September 2nd, 2021

kluven

Углубление полового нейтралитета


Парламент штата Калифорния принял закон запрещающий отдельные отделы для мальчиков и девочек в универмагах, кроме отделов для одежды. Все прочие товары -- игрушки, принадлежности, зубные щётки должны продаваться в полово-нейтральном отделе. Игрушечные танки с американским флагом будут гармонично соседствовать на полке рядом с розовыми чулками для куклы Барби.

https://www.usnews.com/news/best-states/california/articles/2021-09-01/california-seeks-gender-neutral-displays-in-large-stores
https://ktla.com/news/california/california-seeks-gender-neutral-displays-for-toys-child-products-in-large-department-stores/
(Записи за вчера, но сегоднящняя местная газета сообщает, что закон вчера же был принят Сенатом и отправлен на процедурную регистрацию в Палате представителей, после чего отправится на подписание губернатором).

Родители ропщут, что для родителей это неудобно, и вообще с какой стати правительство указывает, как им делать покупки для своих детей, но что такое ропот родителей супротив катка революционной законности и революционного нагибания человечества к счастью?

Сообщается, что автор закона -- бездетный гей-демократ с говорящей фамилией Low, этнический китаец,
https://en.wikipedia.org/wiki/Evan_Low
прокомментировавший введение закона словами "К счастью, мои коллеги [по парламенту] распознали чистоту моих намерений и потребность детей быть детьми", а не мальчиками и девочками.

Дело старое. В 1920-х гг. тт. евреи предприняли кампанию по отмене продажи в США почтовых открыток поздравляющих с Рождеством и заменой их открытками поздравляющими с "Сезонными праздниками". Историю этой кампании тогда же описал Dearborn Independent, которого затем тоже отменили. А теперь пришло время для отмены девочек и мальчиков.
kluven

К РОДОСЛОВНОЙ ДИАЛЕКТИКИ


В воспоминаниях некоего сына черты оседлости (библиографическая ссылка мною, к сожалению, утрачена, но менее выразительное упоминание имеется у Т.Ю. Красовицкой) рассказывается, что частью традиционного еврейского образования, при преподавании в ешивах и хедерах, был следующий педагогический приём. От ученика требовалось, с опорой на галахические источники, доказать то или иное утверждение из "еврейской науки". А сразу вслед за этим, с опорой на те же источники, доказать противоположное утверждение.

Об этих людях можно воистину сказать, что они учили диалектику не по Гегелю.

(Заодно, принимая во внимание background родителей Маркса, это наблюдение бросает свет на происхождение и самой марксисткой диалектики.)

Эта узнаваемая черта в еврейских и производных дискурсах поначалу удивляла непривычных к ним славян и получила в частном аспекте огрублённое мнемо-обозначение "но это же совсем другое дело".
kluven

О ПОРОЧНОСТИ СТАРОРЕЖИМНОГО ПРЕПОДАВАНИЯ


«Как поставлено у нас преподавание в вузах, в ФЗС? Как поставлено у нас преподавание естествознания, математики и т. д.? [...] Во всех этих областях у нас нет ни одного или почти ни одного марксистско-ленинского учебника. Только недавно вышел действительно выдержанный марксистско-ленинский учебник математической статистики. Но если мы возьмем другие отрасли, то увидим, что у нас нет ни учебника [марксистской] физики, ни учебника химии и т.д. Мы еще преподаем по старым учебникам. Мы еще пичкаем головы нашего студенчества той буржуазной дрянью, о которой говорил Ленин.

После этого нечего удивляться тому, что хорошие партийцы-инженеры, когда им дают задачу разобраться во вредительских работах Рамзина, говорят: "Вычисления все верны, ни одной ошибки в уравнениях нет, следовательно ничего такого там не было". Когда потом, после того уже, как в "Большевике" появилась статья, перед этими товарищами снова поставили этот вопрос, эти товарищи заявили: "Ну, что же? Мы и до сих пор не понимаем, как это так. Ведь действительно все вычисления верны, а то, что Рамзин не учел такие-то и такие факторы, так при чем же тут техника? Ведь техника имеет дело только с машинами, а в машинах никакой политики нет". [...] Мы сами даем такую "чистую", загрязненную таким буржуазным практицизмом науку и сами несем за это вину.»

(Э. Кольман, "Боевые вопросы естествознания и техники в реконструктивный период" // "Под знаменем марксизма", 1931 №3, стр. 74)
kluven

«Приведу два примера того, как буржуазная наука

смыкается с нашей советской "наукой".

Холодильное дело. В холодильном деле были расстрелы вредителей, как известно. Германская и американская научная пресса по холодильному делу сначала опубликовала протест против этих расстрелов. Есть такое научно-интернациональное общество, куда входили и наши работники холодильного дела, в том числе и коммунисты, с разрешения партийных организаций. Они написали ответ на этот протест, но он не был за границей опу­бликован. Тогда они вышли из этого общества. В ответ на это началась не просто политическая травля, а "научная" критика постановки холодильного дела у нас, в СССР.

