September 8th, 2021

kluven

«С кем в Фридрихстале мы особенно сблизились, –

с Николаем Афанасьевичем Орловым и женой его Евлалией Георгиевной. Знакомы мы были еще по Берлину, но здесь крепко сдружились.

Николай Афанасьевич Орлов и Евлалия Георгиевна были людьми не часто встречающимися. По одаренности. По уму. По нравственной чистоте. По стойкости характеров. И по самой обычной человеческой приятности общения. Говоря «исторически», Н. А. Орлов был первым советским невозвращенцем. Причем невозвращенцем видным. Всех подробностей его биографии не знаю. Что знаю – расскажу.

Н. А. был сибиряк из бедной крестьянской семьи. Он и по виду был крестьянообразен: невысокий, кряжистый, с круглым лицом, курносый, с веселыми глазами. По рассказу Н. А., в жизни его большую роль сыграл человек, оставивший след в истории русской революции – Павел Васильевич Вологодский. Вологодский был социалист-революционер и весьма состоятельный человек. В гражданскую войну – первый Председатель Совета министров при Верховном правителе, адмирале А. В. Колчаке. Сменил Вологодского расстрелянный вместе с Колчаком Пепеляев. Вологодский умер эмигрантом в Китае.

Так вот, еще в сельской приходской школе Н. А. Орлов проявил свою одаренность. И кто-то указал Вологодскому на талантливого мальчика, в семье которого средств для продолжения его образования нет. П. В. Вологодский взял мальчика под свою материальную опеку, дав возможность Н. А. окончить и гимназию, и Томский университет. По окончании университета Н. А. стал экономистом. Как и когда Н. А. пошел по революционному пути, когда стал с.-д. большевиком (наверное, в 1917 году) – не знаю. Знаю только, что после Октябрьской революции Н. А. Орлов выпустил две специальные книги: «Продовольственная работа Советской власти» (М., 1918) и «Система продовольственной заготовки» (Тамбов, 1920). Но об этих книгах в разговорах Н. А. никогда не упоминал, ибо я его встретил уже крайним социалистофобом и еще пуще советофобом.

Мне Н. А. только говорил, что нэп введен по его законопроекту, что Ленин одобрил именно его проект, и письма Ильича, которого ко времени нашего знакомства Н. А. считал «тушинским вором, демагогом и палачом», – у О рлова хранились. Больше того. Они-то и стали его «охранной грамотой» после невозвращенства. О причинах невозвращенства, о душевном состоянии Н. А. в дни его службы в берлинском торгпредстве говорит его дневник.

В 1961 году в Нью-Йорке в «Новом Журнале» (кн. 64) я опубликовал х ранившуюся у меня лет тридцать рукопись дневника Николая Афанасьевича. Заглавие я дал сам – «Дневник разочарованного коммуниста» и подписал буквами «Н. Н.» (для «конспирации» у меня были основания). Приведу хотя бы последние страницы этого дневника:

«17 янв. 1922 г. Антанта умна и хитра. Ею правят люди большого жизненного опыта. За ее спиной стоит класс капиталистов – единственный пока, способный править, способный – пусть изредка – практически подниматься на высоту общечеловеческих интересов. Советская Россия глупа, ибо ею правит ничтожная кучка честных и бесчестных авантюристов из женевских кабачков, ибо за спиною этой кучки темное, ненавидящее ее мужичье и вороватый, ничтож-ный, некультурный, униженный, в глубине своей загаженный рабочий. Сила женевских авантюристов, как и царя, – темнота народная, вечно подогреваемые зверские и собственнические инстинкты, Красная армия и чекистская охрана. Вот и все. Темнота. Злоба. Европейские мыслящие рабочие и интеллигенты презирают Ленина. Русские мыслящие рабочие и интеллигенты ненавидят Ленина. Жестокий, сумасбродный временщик, тушинский вор, демагог и палач. Не по словам, а по делам надо судить цезаря...

