July 10th, 2021

kluven

Конституция Солона была написана в стихах.


Впридачу, "проведя конституционные и экономические реформы заложившие основания афинской демократии, Солон отстаивал верность своих спорных реформ лирической поэзией".

Уважаю.

Отсюда же ясно, почему в России не выходит демократия: из-за упадка поэтического дарования.

* * *

К слову, про Крымнаш Солон тоже писал:




kluven

ПРАСКОВЬЯ ВАСИЛЬЕВНА ГРАКОВИЧ

родилась в 1912 г. в с. Белогородка нынешней Кемеровской области.

Коллективизацию я помню хорошо. В то время было столько невинных душ погублено, что до сих пор вспоминаешь с дрожью. Ведь пострадали мы, деревенские жители. А сколько беды и горя принесла коллективизация тем невинным людям, которых ни за что, ни про что сослали. И это награда от государства за их добросовестный труд ради своей семьи?!

[Разговор о «награде», возможно, зашёл потому, что с 1925 г. по 1927 г. в стране проводилась политика материального и морального поощрения, как тогда называли, «культурных» крестьян. В их число попадали наиболее предприимчивые крестьяне, которые вели своё хозяйство, используя самую современную агротехнику. О таких хозяйствах писали газеты. Их владельцы ставились в пример другим, награждались подарками на слетах, выставках, конференциях и пр. В годы коллективизации именно такие хозяйства и разорялись в первую очередь как кулацкие].

У нас в семье было семь детей, я - самая младшая. Мы в то время держали две лошади, две коровы, 15 овец, 12 свиней и птицу. Нас за это чуть было тоже в кулаки не записали. Помню, в один из вечеров отец пришел домой расстроенный, к тому же пьяный. Как только зашел в хату, так ноги-то у него и подкосились. В тот вечер я впервые увидела, как отец плакал. Плакал горько, громко, навзрыд. Когда он успокоился, то сказал маме: «Ну, мать, нас, чуть было, в кулаки не записали. Да, слава Богу, эта участь нас миновала». Оказывается, он напоил самогоном самого главного начальника. И тот в пьяном угаре, мол, по дружбе, обещал, что оставит нас в покое. Слава Богу, он сдержал свое слово.

Наутро к нашему соседу, Филиппу Лаврентьевичу, подъехали три подводы с красным флагом. На первой подводе, помню, было написано на красной тряпке: «Ликвидируем кулаков, как класс». За три часа из хаты всё было перенесено на подводы: постельные принадлежности, обувь, зерно в мешках. Выгнали поросят, коров, лошадей. А хозяина, его жену и сына Федю посадили на телегу и увезли неизвестно куда. Отец со старшими моими братьями в это время в поле был. Мама как увидела, что приехали к соседу, вся побледнела, задрожала. Мы затихли. До сих пор помню, как мама упала на колени перед иконой и молилась, молилась, молилась...

Когда телеги проезжали мимо нашего дома, мы украдкой на них поглядывали из окна. Сердце замирало от страха. Но телеги возле нашего дома, слава Богу, не останавились. В напряжении мы жили около недели. Не знали – раскулачат, не раскулачат. За это время успели раскулачить еще восемь хозяйств в нашей деревне. Так страшно было! Такая была безысходность! Как это было несправедливо! Ведь это были самые трудолюбивые люди. Те, которые работали
день и ночь. Наемного труда они не применяли. Свои семьи были большие - от 9 до 14 человек. У них хозяйство было хорошо налажено, исправно жилище, в порядке скот, удобрена земля. За свое усердие они получали хороший урожай, молоко, мясо.

Те, кто их раскулачивал, были голодранцы из голодранцев. Это те, кто пьянствовал, да по вечерам в карты играл. Они для своей коровы и лошади сено не могли заготовить. Вот и докатились до полной нищеты. Таких было немного. Но на сходках они кричали больше всех. Вот из таких проходимцев создали комитет бедноты. И им было дано право решать судьбу тружеников.

Ещё в 1928 г. нас сгоняли во всеобщую коллективизацию без подачи заявлений. Забрали лошадей, инвентарь. А потом, не помню в каком месяце, объявили о роспуске колхоза. Люди с радостью потащили по домам каждый свой скот, инвентарь. А тут опять стали гнать в колхозы. Теперь каждому надо было писать заявления. Многие стали сопротивляться. Уже знали, с чем едят этот колхоз. Писать заявления отказывались. За это их зачислили в кулаки, а кого - в подкулачники. Поразорили их дома. Землю с посевами забрали в колхоз. Отец с матерью тоже записались в колхоз. Куда нам было деваться?