Второй пример из более абстрактной науки, т.е. математики. Существует так называемая московская математическая школа. Это — почтенная школа давнишних традиций, она всегда поддерживала три основных лозунга царизма: самодержавие, православие и народность, хотя бы тем, что профессора вроде Некрасова или Бугаева читали в Московском университете доклады, где доказывали, что анализ поддерживает православие, теория вероятности — народность, арифметика — самодержавие, и т.д.

До сих пор правое крыло этой московской математической школы, во славе с контрреволюционером Егоровым, представляло ещё достаточно живую струю не только в смысле политических настроений, но и в методике, в тематике и в направлении исследования. Это та школа, корифеи которой с гордостью заявляют, что они занимаются только теми частями математики, которые не имеют никакого практического приложения. Эта школа очень тесно связана с международной контрреволюцией, с французским комитетом интервенции, с такими людьми, как известный французский математик Борель, участвующий в работах Комитета французской тяжелой промышленности, или итальянский математик Энриквес, — все известные фашисты, которые не только проповедуют ту же философию солипсизма, что и члены московской математической школы, но, кроме того, разъезжают по Польше и не столько делают там математические доклады, сколько создают культурный интернационал борцов против Советского союза.

Странно, конечно, но факт, что, скажем, академик Лузин, который выдвинут при советской власти в Академию наук по кафедре философии, напечатал в Париже, в издании Бореля, в прошлом году книгу по теории аналитических множеств, книгу, как раз касающуюся такой области, которая не имеет никакого приложения к действительности, которая толкует об абсолютно непрерывном. И вот эта книга снабжена предисловием, в котором говорится буквально, что книга ценна не столько математически, сколько философически, поскольку она утверждает солипсизм, как единственно научную философию.

Мы могли бы нащупать эту смычку научной реакции и по другим линиям как у нас, внутри нашего Союза, так и в международном масштабе. Такая смычка имеется и в области биологии и в области медицины и т.д.»

(Э. Кольман, "Боевые вопросы естествознания и техники в реконструктивный период" // "Под знаменем марксизма", 1931 №3, стр. 61)
kluven

«Троцкий был властолюбив и тщеславен, подчас даже мелочно.

В психологии его было что-то от нувориша. Так, помню приезд его в Петроград весной 1919 года. Из Москвы в Петроград Ленин обычно ездил в купэ 1-го класса. Троцкий — в комфортабельном поезде. В этот приезд я был вызван к нему на Николаевский вокзал. На Николаевском вокзале — поезд из вагонов бывших царских поездов, оборудованный по последнему слову комфорта, тут и типография, и отдельный вагон для свиты, и первоклассная кухня, и ванны, словом "царский” поезд. Чтоб дойти до поезда, мне пришлось пройти сквозь две цепи солдат. В поезде меня принял адъютант, бывший царский офицер, который и доложил обо мне наркомвоену. Троцкий принял меня в салон-вагоне, сидя за столом. Следов былого "молодого Лассаля” в Троцком тогда уже не было. Необыкновенная надменность человека, привыкшего к безграничной власти, вот каков был тон Троцкого. Его окружение из офицеров перед ним держалось необычайно подтянуто. Ни перед Лениным, ни перед Зиновьевым никто бы так не стоял. Тут пахло настоящим аракчеевским фрунтом.

Пока я ждал Троцкий тут же принимал какой-то доклад, высокомерным тоном министра задавая вопросы и как только ответы ему казались неудовлетворительными, он тут же обращался к секретарю, говоря коротко:

— Запишите, что было сейчас сказано!

Иногда такие записи означали вызов Павлуновского и расстрел на месте. Это был стиль Троцкого.

В небрежном постукивании карандашем по столу, во взгляде свысока, в позе нога на ногу, в повелительном обращении со своим окружением из бывших офицеров, во всем у Троцкого чувствовалось, что этот человек упивается властью. Царские поезда, свита, помпа, расстрелы, — в Троцком очень даже теплился "стиль Бонапарта”. Но в то время, как извне, иностранцам, белым армиям, обывателям Троцкий казался необычайно властным, на самом деле властность Троцкого, наталкиваясь на партийный аппарат, вглубь не шла. Ленинцы только давали Троцкому резвиться. Победно воевавшему на фронтах Троцкому приходилось жестоко отгрызаться внутри партии, где его хватали за икры со всех сторон.

Именно благодаря этому Троцкий и создавал вокруг своего поезда "государство в государстве”, подбирая и обласкивая нужных ему людей, хотя надо сказать, что критические моменты гражданской войны иногда выносили Троцкого наверх и с этого верха Троцкий презрительно тыкал сапогом Зиновьева и его товарищей.