7 февр. 1922 г., Берлин <...> Капитализм – очень скверный строй, судя по рассказам. (Сам я никогда не был ни рабочим, ни хозяином, всегда служил у общественных о рганизаций, черт бы их побрал!) Но капитализм обеспечивает хоть видимость самоопределения человека. Старайся, развивай свои способности, и тебя оценят. Пусть ценой голода и чахотки, но признание будет. А вот социализм – Kanzleiwirtschaft – это, видимо, нечто чудовищное. Личности тут нет. Коллектив. Воли тут нет. План и статистика. Риска тут нет и неизвестности. Организованное болото, Manteltarif и Betriebsrat. Жизнь по Бедекеру, мысль – по определению тридцатиэтажного бюро. Брр! Дурак и личный враг мой – всякий приверженец социального переворота. Где переворот – там начинается ленинская фантазия с учетом, карточной повинностью и голодом. Никогда не охватить нормальные потребности многомиллионного
коллектива в схеме и плане. Будет чепуха. Исправление капитализма опытом жизни – вот нормальный путь, здоровый путь.

6 марта 1922 г. А что, е сли я изобличу этих прохвостов! Не в угоду другим прохвостам, а в угоду миру и прогрессу. Впрочем, и на это наплевать. Я изобличу их за все их подлости, надувательства, подхалимство, за гибель нашего поколения, за надругательство над всем, во что мы верили. Стоит ли? Поверят ли мне? Не забросают ли меня грязью? Пожалуй, и на это наплевать. Ведь они замучили всех моих близких и дальних, они разорили великую страну <...> Мне кажется, я написал бы о них умную, гневную, бичующую книгу, такую, которая уничтожила бы их морально, окончательно разбила бы ряды всех этих чекистов и идиотов из III Интернационала. Ведь я знаю их душу – мелкую, холопскую. Вот они занялись теперь арестом левых коммунистов. Это – идиоты, но не подлецы. Идиот страшнее подлеца, но он не противен в такой степени...

29 авг. 1922 г., Берлин. Все идет отлично. 22-го Крестинский написал в Москву, что для моего настроения московский воздух будет <...> Дело сильно подвинулось к разрыву с этими людьми. Ах, тем лучше. Кончается кровавая полоса – Россия, начинается трудовая полоса – Европа. Я знаю, конечно, что будет тяжело добывать хлеб в этой переполненной Европе, я знаю, что всякой скверны здесь не меньше, чем на родине, но бессмысленного хамства меньше, пустого круговращения для отдельной личности меньше. И нет этой крови, крови, крови, ужасов, насилий и идиотизма....

11 сентября 1922 г., Берлин <...> Господин Крестинский делает свое г осударственное дело! Бог мой, и с этими людьми я прожил четыре года, предполагая, что у них за душой есть тот медный грош, которого я не видел за душой других. Какой же я идиот! У Крестинского – охранка, у Стомоньякова (советский торгпред в Берлине. – Р. Г.) – воровской притон. И над всем царит звезда идиотизма, узколобия, себялюбия мелких ничтожнейших мещанишек, нашедших в Ленине достойного пророка, а в Бухарине и Зиновьеве – блестящих апологетов...»

На этом дневник обрывается. Уйдя из торгпредства, Н. А. решил навсегда остаться в Германии (как я в 1919 году). После его ухода Орловы переехали в Фридрихсталь. Евлалия Георгиевна продолжала работать в торгпредстве на какой-то незначительной должности. А Н. А. стал посылать корреспонденции с Запада в газету «Сибирские огни». Они печатались, и Н. А. даже получал гонорар. «Охранная грамота» еще действовала. Но корреспонденции были для заработка. А для души Н. А. засел за толстенный роман под названием «Диктатор». Рукопись его оставалась у меня, но, к сожалению, погибла. Это был фантастический роман, темой схожий с «Мы» Евг. Замятина».
kluven

«О своей жизни в СССР Толстой сказал,

что до пятилетки материально ему было очень трудно, порой даже «ужасно трудно» (его слова. – Р. Г.) «Тогда ведь всякие Авербахи правили. Нас ни за что считали, так, в хвосте где-то. Ну, а теперь иной коленкор, „культура взяла свое...“»

Кстати, о «пролетарии» Авербахе. Лидер РАППа (Российской ассоциации пролетарских писателей) Леопольд Авербах к пролетариату никакого отношения не имел. Он был сын нижегородского миллионщика Авербаха, торговавшего лесом и гонявшего по Волге пароходы. Так что Леопольд Авербах мог видеть пролетариат лишь из прекрасного далека. Мать же его была сестрой небезызвестного Якова Свердлова (тоже нижегородца), распорядителя убийства царской семьи, чьим именем обезображена не только площадь в Москве, но и город Екатеринбург. Генрих же Ягода (Ягуда) был приемышем миллионщика Авербаха (Ягода рано осиротел) и воспитывался в доме Авербахов, за что и женился на весьма некрасивой сестре Леопольда. Вот так и появились у Леопольда Авербаха «пролетарские» связи. И стал он «лидером пролетарской литературы» в первом в мире «пролетарском государстве». Но à la long все это его не спасло. Сталин в 1937 году шлепнул вначале его, а потом шурина Авербаха, «верного пса» Ягоду.
kluven

