September 7th, 2021

kluven

Повинности советских крестьян при Сталине

https://ttolk.ru/?p=6821

Отработки

Каждый советский крестьянин был обязан отработать определенный минимум "трудодней" как в колхозе, так и на общественных работах. В трудовую повинность также включались вполне себе средневековые "обязательства" по гужевым, строительным отработкам, работе на лесоповале, ремонте дорог и так далее. В 1939 году постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР было определено, что обязательный годовой минимум трудодней для женщин в возрасте от 16 до 55 и мужчин от 16 до 60 лет в колхозах устанавливается в размере 60-100 в год. В 40-50-х годах этот минимум был увеличен и к моменту смерти Сталина составлял уже усреднено 150 трудодней в год для женщин и 200 - для мужчин.

Окончательно такая система принудительных отработок исчезла лишь в 1969 году, когда колхозникам была гарантирована зарплата не реже 1 раза в месяц.

Колхозникам за трудодни полагалось, конечно, некоторое вознаграждение, однако его размер обычно был весьма и весьма низким, а часто они вовсе не оплачивались (об этом на примере ряда колхозов в сталинской России блог Толкователя рассказал ранее). К примеру, из оплаты трудодней колхозников, работавших возчиками на лесозаготовках, до 50% забирал себе колхоз. Зимой 1940-1941 годов на лесозаготовках трудилось до 1 миллиона советских крестьян.

Ряд отработок был бесплатным. Так, в сталинской России каждый колхозник с 30-х годов должен был отработать 6 дней в году на строительстве и ремонте местных дорог (единоличники - 12 дней). Эта повинность была отменена лишь в 1958 году. В 1933-1937 годах всего на строительство и ремонт дорог было мобилизовано 79 миллионов человек, а также 161 тысяча автомобилей и 35 тысяч тракторов.

Натуральный оброк

В 1932-1933 годах советские колхозники получили "обязательства" по государственным поставкам. Как правило, это был перечень видов сельскохозяйственной продукции, которые производили колхоз и личные подворья крестьян. С 1934 года размер поставок с дворов крестьян-единоличников и колхозников был уравнен, а с 1940 года в стране был введен погектарный принцип исчисления обязательных поставок с колхозов, который затем распространился и на приусадебные участки крестьян.

Уровень оброка в сталинском СССР в ходе его истории неуклонно повышался. Если в 1940 году колхозный двор был обязан сдать в год 32-45 килограммов мяса (единоличники - от 62 до 90 килограммов), то в 1948 году - уже 40-60 килограммов мяса. По молоку обязательные поставки выросли в среднем со 180-200 литров до 280-300 литров в год. В 1948 году колхозный двор также был обязан сдавать ежегодно от 30 до 150 куриных яиц. Госпоставки также регламентировали количество шерсти, картофеля, овощей и т.п. продуктов с каждого колхозного приусадебного участка.

При этом, что немаловажно, от уплаты обязательных поставок, например, по мясу и яйцам, не освобождались дворы, которые не имели мясных животных (это произошло лишь в 1954 году) или кур (их можно было заменить денежными выплатами или иными продуктами). Лишь после смерти Сталина в 1953 году государство снизило объемы таких поставок, в связи с чем советские колхозники на радостях даже сочинили поговорку - "пришел Маленков, поели блинков". Окончательно оброк у советских крестьян был отменен в 1958 году.

Денежная повинность

Эти повинности делились на государственные, местные налоги, "добровольно-принудительные" сборы и займы. Самым "древним" в СССР был сельскохозяйственный налог, введенный еще в 1923 году. После "угара" НЭПа, он был приспособлен для новых реалий. Этим налогом облагались все возможные доходы крестьянской семьи в любой сфере. В 1933-1938 годах каждое хозяйство платило в среднем 15-30 рублей в год. С 1939 года твердые ставки сельхозналога были заменены прогрессивной шкалой, что позволило государству постоянно увеличивать его размеры. В среднем размеры налога с вмененного денежного дохода составляли около 7-11%. Такие относительно небольшие, на современный взгляд ставки, не должны вводить в заблуждение - ведь налогооблагаемая база рассчитывалась по придуманной государством "доходности".