Таким моментом для Троцкого было наступление генерала Юденича на Петроград. Эти мрачные, страшные дни конца октября 1919 года заслуживали бы отдельных воспоминаний. Юденич под Петроградом, занял Царское, подошел к Пулковской горке и угрожает Тосно и Ораниенбауму. Головка питерских большевиков переживала подлинную панику. Красные войска разбегались куда глаза глядят. Зиновьев, панически трусливый в моменты опасности, теперь только и делал, что по прямому проводу требовал из Москвы директив по эвакуации Петрограда, заявляя, что "держаться больше не может!”

Попытки организовать наскоро сбитые рабочие дружины ни к чему не привели, под нажимом Юденича подступы к столице обнажались и с часу на час ожидалось занятие города белыми. Предавшийся панике Зиновьев почему-то еще был убежден, что и Финляндия выступит против Петрограда. Вот в этот-то момент, когда в Смольном Зиновьев собрал всех петербургских наркомов и истерически кричал: — "Вы все останетесь тут! Хоть три дня! Я никуда никого отсюда не выпущу!” — из Москвы сообщили, что в Петербург выехал Троцкий. Для Зиновьева — конфуз. Для Троцкого — триумф, кратковременный, но несомненный.

Троцкий приехал в Петроград поздно вечером. С той же помпой пришли два царских поезда. С Троцким — большая свита двух сортов, военные во главе с генералом Надежным и чекисты во главе с Павлуновским. Окруженный этой свитой, Троцкий с вокзала проехал прямо в Смольный и вошел в кабинет Зиновьева (прежний кабинет Ленина), где вокруг Зиновьева собрались питерские комиссары. С места в карьер, обращаясь к Зиновьеву, Троцкий проговорил:

— Здравствуйте, товарищ Зиновьев! На ваш запрос об эвакуации заявляю, что Петроград сдан не будет! Я приехал от Совнаркома с неограниченными полномочиями. А за сим — созовите собрание партийного актива Петрограда!

И когда Зиновьев еще не успел произнести слова, Троцкий повернулся к Павлуновскому и резко-металлически, с резонансом, расчитанным на всех присутствующих, проговорил:

— Товарищ Павлуновский, приказываю немедленно арестовать и расстрелять весь штаб защиты Петрограда! А вам, — обратился он к генералу Надежному, — немедленно принять на себя командование 7-ой армией и организацию штаба зашиты!

Минута — "бонапартовская”. При полном молчании Надежный и Павлуновский, окруженные помощниками, вышли из кабинета. В эту же ночь Павлуновский расстрелял совершенно ни в чем неповинный штаб защиты Петрограда во главе с бывшим офицером генерального штаба Линденквистом. Защита перешла в руки генерала Надежного. А расстрелы — к чекисту Павлуновскому, этому обер-палачу при Троцком, вызывавшему во всяком человеке бесконечное отвращение: — высокий, худой, с жуткими глазами убийцы, одетый в "лихую” кавалерийскую шинель до пят, с рукой на перевязи, Павлуновский со своим отрядом по мановению руки Льва Давыдовича расстреливал бесчисленное количество людей.

Когда Павлуновский и Надежный вышли и в кабинете остались Зиновьев и человек пять питерских комиссаров. Троцкий сразу же как-то "размяк”. "Железный жест” был сделан и в ожидании нового жеста на собрании петербургского актива, Троцкий похаживал по большому кабинету Зиновьева, подшучивал над тем, что "Зиновьев, кажется, осунулся”, брал с полки книги, перелистывал, читал наугад какие-то цитаты и по поводу их острил, потом снова клал книгу на полку и снова подшучивал над Зиновьевым и над телефоном с громкоговорителем, стоявшим у него на столе. На эти остроты Зиновьев реагировал слабо, В это время, по приказу Троцкого, происходила смена всей охраны Смольного. Прежнюю охрану сменили приехавшие с Троцким какие-то такие морды, что на них смотреть было жутко. Эта смена, вероятно, должна была подчеркнуть окончательную победу Троцкого над Зиновьевым: не оставалось камня на камне.

[...]

На утро я застал Троцкого в Смольном. Обсуждался вопрос о переброске на фронт подходивших из Москвы и с Мурманского фронта подкреплений. Троцкий стоял посредине кабинета Зиновьева, у двери — двое чекистов, Павлуновский в своей кавалерийской шинели и начальник особого отдела петроградской ЧК Комаров. За столом секретарь Троцкого с неизменным блокнотом, а перед Троцким — перепуганный начальник военных сообщений Петрограда Араратов.

— Сколько времени нужно, чтобы перебросить войска с Финляндского вокзала на Балтийский? — кричал Троцкий Араратову.

— 24 часа, по-моему.

— Что?! Саботаж! Запишите сказанное! — кричит Троцкий и тут же Павлуновскому: — Арестовать!

Павлуновский и Комаров уже двинулись к потерявшему всякое присутствие духа Араратову и если бы за него не вступились все присутствовавшие, Араратов был бы немедленно расстрелян, как было уже расстреляно множество людей».