«Толстой рассказал, как Шатов строил Турксиб. «Жара, степь, пески, женщин нет,

мужчины с ума сходят. Шатов в Москву телеграмму: «Прошу спешно двести пятьдесят блядей!». Не поверили в серьезность, а Шатов – вторую. Не верят. Он в Москву своего «эмиссара» прислал: объяснить положение. Тот и привез на Турксиб сто пятьдесят, поместили их в бараках и... Турксиб построили».
kluven

«Толстой удивил меня фразой,

которая как-то показалась мне не в унисон с его общим советским оптимизмом. После долгого молчания, когда ехали, Толстой вдруг сказал: «А знаете, Роман Гуль, какая тема для нас была бы сейчас самая современная, самая актуальная? Махно! Да, да, если б сейчас в России появился Махно, он бы мог всю Россию кровью залить... Ведь от коллективизации ненависть крестьян живет приглушенная, но страшная...»
kluven

БОЛЬШЕВИКИ И ГИТЛЕРОВЦЫ


«В эти дни я должен был поехать в Берлин и предложил Оле поздно вечером пойти на Унтер ден Линден посмотреть на массовое публичное сожжение книг, «отравлявших Германию». Ленин через свою дуру Крупскую изымал и уничтожал неугодные коммунизму книги циркулярами Крупской, втихомолку. Без сожжения. Гитлер же – с эффектом публичного сожжения.

[...]

Когда песня Хорста Веселя в темноте замерла, от костра, в красноту ночи необычайной мощности громкоговоритель прокричал:

– Я предаю огню Эриха Марию Ремарка!

По площади прокатился гуд одобрения, хотя, думаю, вряд ли «площадь» читала «Im Westen nichts neues». Под этот многотысячный гул с грузовиков чьи-то красноватые (от огня) руки – множество рук! – стали сбрасывать в пылаюший костер к ниги, и пламя внезапным прыжком поднялось в ночную тьму, и, как живые, закружились горящие страницы книг.

Общее ликование. И – с точки зрения зрелищной – это, пожалуй, захватывающе, как океанская буря, землетрясение, потоп, как извержение лавы темных человеческих страстей. Это было вроде разгула озверелой нашей солдатчины в Октябре. Только там – взрыв анархо-нигилистического разрушения мира. А тут – иная варварская сила – всемирного порабощения. Это совсем не вчерашняя свободная Германия, это взломали культуру страны вырвавшиеся из общественной преисподней варвары.

– Я предаю огню – Людвига Ренна!

Гул одобрения, но меньший, чем при сожжении Ремарка.

– Я предаю огню – еврея Альфреда Керра!

Крики ликованья! За Керром – Генрих Манн, Франц Верфель, Леонард Франк, громкоговоритель не успевал оповещать о сожженных. Из русских подверглись сожжению – Зощенко, Кузмин, Сологуб.

В небе, освещенном заревом костра, над площадью, как стая птиц, летали огненные страницы. Люди подхватывали обгорелые куски. Какая-то немка прятала в сумочку, вероятно, на память. Поймал и я полусожженный лист, но малоинтересный, из книги Берты Зуттнер «Долой оружие!». Старушка, вероятно, и не мечтала о столь пышной рекламе, устроенной ей доктором Геббельсом».
kluven

БОЛЬШЕВИКИ И ГИТЛЕРОВЦЫ

"Госдума приняла закон о запрете отождествления действий СССР и фашистской Германии..."


«А за час до этого, когда два работника Народного Комиссариата внутренних дел стучались к Рубашову, чтобы арестовать его, ему снилось, что его арестовывают. Ему снилось, что в дверь барабанят и что на лестнице стоят три человека, которые собираются его арестовать. Он ясно видел их сквозь запертую дверь — и слышал сотрясающий стены грохот. На них была новая, с иголочки, форма — мундиры преторианцев Третьей империи, а околыши фуражек и нарукавные нашивки украшала эмблема молодой Диктатуры — хищный паукообразный крест; в руках они держали огромные пистолеты, а их сапоги, ремни и портупеи удушающе пахли свежей кожей. И вот они уже здесь, в его комнате: двое долговязых крестьянских парней с рыбьими глазами и приземистый толстяк. Они стояли у изголовья кровати, он чувствовал на лице их учащенное дыхание и слышал астматическую одышку толстяка, необычайно громкую в притихшей квартире. Внезапно на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной, и трубы заполнились клокочущим гулом.