С началом войны в 1941 году для крестьян была введена дополнительная надбавка к этому налогу в размере 100% от его объема (заменена военным налогом в 1942 году, который составлял от 150 до 600 рублей в год с члена хозяйства). Суть этого налога заключалась в том, что государство устанавливало размер получаемого с подворья объема производства сельскохозяйственной продукции и так называемые расчетные нормы ее доходности. По сути, это был инструмент открытого грабежа крестьян со стороны государства.

К примеру, большевики считали в 1940 году, что годовая доходность коровы - 600 рублей. Помимо того, что крестьянин с нее был обязан уплатить натуральный оброк (обязательные госпоставки в виде молока и мяса), а также госзакупки (как правило, это касалось более колхозов, но часто эти сборы платили и сами крестьяне) по мясу и молоку по специально заниженным ценам, он еще должен был выплатить до 50-60 рублей деньгами за нее. В таком свете видно, что ни о каком "малом" давлении налогового пресса говорить не приходится.

Как правило, реальное состояние хозяйства крестьян финансовые органы мало волновало.

В 1942-1943 годах нормы доходности были увеличены в 3-4 раза, соответственно, вырос объем вмененного сельхозналога. Затем этот налог (точнее, нормы доходности) четырежды возрастали в 1947-1948 годах. Следующее увеличение пришлось на 1950 год. А в 1952 году состоялся апофеоз сталинской налоговой живодерни - налогом были обложены цыплята, новорожденные поросята, телята и ягнята. Кроме того, сельхозналог колхозники были обязаны платить и с продуктов (овощи, картофель), которые им выплачивались в колхозе за трудодни (причем с этих выплат колхоз брал налоги, поэтому получалось как бы двойное налогообложение для каждого агрария).

Если в 1940 году расчетная норма доходности коровы, как уже было указано выше, составляла 600 рублей, то в 1948 году - 3500 рублей, свиньи - 300 и 1500 рублей, соответственно, сотки картофельного огорода - 12 и 120 рублей, козы или овцы - 40 и 350 рублей, соответственно. Многие советские крестьяне вынуждены были переходить на содержание так называемых "сталинских коров" - коз, которые в налоговом плане обходились дешевле.

Стоит также отметить, что льготы по сельхозналогу, которые имели инвалиды, ветераны войны, нетрудоспособные крестьяне и ряд других категорий советских илотов, во второй половине 40-х годов по большей части были упразднены. Если в 1947 году средний двор в РСФСР в год платил до 370 рублей сельхозналога, то в 1951 году - уже 519 рублей. Необходимо понимать, что продать на колхозном рынке какие-либо продукты, чтобы расплатиться с налогом было непросто - во-первых, из-за снижения цен на продукты, во-вторых, из-за административных и налоговых сложностей. В результате постоянно росло число должников (их задолженность была прощена лишь в 1953-1954 годах).

Лишь после смерти Сталина размеры сельхозналога были существенно уменьшены, а к 1965 году они в среднем составили лишь около трети от уровня 1951 года.

Помимо этого налога, советские крестьяне были обязаны покупать облигации государственных займов (они выпускались в 1927-1958 годах, СССР их не оплатил, произведя по сути дефолт по этим обязательствам). Кроме того, каждая колхозная семья была обязана уплачивать "добровольные сборы" - так называемое самообложение.

В области косвенных сборов сталинский СССР был местом, где мало кто из современных неосталинистов захотел бы жить. Так, крестьяне и даже горожане были обязаны платить налог за рыбалку (что сегодня почему-то возмущает патриотическую общественность, когда с подобными предложениями выступает кто-либо из тандема), налог на холостяков и малодетных, налог на собак, налог на транспортные средства (платить надо было даже за велосипеды) и так далее.

Личные подворья крестьян, которые постоянно подвергались урезанию, были самым эффективным поставщиком продуктов в СССР - несмотря на скромную долю в общем фонде сельскохозяйственных земель (не более 5-7%), они давали по обязательным государственным поставкам в 1940 году до 30% всего картофеля в стране, мясу скота и птицы - 25 %, яйцам - 100%, молоку - 26%, шерсти - 22%.

В заключение необходимо сказать, что за отказ от выполнения повинностей государству крестьян ожидали как штрафы, так и высылка. Несмотря на декларируемые современными сталинистами и госпатриотами тезисы о якобы бесплатном образовании в СССР, сельские школы (в которых училось абсолютное большинство населения тогдашнего СССР) были обязаны содержать сами колхозники и за свой счет платить довольствие учителям, а также оплачивать учебники и прочие материалы. Это же касалось детских садов (если они вообще были в колхозе), больниц и других учреждений социальной сферы.

