусеницами и даже не стрелял. А пацаненок пожалел их. У него самого были перебиты ноги, но у него были гранаты. И он не раздумывал. А экипаж танка уже мы расстреляли, — он смотрит в мобильный телефон. — Пятьдесят восемь вызовов… Пять-де-сят во-семь… Когда Шахтерск был предан, нас туда пришло сто семьдесят восемь человек, а против нас была группировка из трех тысяч. У них было двести единиц боевой техники, а у нас — шесть. Мы за двое суток город практически освободили. По всем законам военной тактики, нас — наступавших — должно было быть минимум в три раза больше. А нас было в десять раз меньше. Это другая война. И жестокость тут — другая. И трусость — другая. Эта война хуже гражданской войны семнадцатого года.

Я разговаривал со священником недавно, когда крестил дочку погибшего ополченца. Он отвел меня в сторону и задал только один вопрос: когда мы уничтожим людей, сидящих в аэропорту? Ты понимаешь, что меня спросил об этом священник — когда мы у-нич-то-жим?.. В нем в тот момент говорил не священник и не человек, а житель Донецка. А жители Донецка — совсем другие люди.
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Вы верите в Бога?

— Да.

— Бог видел парад пленных?

— Да. Он видел парад и он видел на нем меня. Бог видел, как я в тот момент грешил.

— А вы грешили?

— Конечно. Но я скажу одно. Этот парад перевернул сознание всего мира. И в первую очередь сознание тех людей, которые посылают сюда своих сыновей. У многих я вызвал антагонизм. Многие хотели порвать меня как бобика… Я был самым несчастным человеком на этом параде. На самом деле я в тот день напился. Но обратите внимание на то, как после парада изменилась конъюнктура политическая — даже в России. Все поняли, что идет война, а не АТО.
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Вы постоянно вздыхаете. Что у вас на сердце?

— С ним все в порядке, просто оно болит. [...]

— Расскажите про своего деда.

— Он всегда ходил в военной форме. Говорят, я на него похож. Мой прадед Степан Захарченко начал войну в полпятого утра под Брестом командиром гаубичной батареи и закончил ее в Праге… Я хочу, чтобы все закончилось и побыстрее воцарился мир.

— Вы сможете это сделать?

— Если произойдет предательство, то не смогу. Страшная вещь на самом деле — предательство. В Минске у меня был выбор — предать или не предать. Я не предал.

— При этом многие ополченцы недовольны тем, что их дома остались на территории, подконтрольной Украине.

— Но… я как нормальный военный понимаю, что армия истощена. Ты думаешь, у нас потерь нет? Есть. Пополнение приходит, но оно необученное. Срок обучения занимает два месяца.

— Российская армия вам не помогает?

— Это второе большое заблуждение россиян. В России много либеральных течений. И вот когда за этими течениями наблюдаешь, то начинаешь понимать, что та победа, которую мы завоевали… Не будем об этом. Чтобы ты понимала — с момента подписания мной соглашений пятого сентября и по второе октября мы отвоевали тридцать восемь населенных пунктов.

— То есть вы нарушали перемирие?

— Нет! Ни в коем случае! Мы стреляли в ответ! Всегда и постоянно. Ни разу — первые.

— А кого вы не предали в Минске?

— От нас ждали, что мы подпишем ту линию, после которой то, что мы забрали, мы должны были отдать. Я отказался это подписывать. Это было бы предательством по отношению к людям, которые там живут. По отношению к тем, кто все это с боем брал. Я тебе больше скажу… Я только что написал заявление об отставке. Ты сидишь сейчас рядом с человеком, который через два с половиной часа уже может не быть премьер-министром. [...] Я не могу предать своих людей. Я вчера всю ночь не спал. Мы решали, что делать дальше, и мы решили — не отступать. Но если я сейчас не уйду с этого поста, то я стану предателем. Потому что меня заставят подписать эту линию.

— Не подписывайте.

— Заставят.

— Кто?

— Ха-а-а… Пойдем, я покажу то, что хотел показать. Ты будешь жить гарантированно долго.
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Ты готов к тому, что тебя предадут? — спрашиваю его.

— Конечно, — отвечает он.

— Те, в ком ты уверен?

— И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы — цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами… Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира — варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрем — не физически, а морально. Моральная смерть — это самое страшное. Умрет наш дух.

— А если Путин предаст?

— Ты задаешь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.

— Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?

— Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я — тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они — доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.

— Зачем ты сейчас рисковал своей жизнью?

— И твоей. Я чувствую себя негодяем. Я просто хотел тебе показать, что с нашим городом сделала война, но я не учел того, что есть корректировщики, которых мы не везде зачистили. Поэтому по нам лупил миномет. Но я должен был это предусмотреть…
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Когда все закончится? — спрашивают его. — Освободите нас! Когда вы уже возьмете этот аэропорт?

— Да была бы моя воля, — отвечает он, — я бы их своими зубами загрыз.

— А что с пенсиями?! Скажите, что будет с пенсиями!

— Пенсии будем платить с нового года, — отвечает Захарченко, и женщин вокруг него прибывает. Среди них стоит одна — лет тридцати пяти, худая, с огромными голубыми глазами и вывернутым на сторону плечом. Пока женщины подходят к премьер-министру поблагодарить и задать вопрос, эта молча не сводит с его лица неподвижных глаз. Заметно, что ее бьет мелкая дрожь.

— А до нового года что?! — не успокаиваются женщины. — Вот мужчина — чернобылец, — они выталкивают вперед пожилого мужчину. — Ему жить не на что!

— До нового года будем выплачивать пособия, — говорит премьер-министр. — Тысячу восемьсот гривен.

— Саша, спасибо. Это — наш Захарченко.

Худая женщина подходит к нему близко, смотрит в глаза, дергается. Начинает говорить, и глаза ее заполняются слезами.

— У меня брат погиб. При обстреле возле школы. У меня, кроме него, не было никого. Что мне делать? Скажите мне, что мне делать?

— Я… — премьер-министр краснеет. — Я… не знаю, — он резко поворачивается и уходит.

Женщина стоит на месте, вывернув плечо и уткнувшись в него острым подбородком. Из ее глаз катятся слезы.

— Что ты чувствуешь? — спрашиваю я.

— А что я могу чувствовать? — его глаза синеют, и он, тяжело дыша, идет к выходу. — Вину я чувствую.

— Почему ты не поддержал ее? Почему не нашел для нее слов?

— А какие слова я могу найти? Что ее поддержит? Мои высокопарные высказывания? Я сожалею. Я со-жа-ле-ю! Но этого словами не выразишь. Надо что-то делать, чтобы она поняла, что смерть ее брата была не напрасной.
kluven

о политической терминологии

Павел Святенков написал про Маккейна как предателя своей (республиканской) партии.

А я сегодня, пока ехал в лифте (что и за лифт нынче без телевизора?), смотрел передачу CNN о том, как коллеги-политики воспевают Маккейна за bipartisanship. Гугль подсказывает, что это воспевание не ново ("McCain remembered for bipartisanship", "John McCain honored as champion of bipartisanship" и т.д.)

В связи с чем мне вспомнилось, что в советском политическом языке есть перевод для понятия bipartisanship: двурушничество.