Двое, которые пришли за Рубашовым, совещались на темной лестничной площадке. Дворник Василий, взятый понятым, стоял у открытых дверей лифта и хрипло, с трудом дышал от страха. Один из работников Народного Комиссариата — тот, который был помоложе, — предложил пару раз пальнуть в замок. Старший работник был против стрельбы: арест следовало произвести без шума. Они подышали на замерзшие пальцы и снова принялись ломиться в дверь, молодой стучал рукоятью пистолета. Где-то внизу вдруг завопила женщина. «Уйми ее», — сказал молодой Василию. «Эй, там, — заорал Василий, — это из органов!» Крик оборвался. Молодой забухал в дверь сапогом. Удары раскатились по всему подъезду. Наконец сломанная дверь распахнулась.

Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот, что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении «смирно»; Василий, чуть сзади, прислонился к стене. Рубашов вытирал вспотевший лоб и, близоруко щурясь, смотрел на вошедших. "Гражданин Николай Залманович Рубашов, — громко сказал молодой работник, — именем Революции вы арестованы!"»

(Кёстлер, "Слепящая тьма")




Р. Гуль вспоминает о своей отсидке в Заксенхаузе:

«Амбулатория окнами выходила на лагерный двор, окна открыты, и внешняя жизнь лагеря – перед глазами. В просторной комнате-амбулатории – стол, несколько стульев, дрянная кушетка, шкаф, крохотная аптечка, но что меня поразило – на стене громадная олеография «Заседание III Интернационала». Я рассмотрел ее, увидев много «милых» лиц: Троцкого, Ленина, даже Горького. Позднее я узнал от санитара, что олеографию захватили у сына Клары Цеткин в его вилле в Биркенвердере под Берлином.

В амбулатории шумно толкутся сменившиеся с караула гитлеровцы, и меня не покидает чувство, что всех их будто я давно где-то видел: эти брутальные лица, грубо-бранную речь, резкие жесты и животный хохот. Господи! да ведь это же наше октябрьское отребье, та же чернь всяческих революций. Это несомненные октябрьские «ленинцы». Да, да! Причем и тем и этим «вождь и вождишки» внушили, что они-то и есть (это отребье!) «передовой отряд бойцов» за «великую идею». Там – построение «бесклассового коммунистического общества», над которым никогда не заходит солнце. Здесь – построение «тысячелетнего рейха», который даст немцам первенство в мире и всевозможные блага, заслуженные ими как «подлинными арийцами». Известная Шекспира фраза, что «история – страшная сказка, рассказанная дураком», особенно точно применима к ленинизму и гитлеризму. Тут даже слишком много и «страшности» и «дурости». Обе «идеи», перевернувшие мир, исключительно лживо-нелепы, что и доказала история. Первая – убив десятки миллионов ни в чем не повинных людей, превратила богатейшую, великую Россию – в необозримый, нищий, голодный концлагерь, ведущий ее народы к духовному, культурному и биологическому вырождению. А «тысячелетний рейх», тоже убив миллионы ни в чем не повинных людей, развалился на глазах всех, превратив часть великой Германии в небольшое, слабое государство, а другую – в рабского сателлита СССР. Но для «отребья» эти «великие идеи» нужны как зарядка в их насильничестве над людьми. Они, это о требье, – «над народом». По Ленину, они – «носители объективной истины».
kluven

БОЛЬШЕВИКИ И ГИТЛЕРОВЦЫ


«Интересную статью (воспоминания о пресловутом «знаменитом» Берте Брехте) написал его друг американский профессор Сидней Хук. Коммунист Берт Брехт пришел к нему в Нью-Йорке. Сидней Хук спросил его, как он относится к московским процессам и казням ни в чем не повинных людей. Брехт ответил: «Чем больше они невиновны, тем больше они виноваты». Хук подал ему пальто и шляпу, и больше они не виделись.

