May 31st, 2021

kluven

АЛЕКСАНДРА КАРПОВНА УРОШНИКОВА

родилась в 1918 г. в д. Старая Тамбовка (под Москвой)

«С детских лет я не видела ничего, кроме невыносимой, трудной работы. Уже с 7-9 лет дети шли работать в колхозное поле. Какая, спрашиваешь, школа, когда есть нечего! Нам бы хоть чем-нибудь желудки набить. Не до школы. Я всего неделю ходила уже взрослой на какие-то занятия. Поэтому я совсем неграмотная.

В поле нам приходилось заниматься разной работой. Делали даже то, что по силам было только мужчинам. Мы косили, копнили, вязали снопы, ставили большие скирды, пололи. Уже почти ночью шли домой, валясь с ног. Спали на большой русской печи. Но не успеешь вздремнуть, как в окно раздается сильный стук и крик. Это бригадир кричит нам, чтобы шли работать. На улице едва светает, а мы уже бежим работать. Действительно, по дороге на работу и с работы мы часто пели. Так было ещё стариками заведено. Были и частушки. Вот послушай: «Когда Ленин умирал, Сталину наказывал: Рабочим хлеба не давай, а денег не показывай». Или – «Говорят в деревне плохо, а в колхозе хорошо, до обеда ищут оси, а с обеда колесо». Бывало, отработаешь неделю, идешь получать, а получать-то нечего. Насыпят тебе маленькую тарелочку муки и даже не знаешь, что с ней делать. Все говорили нам, что надо армию кормить. А что нам эта армия дала?

Collapse )
kluven

* * *


«Активистами колхозов становились голь, пьянь, лентяи. Это были все те, кто не хотел работать, но хотел и любил погулять. Вот они-то и прогуляли деревню. Поэтому продуктов по всей стране нигде не стало хватать.

Да…! Нажились на чужом хлебе нечестные люди во время коллективизации. Это те, кто в комиссиях ходил раскулачивать. Ведь разоряли зажиточных крестьян, у которых было что взять. Хозяев выселяли, а из имущества разрешали брать только одежду. Пойди потом, разберись, что сдали эти нечестные люди из награбленного в колхоз, а что из кулацкого имущества натаскали себе. Никто у нас не любил тех, кто ходил по чужим дворам за чужим богатством».

* * *

«Я застала в живых в сознательном возрасте свою раскулаченную родственницу — жену дедова брата, в 90-е ей было 92 года. Ее семья держала лавку, на момент высылки ей было 13 лет. По запросу в МВД им пришла справка с отобранным у них имуществом. Ее слова, когда она прочла перечень отобранного: "ЗДЕСЬ НЕТ И ЧЕТВЕРТИ ТОГО, ЧТО У НАС БЫЛО". В ответах на мои запросы в архив состава отобранного имущества вообще нет.

А у бабушки был фольварк — одних коров 17 голов, один из местных сказал "Мой отец у них работал, ЗОЛОТОМ платили".
У деда была усадьба и 8 га земли.

Прадед был очень оборотистым: cтрашего сына отдали в офицерское училище, второго выучил на землеустроителя, мой дед закончил Императорское Училище садоводства, огородничества и пчеловодства в Пензе, младшим дать образование не успели.

Моя старенькая тетя вспоминала, как летом гостила в усадьбе и ее не пускали в одну кладовку. Она в тайне от взрослых все-таки туда залезла. Там стояли ведра в зерном, она запустила руку в одно ведро — и ... достала золотую монетку. Она про нее никому ничего не сказала. Сейчас эта золотая монета единственное, что ей осталось в память от дедов.

Был открытый грабеж населения, никаких перечней никто не составлял. Шваль глумилась и грабила народ без боязни.

Мы жили в Сергиевом Посаде. У соседки мама увидела большой золотой крест — ее отец работал в ТОРГСИНЕ».

https://oboguev.livejournal.com/6599572.html
kluven

ЕЛЕНА МАЛОФЕЕВНА РЕЙНИК

родилась в 1904 г. в д. Мояны Яшкинского района нынешней Кемеровской области.

«У нас была коммуна. Её названия я не помню. Но жили мы там хорошо. Нам с мужем в коммуне удалось даже новый дом справить. Коммуна состояла из 25 дворов. Туда вошли хозяева со средним достатком. Те, кто был зажиточным, в коммуны не вошли. Бедняков в нашей деревне не было вообще. Земли мы объединили свои, да ещё брали в наём у зажиточных, потом зерном отдавали. Работали сообща. Лодырей в нашей коммуне не было. Мы на коммуну даже две грузовых машины купили.

Наша коммуна [организованная самими крестьянами] просуществовала лет пять или шесть. А потом большевики коммуну распустили. Стали нас в колхоз сгонять. Они говорили, что колхоз – это дело добровольное. А сами с ружьями приходили и всё забирали. В колхоз беднота отовсюду съезжалась. Им-то терять нечего было. А у кого хозяйство было, не торопился его отдавать.

Collapse )

А как колхоз образовали, богатство у них и отобрали. А самих мужиков тут же за деревней расстреляли. Потом их тела в одну яму сбросили и землёй засыпали. А нам сказали, что их богатство на темноте и крови нашей сколочено. Но мы-то знали, что они работали много, вот и разбогатели. А потом один их тех, кто расстреливал, как-то в лес пошёл и сгинул. Искать его никто не пошёл. А другому ночью брюхо вилами пропороли.

Помнишь, Женя, как три года назад ты возил меня в родную деревню. Там осталось только два фундамента. Остальное - травой поросло. Даже кладбища деревенского не смогли сыскать. Как тут не заплакать?! От речки Мояны остался небольшой ручей в полтора метра шириной. Но вода в ней такая же чистая и прозрачная. Не удалось нам найти и деревню Еловку, где наша коммуна стояла.

А ведь это родина моя!»