См. тж. https://historical-fact.livejournal.com/18402.html
kluven

* * *


Гувер отучил американцев пить, Сталин отучил русских есть.

Что общего между Сталиным и Моисеем? Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин – из политбюро.

У Рузвельта портсигар с надписью от Демократической партии, у Черчилля – от партии тори; на портсигаре Сталина надпись: “Дорогому графу Уварову от великого князя Сергея Александровича”.

В камере сидят трое. “Ты за что сидишь?” – “Я в 1918 году назвал Радека контрреволюционером. А ты?” – “Я в 1938 году назвал Радека революционером.”
– “Ну, а ты за что?” – “А я Радек.”

Во время речи Сталина в зале кто-то чихает; Сталин спрашивает, кто чихнул – никто не отвечает; расстреливают несколько рядов делегатов, наконец, кто-то тихо и испуганно признается – Сталин дружелюбно говорит: «Будьте здоровы, товарищ!»

У Сталина пропала трубка, Берия организует расследование; Сталин находит трубку, а Берия говорит, что жаль, он уже многих арестовал и все признали свою вину.

У Сталина пропала трубка. Берия начал расследование. К вечеру арестовали сто человек, а утром уборщица трубку нашла. Сталин звонит Берия: “Лаврентий, нашлась трубка!” – “Хорошо, товарищ Сталин, но у меня уже все, за исключением одного, признались, что украли трубку.” – “За исключением одного?! Продолжай расследование.”

Выясняется, что у Сталина в Москве есть двойник – что с ним делать? Сталин приказывает: сбрить усы и расстрелять.

Сталин спрашивает у Ягоды, что пишет Максим Горький. Тот отвечает: ничего, он прикован к постели. Сталин: «Слишком грубо, раскуйте!»

Экскурсовода в аду спросили: “Почему Гитлер стоит в дерьме по шею, а Сталин лишь по пояс?” – “Потому что Сталин стоит на плечах Ленина.”

На первомайской демонстрации колонна глубоких стариков несет плакат “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!” К ним подбегает некто в штатском: “Вы что, издеваетесь? Когда вы были детьми, товарищ Сталин еще не родился!” – “Вот за это ему и спасибо!”

Почему Ленин носил ботинки, а Сталин – сапоги? – При Ленине Россия была загажена лишь по щиколотку.

Газетчик кричит: “Шесть условий Сталина – три копейки! Шесть условий Сталина три копейки!” Прохожий спрашивает: “Почему так дешево?” – “Все пра-вильно: каждому условию грош цена!”

Вызывает однажды Сталин Радека и говорит: “Слушай, Карл, что ты все время про меня анекдоты сочиняешь! Давай договоримся, что ты про меня не будешь анекдоты рассказывать, а я воздержусь от всяких репрессий.” И вдруг опять пошли анекдоты о Сталине. Снова Сталин вызывает Радека: “Что же ты, Карл, нарушил нашу договоренность?” – “Ничего подобного! Это ты первый нарушил слово, пересажал весь XVII съезд.”

Вызывает Сталин Радека: “Слушай, Карл, что ты анекдоты про меня сочиняешь, это неудобно.” – “А почему неудобно?” – “Ну как же? Я ведь вождь народов!” – “Ну знаешь, этого анекдота я еще не рассказывал!”

Collapse )
kluven

«Из слов «граф Алексей Толстой» истине соответствует только «Алексей».

Был он и не «граф» и не «Толстой». О том, что настоящая фамилия Толстого должна быть Бострем, у поминает и Бунин в дневнике. Но только в Нью-Йорке от Марии Николаевны Толстой, хорошо знавшей семью графа Николая Толстого, я узнал о подлинном происхождении Алексея Толстого.