Формула коммуниста Брехта, вероятно, вполне разделялась национал-социалистом Нессенсом. Ведь при всей разнице в «идеологической болтологии» Ленина и Гитлера суть дела тех и других партийцев (ленинцев и гитлеровцев) была одна. Это люди одной и той же психологии, одного и того же тонуса».
kluven

БОЛЬШЕВИКИ И ГИТЛЕРОВЦЫ


«Если говорят о коммунистических палачах, обычно упоминают Ленина, Троцкого, Дзержинского, Сталина, Берия, Ягоду, Ежова, но очень редко Свердлова. Это несправедливо. В планированном, массовом человекоистреблении Я. М. Свердлов сыграл выдающуюся роль. В 1919 г., будучи главой советского государства и партийного аппарата, Свердлов подписал Постановление Организационного бюро ЦК РКП (б) об уничтожении казачества. Холоду и зверству этого документа мог бы позавидовать Гиммлер. В результате «постановления» – «в ряде станиц Дона было уничтожено до 80–90 процентов населения» (см. М. Бернштам. Стороны в гражданской войне 1917–22 гг. Вестник РСХД. Париж. № 128, 1979.). Свердловское уничтожение казачества как такового проводилось, конечно, не только на Дону. В зарубежной печати есть описание, как в Сибири, в Трехречье, в казачьем поселке Горбунор было уничтожено все население, включая детей. В свое время на это зверство в дальневосточном журнале «Рубеж» откликнулась стихотворением поэтесса Марина Веревкина: «Казачат расстреляли»:

Видно, ты уснула
Жалость человечья...
Почему молчишь ты,
Не пойму никак.
Знаю, не была ты
В эти дни в Трехречье,
Там была жестокость,
Твой извечный враг.
Ах, беды не чаял
Беззащитный хутор...
Люди, не молчите –
Камни закричат.
Там из пулемета
Расстреляли утром
Милых, круглолицых,
Бойких казачат...»
kluven

БОЛЬШЕВИКИ И ГИТЛЕРОВЦЫ


«М. А. Алданов статью «Убийство Троцкого» (НЖ кн. I) начинает так: «Конрад Гейден в своей биографии Гитлера рассказывает: однажды фюрер за столом в тесном кругу спросил: Читали ли вы «Воспоминания Троцкого»? – Послышались ответы: «Да, отвратительная книга! Это мемуары сатаны!» – „Отвратительная? – переспросил Гитлер. – Блестящая книга! Какая у него голова! Я многому у него научился!“»

Биографу Гитлера Гейдену можно верить, что Гитлер сказал и менно так. А Гитлеру надо верить, что он многому научился у Троцкого. Раушнинг в своей книге о Гитлере подтверждает, что фюрер говорил, что он «многому научился у марксистов».

В наш век массовое истребление людей как метод властвования пришло от Ленина и его псевдонимов. Гитлер создал некий варьянт, умерщвляя людей не по «классовому» признаку, а по «расовому». Но суть дела – одна: людей убивали; люди умирали. Ленинцы убили больше людей, чем гитлеровцы. Гитлер убивал двенадцать лет, а ленинцы убивали и убивают шестьдесят четыре года. Причем размах ленинских убийств давно стал всемирным.

«Объединение немецкого народа, о котором говорят национал-социалисты, иллюзорно!» – писал в своей газете генерал Людендорф. Но дело-то все в том, что Адольф Гитлер вовсе и не хочет объединения, он хочет порабощения. Он его и достиг, как Ленин и Сталин».
kluven

«Когда Керенский однажды так «бёг» по парижской улице

(он любил моцион, гулять), какая-то русская дама, шедшая с девочкой, остановилась и громко сказала девочке, показывая пальцем на Керенского, – «Вот, вот, Таня, смотри, смотри, этот человек погубил Россию!» Мне об этом рассказывал Владимир Михайлович Зензинов, ближайший друг Керенского, и добавлял, что на Александра Федоровича «слова этой дамы подействовали ужасно, он несколько дней был сам не свой».

Когда я ближе узнал А. Ф., я, конечно, никогда о «загублении» им России не говорил, но не раз чувствовал, что эту тему он воспринимает болезненно. Вероятно, потому, что наедине с собой чувствовал, что в чем-то, где-то (несмотря на всеобщий всероссийский развал, на всеобщее российское окаянство) он все-таки как-то перед Россией виноват своей слабостью. Ведь необычайно любившая его Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская (известная бабушка русской революции), называвшая Керенского не иначе, как «Саша», подавала ему истинно-государственный совет спасения России. Она говорила Саше, что он должен арестовать головку большевиков, как предателей, посадить их на баржи и потопить. «Я говорила ему: „возьми Ленина!“ А он не хотел, все хотел по закону. Разве это было возможно тогда? И разве можно так управлять людьми?... Посадить бы их на баржи с пробками, вывезти в море – и пробки открыть. Иначе ничего не сделаешь. Это как звери дикие, как змеи – их можно и должно уничтожить. Страшное это дело, но необходимое и неизбежное».