Началось светопреставление! В колхоз надо было сдать всю живность: лошадей, коров и даже кур. Все были перепуганы властью. И стали спешно резать скот, прятать зерно. Начались повальные обыски и реквизиции. У кого находили, раскулачивали. Насильственно собирали людей и ночью увозили неизвестно куда.

Люди начали работать в колхозе. Да разве это работа была? В первую же зиму без кормов пал скот. Особенно тяжелое положение создалось с лошадьми. Пришла весна, надо пахать и сеять. А чем? И вот поехали, стыд и срам сказать, на годовалых телятах. На плуг запрягали по 8-10 телят. Никто такого сраму никогда не видывал! Работа в колхозе была тяжелой - с утра до позднего вечера. Женщины работали наравне с мужчинами. Своего первенца Василия я в поле родила. Понятия о декретном отпуске мы и вовсе не имели. День я дома отлеживалась, а через сутки пришел ко мне председатель колхоза и
говорит: «Ты что это, Паша, дома разлеживаешься. Ведь пора-то урожайная, работать надо». И пришлось мне Васеньку моего с собой в поле брать, ведь муж-то тоже работал. И оставить дитя дома не с кем было.

Когда мы вступали в колхоз, агитаторы - уполномоченные обещали нам, что жизнь в колхозе будет легкой, что снабдят деревню сельхозтехникой, что тяжести крестьянского труда не будет. Однако только через год у нас в деревне появился колесный трактор, конная молотилка и конная жатка. Да и председатели себя не оправдывали. Они ведь были бедняками из бедняков, которые до коллективизации не работали, а только смолили махорку на завалинках. А уж в колхозе работать им было и вовсе не к чему. Меняли их ежегодно. Да что толку!

При организации колхоза нам вручили грамоту от высшей власти, в которой было сказано, что земля колхозникам вручается навечно и бесплатно. Не думали мы тогда, что этой грамотой прикрепляем себя к земле, как крепостные, прикрепляющиеся на бесплатный труд.

Collapse )
kluven

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ ШУБИН

родился в 1913 г. в с. Глубокое нынешней Кемеровской области

Семья наша состояла из семи человек: мать, свёкр, три старших брата и младшая сестра. Отца не было. Надворное хозяйство было большим: две коровы, телята, два коня, овцы, куры, гуси, пасека из 28 ульев. В семье приручали к работе с детства. С пяти лет я уже возил сено. Коллективизация навсегда разрушила благополучие нашей семьи, нарушила порядок в деревне. У нас говорили: «В колхозе всё растащат и всему – конец!». На лучшее не надеялись. В будущее колхозов не верили.

Без собственной коровы, коней, своего подворья благополучие нам не виделось. Хотя те, кто вошли в колхоз добровольно, считали, что будут жить богато. В первую очередь в колхоз добровольно вошли бедняки. Они считали, что колхоз их прокормит.

Бедняк имел одну коровенку, одну лошаденку, худенькую избушку, а то и вовсе у него не было ни лошади, ни коровы. Бедняками в деревне до колхозов могли быть только пьяницы, те, кто не хотел работать. Зажиточных крестьян раскулачили. То, что было нажито тяжелым трудом, отобрали. Люди, все силы отдававшие работе на земле, были оторваны от своей земли, их выселили. Кулаками считали тех, кто имел несколько коров, коней. Отбиралось все: и хозяйство, и дом. С собой можно было взять пару белья и хлеба ребятишкам, а то и вовсе - ничего. Выселяли в Нарым (это за Томском) в тайгу, в болота. О выселенных поступали слухи: о том, где живут, как им тяжело, что едят они «гнилушки», мало муки. Многие умерли. Позже, когда некоторых оправдали, они возвращались обратно. Но вместо своих домов они получали «землянушку».

Collapse )

Наша семья подверглась неполному раскулачиванию: все хозяйство было отобрано, но семья осталась в селе и в своем доме. В селе считали нашу семью кулацкой. Меня, как сына кулака, не пускали даже в клуб.

Я со светлой радостью вспоминаю жизнь в деревне до коллективизации. Вспоминается гармошка, пляски, народные гулянья в праздники. Каждый имел свое хозяйство, работал на себя. Работали с малолетства, на совесть. Вечером дети собирались и играли на лотках, зимой шли на речку кататься на катушках.