У графа Николая Толстого были два сына – Александр и Мстислав. В их семье гувернером был некто Бострем, с ним сошлась жена графа и забеременела. Толстой был человек благородный (а может быть, не хотел огласки, скандала) и покрыл любовный грех жены; ребенок родился формально как его сын – Толстой. Но после рождения Алексея Николаевича Толстого его «юридический» отец граф Н. Толстой порвал с женой все отношения. Порвали с ней отношения и сыновья – Александр и Мстислав. Оба они не считали Алексея – ни графом, ни Толстым. Так ребенок Алексей Толстой и вырос у матери, в Самарской губернии. Но когда граф Николай Толстой скончался, уже взрослый Алешка, как «сын», приехал получить свою часть наследства. И получил. С Мстиславом Толстым я встречался на юге Франции у своих знакомых Каминка, они были соседями по фермам недалеко от городка Монтобана.

Только после рассказа М. Н. Толстой мне стала понятна суть той «биографии» Алексея Толстого, которую он, по настоянию Ященки, дал в «Новую русскую книгу». В этой «биографии» Толстой не сказал решительно ни одного биографического слова о себе. Это были какие-то «философические рассуждения» вокруг да около (не по-толстовски бледные, никчемные). Ященко страшно ругал Толстого за нее. Но теперь мне ясно, что Ященко тоже причин «несуразной биографии» не понимал. Так она и была напечатана в «НРК» в отделе «Писатели о себе».

В литературной карьере знаменитая фамилия, разумеется, очень помогла Алексею Толстому. Если б он эту карьеру начал как Алексей Бострем, было бы много труднее. А тут сразу – знаменитое имя плюс несомненное дарование. Свою знаменитую фамилию во всех случаях жизни Толстой умел подать как надо. Даже в немецком участке. Помню, как в «НРК» Сандро Кусиков, помирая со смеху, рассказывал о их ночном приключении. Толстой, Есенин, Кусиков и кто-то еще всю ночь пропьянствовали в ночном берлинском кабаке. Вывалились поздно на улицу и по русской привычке начали что-то орать, хохотать, хулиганить столь
шумно, что к ним подошел шуцман, сделав замечание о нарушении тишины и спокойствия. Но какие там немецкие «тишина и спокойствие»!? «Славянские души – как степи!» Замечание шуцмана их только подогрело. Но шуцман оказался свирепым законником и уже гораздо строже предложил пьяным иностранцам следовать за ним в участок для составления протокола. Делать нечего. Пошли. Впереди – Толстой, большой, полный, барственно одетый.

Пришли в участок. За столом – полицейский чин. Шуцман докладывает о правонарушении. Чин молча берет какие-то бланки и макает перо в чернильницу для составления протокола. Первого, ближайшего к нему Толстого спрашивает; «Ваша фамилия?» – «Толстой». – Чин внимательно посмотрел на Толстого. – «Национальность?» – «Русский». – «Профессия?» – «Писатель». И вдруг чин откладывает перо, встает и, пораженный, любезно улыбаясь, спрашивает: «Так это вы написали роман «Война и мир»?» – «Я!» – отвечает Толстой. – «Как я рад! Как я рад! – пожимает руку Толстого оказавшийся любителем литературы полицейский. – У меня есть все ваши произведения». «Очень рад, очень рад», – отвечает Толстой. И, сделав знак шуцману, полицейский говорит: «Не надо протокола...» – А Толстому: – «Очень приятно, герр Толстой, можете идти, и ваши д рузья тоже, только, пожалуйста, на улице не шумите... очень, очень рад, что я встретился с вами, герр Толстой...»

Веселая компания во главе с Толстым вывалилась из участка и на улице уж не в состоянии была сдержать хохота от артистического проведения сцены автором «Войны и мира».

Рассказ Кусикова показался Ященке чуть ли не анекдотом, и он решил «допросить» самого Толстого. «Допросил». И тот подтвердил, хохоча своим заразительным барским баритоном».
kluven

«Я спросил как-то Федина о гремевшей по всей Советской России

пьесе Толстого (и П. Щеголева) «Заговор императрицы», приносившей ему дикие барыши, но неожиданно снятой. Федин рассказал: «Этот «Заговор» я видел несколько раз. Пьеса халтурная, ерундовая, но поставлена была замечательно, и актеры были заняты изумительные. Особенно Монахов – Распутин. Ты представь, поднимается занавес, на авансцене, у себя в Петербурге – Распутин, один, растрепанный, со сна, босой, в русской рубахе – перед ним посудина с кислой капустой, и он – с похмелья – жрет эту капусту руками. Ни одного слова. Только жрет. Казалось бы, ничего особенного, а Монахов с похмелья, молча, так жрал эту капусту, что через две минуты зал разражался неистовыми аплодисментами. Монахов – гениальный актер...»