Но Саша о такой действительно государственной мере (я говорю это всерьез) и слышать не хотел: перед ним «сияла звезда социализма». Эта фраза о «звезде социализма» была в воспоминаниях Е. К. Брешковской, которые мы напечатали в «Новом журнале» (кн. 38). Но близкий друг А. Ф., тогда редактор журнала, Михаил Михайлович Карпович сказал мне, секретарю редакции, обычно правившему рукописи: – «Знаете что, Р. Б., эту «звезду социализма» давайте вычеркнем, она Александру Федоровичу теперь будет очень неприятна!»

И вычеркнули. Михаил Михайлович был прав. Заграницей, эмигрант А. Ф. Керенский, по-моему, никаким социалистом не был».






сторонники оппозиционного политика Навального выложили в своей группе в соцсети фотографию скульптуры с закрашенными зеленым цветом лицом и рукой.
https://lenta.ru/news/2017/03/22/volgograd

Здесь не следует ни гневаться, ни испытвать каких-либо эмоций, а следует просто понимать, что эти люди -- чужие, и так к ним и следует относиться, включая определение их будущей судьбы, если и когда к тому откроется возможность.





Originally posted by oboguev at о путях решения проблемы новиопских активистов


Детально рассуждать об этом вопросе сейчас, конечно, преждевременно, но контурно можно наметить способ долгосрочного решения проблемы с новиопскими активистами.

При реконституировании государства гражданство России tentatively будет предоставлено всем лицам прежде являвшимися гражданами РФ, но с указанием, что это временная переходная процедура, и в частности что лица выступавшие за национальное расчленение русского народа, подвергавшие русский народ национальным нападкам (в т.ч. в сетевых и иных публичных публикациях) или проводившие антирусскую политику в правительственных учреждениях, СМИ или корпорациях, не являются eligible для предоставления русского гражданства.

После индивидуального рассмотрения дел в отношении таковых лиц, их гражданство будет аннулировано (как временно-неправомерно предоставленное) с заменой его на временный вид на жительство в России со сроком на 6 месяцев.

В рамках данного срока эти лица должны будут покинуть Россию и эмигрировать в другие государства.

На тот случай, если они не сумеют это сделать в установленный срок, следует заключить соглашение с Узбекистаном предусматривающее одним из условий временного сохранения экономических преференций за последним его обязательство принимать на постоянное место жительства депортируемых из России лиц прежде являвшихся гражданами РФ, но не имеющих российского гражданства или действительного вида на жительство в РФ.

Остающееся в России имущество означенных лиц при депортации в течении некоторого срока (около 6 мес. по депортации) может ливкидироваться ими самими или их доверенными лицами, а по истечении установленного срока ливидируется аукционно.


* * *

Русскими они не являются. Кто же они?
"Видимо, узбеки".
А какого сорта узбеки -- пусть разбирается уже Узбекистан.
kluven

«Верхи французской социалистической партии

[Церетели] хорошо знали, и как лидера русских социал-демократов в 1917 году, и как кратковременного представителя Независимой Грузии. И вот как-то на съезд французской социалистической партии И. Г. пригласили как г остя. Считая его, вероятно, гостем почетным, председатель объявил, что среди нас присутствует «наш друг, известный русский и грузинский социалист Ираклий Церетели», и предложил И. Г. выступить с приветствием съезду. Раздались аплодисменты. Для И. Г. предложение было неожиданно. Но председатель жестом предлагает ему выйти на трибуну. Делать нечего. И. Г. поднялся на трибуну. Аплодисменты сильнее. А когда наконец стихли, И. Г. сказал (он хорошо говорил по-французски):

– Дорогие товарищи, я очень польщен (и т. д.)... Но я уже погубил две страны – Россию и Грузию, неужели вы хотите, чтоб я погубил еще третью – Францию...

Говорят, зал буквально взорвался от бури хохота и аплодисментов (французы любят остроумие и умеют его ценить).