Во время коллективизации деревня уныла. Ни игр, ни гуляний, ни плясок. Не знаю, поймешь ли ты меня, но деревня была убита сердцем. Поэтому она до сих пор и не оправилась.

Ах, как завлекали в колхоз. Говорили, что техника будет доставляться бесплатно, все будет хорошо, крестьяне заживут богато. Зажили, как же! Кто не шел в колхоз – иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал – получи раскулачивание.

[«Твердое задание» часто носило заведомо невыполнимый характер. Известны случаи, когда крестьянину давали задание срочно сдать пуд семян моркови, зная, что обычно таких семян в хозяйстве заготавливается не более 500 граммов в год].


Председателями колхозов становились назначенные из районных Топков люди. Бригадирами - те, кто показал себя хорошо в работе. Колхозники подчинялись начальству бесприкословно.

До колхозов у нас в деревне была коммуна. В селе Глубоком она называлась «Путь к социализму». Опыт с коммуной был неудачный. Люди не хотели работать, каждый надеялся на другого. Да к тому же она стояла на горе. А воду надо было таскать издалека. В выходной день животных вообще не кормили и не поили. Очень скоро заморили всю скотину.

До коллективизации стол нашей семьи был как и у всякого крестьянина (если он не был из пьяниц): хлеб пшеничный и мясо. Это всё - сколько угодно. Я уж не говорю об овощах, молоке и твороге. Одевали то, что могли купить на деньги, вырученные с продажи продуктов собственного хозяйства.

Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина.

В колхозе рабочий день начинался в 7-8 часов. Работали до вечера. Оплачивалась работа по трудодням. Оплату - когда получали, когда нет. Все зависело от урожая. Рассчитывались осенью после уборки урожая. Получали зерном, которое реализовывали сами. Но на это прожить было нельзя. Так что мы работали, считай, бесплатно. Была даже частушка: «Колхознички-канареечки проработали год без копеечки». [Наиболее часто респонденты вспоминали именно эту частушку].

В 1937 г. много людей забрали как «врагов народа». Доносили на своих соседей, сводя личные счеты. За неосторожное слово несли наказание. Забирали почему-то только хороших работников. Мой брат Гриша как-то сказал: «Самых хороших работников забрали, а с кем работать будем?». За этот вопрос его забрали, и больше о нем семья ничего не знала.

Collapse )

В колхозе не было пенсионеров, они появились при Н.С. Хрущеве. У колхозников не было паспортов, чтобы они не могли покинуть деревню, где жилось очень трудно, не смогли пойти в город на заработки. На личное хозяйство колхозника налагались большие налоги. Сено косили вручную. Под частные покосы давали околки. Хорошая земля была только у колхоза. Collapse )
kluven

Антроподинамика


«За 30 лет (с 1987-го по 2017-й) средние результаты французских школьников из 6-класса по математическим тестам упали практически в полтора раза – с 250 до 175 баллов. Кроме того, практически полностью исчезли высокоталантливые математически одарённые дети (бугорок справа на графике распределения),

Это официальные цифры Министерства образования Франции. Тесты, проводившиеся в разные годы, сравнимы по сложности (поскольку это шестой класс, то речь там идёт в основном о простейших арифметических вычислениях). Факт деградации подтверждают и международные исследования качества школьного образования, вроде PISA или TIMSS.

Не все в комментариях по ссылке согласны с тем, что упало именно качество школьных программ, учебников или в целом образовательной системы. Вместо этого проблему видят в демографических переменах: огромное число детей во французских школах происходят из семей мигрантов с Ближнего Востока, из Северной или Тропической Африки. Они не учатся сами и не дают учиться другим».



https://twitter.com/pegobry/status/1402217475413057547
https://www.facebook.com/artemkortelev/posts/1709667482554055
kluven

«За 20 лет, с 1919 по 1939

в состав центральных органов партии большевиков (политбюро, оргбюро, секретариат) было избрано 73 человека.

В 1940 пятнадцать из них продолжали служить советскому народу из уютных кабинетов в бывшем торговом доме Титова на Старой Площади. Остальные с центральным аппаратом Партии распрощались.

Шестеро переехали в мненее уютные кабинеты в иных частях Москвы. Семеро отправились на тот свет без понуждения карающей десницы пролетариата. До остальных эта десница дотянулась. 44 получили в затылок пулю, а один - ледоруб.

Из тех шести, которым посчастливилось вырваться живыми, трое были женщинами. Слабый пол пощадили целиком».

* * *

Для мужчин, соответственно, доля убитых товарищами по партии = 44 из 67 = 66%.