– «Но почему же пьесу внезапно сняли, несмотря на такой успех?» – Федин улыбнулся: – «А сняли наверное правильно. У нас ведь наверху люди хитрые, и вот вдруг поняли, что народ-то валит на пьесу вовсе не для того, чтобы смотреть «Заговор», а для того, чтобы увидеть живую «императрицу». Вот и сняли».
kluven

«Рязанов (Гольдендах) давно увидел, куда заворачивает головка компартии

под флагом (милого его сердцу) марксизма, и на XI съезде партии Рязанов сказал довольно едкую тираду: «Говорят, – сказал Рязанов, – что английский парламент все может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее. Он не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается».

* * *

Современные неомарксисты в отношении этого могущества выгодно отличаются от московских, да и английский парламент тоже преодолел свою былую немощь.
kluven

Стенич


. . . . .

Дождусь ли я счастливейшего года,
Когда падет жидовский сей Содом.
Увижу ль я в Бутырках наркомпрода
И на фонариках российский Совнарком?

. . . . .
kluven

«Как-то я разговаривал с Фединым на тему,

возможно ли «свержение советской власти» (во что я не верил). Федин сказал неопределенно: «Переверток? Черт его знает, но не дай Бог...» – «Почему?» – «Да потому, что ты даже не представляешь себе, что бы тогда произошло. Ведь у нас под полом спрессована такая ненависть, что оторвись хоть одна половица, оттуда вымахнет такой огонь, что все сожжет. Резали бы без устали... И не спрашивали бы: партийный иль беспартийный, а спрашивали бы: из какой кормушки ел, когда мы недоедали и голодали? И тем, кто ест из привилегированной кормушки, никому пощады бы не было... Знаешь, я видел как-то крестный ход у нас, и вот хоругви несли такие здоровенные, крепкие, толстолобые дяди... Я и подумал, дай им история волю, да они бы под корень всех нас вырезали... Ведь мы же все, увы, прикреплены к самой привилегированной «кормушке»... Вот в чем дело, Роман...»

Помню, я сказал, что «они не дураки», всех кого надо взяли на коммунистический корабль и вместе плывут...

– А кто сказал, что «они» дураки? Что-что, а зарезать себя не дадут, будьте уверены! Это только тут у вас в эмиграции людишки все в какой-то розовой водице купаются – примирение, перерождение, эволюция, национализация революции, «засыпание рва»... все это чепуха... читал я тут передовицы, например, Милюкова в «Последних новостях» и вижу, ничего-то тут в эмиграции не понимают и никогда не поймут. Потому что мы там живем в мире совсем иных категорий, а вы тут – в категориях 17 года... или даже до 17 года... вот в чем дело... какое же тут понимание?..»
kluven

«На банкете, устроенном позднее,

председателем был некий товарищ Рафаил, как говорил Федин, – дурак полный. Именно он задал Шоу такой вопрос:

– Правда ли, что в Англии писатели получают ни с чем несоизмеримые гонорары, и думает ли Шоу, что это хорошо, в то время когда английский пролетариат недоедает и прочее.

Вопрос перевел один переводчик. Шоу не понял. Перевел второй – Шоу не понял. Перевел Луначарский. Шоу не понял. Перевел Маршак. Шоу не понял».
kluven

«[Федин] расспрашивал меня о моем сидении в гитлеровском кацете,

о нашей семье, о докторе Кюне. Но разговор все-таки как-то не шел, не клеился, прежних простых дружеских отношений не было. Федин повторил об «активном враге народа». Я подтвердил. На прощанье сказал: «Ну, теперь вряд ли когда увидимся. Скажу тебе прямо, если меня вызовут в известное учреждение и будут спрашивать о тебе, скажу, что ты продался иностранным разведкам». Я обмер и взмолился: «Костя, да ты что, в уме? Скажи, что я противник террора, коллективизации, диктатуры партии, все как есть». Но Федин безнадежно махнул рукой, «Все вы, эмигранты, одним миром мазаны. Да ты понимаешь, что если я скажу, что ты «идейный противник того-сего», там этого просто не поймут, это для них слишком сложно. А надо сказать так, чтоб им было понятно: вот продался иностранным разведкам – это им вполне понятно, это на их языке». И Федин так у бедительно об этом говорил, что я в свою очередь махнул рукой и сказал: «Ну, говори, что хочешь, как тебе удобней». – «Да, может, меня никто и спрашивать не будет. Это так, на всякий случай говорю. А тебя прощу, если будешь писать обо мне – выбирай самые черные краски, не стесняйся, пожалуйста, пиши, что я лакей компартии, что я сволочь, что я изнасиловал кошку... это для меня будет самое подходящее».
kluven