Конечно, И. Г. был и оставался социалистом («безработным»). Этого мундира не снимал, сам от себя не отрекался, но в выступлении на съезде было, по-моему, не только «остроумие». Как мне кажется, под остроумием лежало глубокое разочарование и в революции и в революционерах. Помню, как при Николаевском И. Г. как-то мне говорил: – «Роман Борисович, да не слушайте, ради Бога, вы этих меньшевиков! Ведь всех меньшевиков нянька в детстве на голову уронила...

И Николаевский, и я смеялись. Но и под этой шуткой я чувствовал нечто тоже не совсем шуточное. Недаром И. Г. не сотрудничал в меньшевицком «Социалистическом вестнике», а о некоторых меньшевиках, как например, о Дане отзывался весьма неодобрительно. С Даном у И. Г. дело дошло до разрыва отношений и опубликования открытого письма в «Воле России» (орган эсэров), ибо «Соц. Вестник» письмо Церетели отказывался напечатать.

Известно, что в июльские дни 1917 года резолюцию о возможности вооруженного подавления большевицкого выступления «Совет Рабочих Депутатов» принял под давлением главного из лидеров – И. Г. Церетели. Как-то мы говорили об этом. И. Г. рассказал, как психологически трудно было провести такую резолюцию. – «Ведь в Совете многие еще считали большевиков товарищами, пусть «заблуждающимися», но товарищами. И вот когда мы (небольшое число членов Совета) убедили принять эту резолюцию, Либер тоже выступил за эту резолюцию, но после с ним произошла истерика, настоящий истерический припадок, он рыдал, как ребенок, говоря, что никогда не мог себе представить, чтоб ему, социалисту, пришлось вооруженной силой подавлять выступление своих же товарищей-социалистов и рабочих...»

Какова же судьба этого хрупкого (и честного) социалиста Либера при диктатуре его «все-таки товарищей»? Сначала Сталин сослал Либера в Сибирь, а потом – без всякой истерики! – расстрелял. Тем «социализм» Либера и кончился. Его судьба (и его истерика) характерны для многих русских и нерусских (иностранных) социалистов. Это их почти религиозная слепота. И их судьба быть расстрелянными «своими же товарищами».

В своих «Воспоминаниях о февральской революции» (которые И. Г. так и не окончил) об истерике Либера И. Г., разумеется, не пишет. Но пишет, что в о время речи Либера Ю. О. Мартов с места крикнул Либеру: «версалец!». Это было 76 лет тому назад! И теперь такой выкрик (характерный в Совете 1917 г.) представляется совершенно юмористическим. Приклеить социалисту-бундовцу Либеру кличку «версальца» 1871 года, которые под командой генерала Гастона де Галлиффе подавили (слава Богу!) Парижскую Коммуну, было «немножко несоразмерно». Впрочем, когда несколько позже Ленин просто выбросил из Совета Рабочих Депутатов всех меньшевиков с Ю. О. Мартовым во главе, Мартов тоже кричал какието «исторические» слова, но они у большевиков истерики не вызвали».
kluven

Церетели:


«Плеханов был резко против всех циммервальдцев. Когда Гримм был разоблачен, как грязная личность, я потребовал от правительства его высылки из России. Плеханов это очень приветствовал, но обвинил меня в том, что я не воспользовался историей с Гриммом и не ударил по циммервальдцам вообще».
kluven

«Скажу несколько слов о «ненависти» социалистов к Алексинскому.

Ее я наблюдал сам при общении и с эс-деками и с эсэрами. Например, такой, казалось бы, мирный и благожелательный к людям человек, как С. М. Шварц, один из «столпов» «Социалистического Вестника» приходил в совершенный раж при разговоре об Алексинском. Такой, казалось бы, принципиальнейший антибольшевик «при всех обстоятельствах», как М. В. Вишняк, приходил в такое же состояние, когда я говорил с ним об Алексинском. Почему же почти у всех русских социалистов имя Г. А. Алексинского вызывало такую тотальную неприязнь? Я думаю, потому, что Алексинский один из первых обнародовал о связи Ленина с Парвусом и с деньгами немецкого генерального штаба. И эта неприязнь к Алексинскому, по-моему, говорила о том, что где-то в самой глубине глубин социалистам было неприятно и компрометантно эдакое чудовищное разоблачение социалиста Ленина, как получение им денег от кайзера. Странно? Для меня это было странно. Но у социалистов тут обнаруживалась (несмотря на их непримиримость к большевизму, на их идейную борьбу, на расстрелы, на кровь) какая-то подсознательная социалистическая круговая порука. «А все-таки наш».