«Как-то за чаем, в том же пансионе, разговорились

о «путях» советской литературы. Мало зная Сейфуллину, я все же – очень мягко (ибо я «тихий и воспитанный») – хотел высказать свою мысль, что все-таки, несмотря на таланты многих, подлинной, настоящей литературы в советской литературе маловато. Сейфуллина слушала меня с недовольным, насупленным лицом, и это заставляло меня в моих формулировках быть еще мягче. Но вдруг она не выдержала и раздраженно перебила: «Так что же вы думаете, что мы не понимаем, что мы только навоз для какой-то будущей литературы? (так и сказала «навоз». – Р. Г.) Что же вы думаете, мы этого не понимаем?» Признаюсь, я был поражен и резкостью, и определенностью ее фразы. И увидел воочию, что живущая «там» Сейфуллина ощущает это гораздо острее и, конечно, больнее, чем люди, живущие вдали.

Преждевременный склероз всей так называемой «классической советской» литературы – явление давно очевидное. Она – «неперечитываема»: все эти «Цементы», «Братья», «Хлеба», «Как закалялась сталь», «Разгромы», «Русские леса», «Железные потоки» и прочее. Это же постигло и «Виринею». В своем предсказании судьбы советской литературы как «навоза» Сейфуллина была права. Лидия Николаевна Сейфуллина умерла в Москве в 1954 году, шестидесяти пяти лет от роду. В нормальное (не революционное) время, думаю, она могла стать интересным писателем.

[...]

там же Федин рассказал, как однажды на какой-то литературной пирушке подрались Никитин и Есенин. Из-за чего уж не помню, из-за какой-то литературной ерунды, да еще с пьяных глаз. «В драке оба упали на пол, катались по полу, как бешеные, – говорил Федин, – и Есенин укусил Кольку в руку, в бицепс, да так, что не только руку поранил, а пиджак прогрыз... вот это зубки!., крепкие!., мужицкие!..» – «Ну, а потом помирились?» – «Через какое-то время помирились... только у Кольки долго рука болела...» Никитин, улыбаясь, все это подтвердил.

Помню, я подумал: мыслимо ли было бы себе представить, скажем, Вячеслава Иванова и Гершензона дерущимися и катающимися по полу, прогрызая друг другу пиджаки? О снижении культуры (с некой странной бравадой!) писал тогда где-то Пильняк, что теперешние, мол, советские писатели – «пишут лаптем». Это как у Василия Каменского: «ядреный лапоть пошел шататься по городам!». В зарубежьи Марк Алданов в «Ульмской ночи» говорит: «советская литература элементарна до отвращения». Элементарность – это и был «лапоть».
kluven

«В «Цум гутен хаппен» оркестр какофонично играл всякие шлягеры.

Но вдруг заиграл «Интернационал». Толпа как гудела, так и гудела. А сидевший рядом со мной Илья Груздев сказал: «Я чуть-чуть по привычке не встал. Ведь у нас, где бы ни заиграли «Интернационал», все должны встать и стоять, пока гимн не кончат». «Здесь можем и посидеть, слава Богу», – пробормотал Никитин».
kluven

«Помню разговор с Ильей о «Дневниках» А. Блока,

над рукописями которых Груздев работал для их издания. «Нельзя полностью издать, ну никак нельзя, – говорил Груздев, – ты себе не представляешь, какой там густопсовый антисемитизм... Я был просто потрясен...»

* * *

"Из записных книжек Блока"
https://oboguev.livejournal.com/5339097.html
kluven

«Потом перешли в столовую – обедать.

Пообедали хорошо, угостили гостя как надо. А после обеда я пошел Тынянова провожать. И когда мы вышли из нашей двери на лестницу, Тынянов с улыбкой сказал: «Вот если б мы так пообедали у нас в Ленинграде, то на другой день на двери, может быть, появилась бы надпись: «Вчера в этом доме ели мясо!». Я ахнул. «Да, да, не удивляйтесь, мы живем трудно». Подходя уже к станции подземной дороги, я спросил Ю. Н., что он думает, как могла бы сложиться моя судьба, если б я вернулся в Россию? От неожиданности вопроса Тынянов остановился и проговорил очень серьезно: «Как? Могу вам сказать. Прежде всего, у вас произошел бы психологический шок такой силы, что не знаю, оправились ли бы вы от него. Ведь, живя в Германии, вы совершенно не представляете тяжести нашей жизни. Вы серьезно думаете о возвращении, Р. Б.?» – «Нет, не думаю, а спросил только вас так, примериваясь...» – «Бросьте, забудьте навсегда все ваши «примеривания». Оставайтесь здесь, где живете человеческой жизнью. У нас душевно жить очень, очень трудно. Из этого прекрасного далека вы представить себе этого не можете. Но вы поймете это, как только переедете границу...»

Тут я хочу сказать о своем «примеривании». Я верил в нэп, как и другие сменовеховцы и евразийцы, верил, что СССР ходом истории будет вынужден повернуть к нормальной, национальной, правовой государственности. Но для себя – в глубине глубин – я никогда не только не хотел вернуться в то, что называлось СССР, но просто психологически и не мог бы этого предпринять. И вот почему. Когда в декабре 1918 года я лежал, пленный, на полу Педагогического музея в Киеве, в меня внезапно (помимо воли) вошло (будто прорезало все существо) чувство небывалого отвращения ко всей этой всероссийской революции, отвращение и ненависть ко всей России, потонувшей в этой бессмысленной, кровавой, нечеловеческой мерзости. И тогда я не разумом, а душой и сердцем понял с какой-то сверхъестественной остротой, что в такой России у меня места нет и быть не может. Это чувство было настолько сильно (как при смерти близкого тебе человека), что никакие годы выветрить его не могли. И до сих пор оно живет где-то на душевном дне. Оно-то и дало название этим воспоминаниям – «Я унес Россию»: я унес свою, настоящую Россию с собой, а в поддельной жить не хочу.

Но желая узнать мнение советских людей, тех, кто со мной был дружен и честен, я почти всем советским писателям в Берлине задавал вопрос: как сложилась бы, по их мнению, моя судьба, если 6 я возвратился в Советский Союз? И НИ ОДИН ИЗ НИХ НЕ ПОСОВЕТОВАЛ МНЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ. При таком «примеривании» Федин принимал всегда некий шутовской тон, говоря: «Ну, если б ты, Роман, вернулся, скажем, к нам, в Ленинград, ну, мы б устроили тебе квартиру. Сейчас у ленинградских писателей мода обставлять квартиры старинной мебелью красного дерева. Ну, получил бы ты какие-нибудь авансы, мы бы это тебе устроили. Ну, обставился бы и ты, А вот дальше? Дальше, честное слово, не знаю, что бы ты делал у нас? Что бы стал там писать? Не вижу как-то, просто не вижу...»

Колька Никитин на мое «примеривание» ответил грубовато кратко: «А на хрена тебе отсюда уезжать? Живешь – дай Бог всякому!» Самый категорический ответ дал Илья Груздев, Илья на меня уставился в полном недоумении: «Да ты что, Роман, в уме? Ты же не представляешь и сотой доли нашей жизни. Ну, материально живем, не жалуемся, но в смысле общего безвоздушия, в смысле свободы и независимости, к которым ты здесь привык?.. Брось даже думать об этом!»

Столь же определенен был и ответ Ю. Н. Тынянова.

Через много, много лет советские эмигранты (уже третьей волны) рассказали мне о страшном конце Тынянова. Я не хотел этому верить, просто не мог себе этого представить: сказали, что Тынянов «спился» (это при Бюргеровой-то болезни, при тыняновской трезвенности и скромности). Но в «царстве коммунизма» все может произойти. Автор «Кюхли», «Подпоручика Киже», «Архаистов и новаторов» и других прекрасных работ, Юрий Николаевич Тынянов умер в Москве в 1943 году страшной смертью, сорока девяти лет от роду».