Разумеется, не у 100%. У Плеханова, Потресова, Чайковского, Бурцева, Брешковской этого не было».
kluven

«У Керенского же, – продолжал Церетели, – была подлинно двойная игра.

Он вел с Корниловым переговоры, но хотел сам возглавить восстание. Корнилов же этой роли ему не давал. Из-за первой роли произошел разрыв. Когда Керенский увидел, что Корнилов первой роли ему никогда не даст, а может быть и расправится в конце концов с ним самим, Кренский и переметнулся к революционной демократии. Я виделся с Керенским во время восстания Корнилова. На него было жалко и противно смотреть. Это был совершенно потерянный человек. Он мне сказал: – Некрасова и Терещенко я уже не вижу два дня. Меня все покинули. Все. – И вдруг он отодвигает ящик письменного стола, вынимает револьвер и прикладывает к виску с какой-то жалкой, глупой и деланной
улыбкой. Он, вероятно, думал, что этот плохой актерский жест произведет на меня впечатление. Но на меня это не произвело решительно никакого впечатления, кроме чувства презрения и гадливости. Он мне тогда был просто противен.

И, вероятно, почувствовав это, он как-то неловко отнял револьвер от виска и спрятал его в стол. Зато, когда Корниловское выступление было подавлено, Керенский распушил хвост и вел себя так, будто это он подавил. Он вел себя опять, как «вождь». На самом же деле во время выступления Корнилова Керенский был совершенно жалок. А после Корниловского выступления и правые (кадеты) и левые (Совет) настолько презирали Керенского, что встал вопрос о его смещении. Для этой цели начались переговоры (негласные). От кадетов в них участвовали Набоков и Аджемов, а от Совета – я».

Церетели говорит, что об этом Набоков пишет в своих мемуарах, но не пишет об одном разговоре, самом и нтересном. У Церетели была мысль вместо Керенского выдвинуть В. В. Руднева или ген. Верховского или же, как он сказал, «на худой конец» Авксентьева. Но при переговорах с Набоковым все это провалилось, ибо Набоков, выслушав Церетели, сказал: – «Одним словом вы хотите вести вашу политику через человека более сильного, более подходящего, дабы ваша политика была более у дачной. Но мы этого не хотим. Ведь вы же не согласитесь на наших кандидатов? Например, на Милюкова?». – Церетели сказал: – «Конечно, нет». – «На Алексеева?». – «Тоже нет». – «Так, как же? Вы знаете, как я отношусь к Керенскому. (Набоков относился к Керенскому с полным презрением, – буквальные слова Церетели. Р. Г.). Но пусть уж он остается, мы предпочитаем, чтоб он как-нибудь дотянул до Учредительного Собрания. Лучших руководителей мы не хотим». – «Так все и осталось», – говорил И. Г.

Церетели говорил даже, что в возможности подавления восстания большевиков это отталкиванье от Керенского сыграло «некоторую роль». «Поддерживать Керенского» не хотели ни правые, ни левые, а этим пользовались большевики. Правильно писал один мемуарист, что победой над Корниловым «Керенский наголову разбил самого себя и тем похоронил „Февраль“».
kluven

ДИАЛЕКТИКА В ПРАКТИЧЕСКИХ ПРИЛОЖЕНИЯХ


В выступлении Ленина на съезде РКСМ в октябре 1920, в известной речи, в которой Ленин заявил, что "задача молодёжи состоит в том, чтобы учиться", он поясняет, чему учиться следует, а чему не следует.

Учиться надлежало не общеобразовательно (фундаментально), а коммунизму, и далее в речи оратором расшифровывалось, что именно это означает.

* * *

Задачи коммунистического образования, с точки зрения Ленина, состояли из:

1. Усвоения учащимися изложенного в коммунистических трудах, книгах и брошюрах, т.е. коммунистической идеологической индоктринации, однако осуществляемой не отвлечённым образом, а в связи с практикой "борьбы пролетариев и трудящихся против старого общества".

2. Усвоения знаний, непосредственно требующихся для вывода и обоснования коммунистической доктрины ("последствием которых является коммунизм"). Те знания, последствием которых коммунизм не являлся, а являлись те или иные формы критики коммунизма, от бернштейнианства до правой мысли, или знания ведущие к таковой критике, или внеполитические знания, в этот круг не попадали.

3. Усвоения знаний требующихся для восстановления промышленности и земледелия (в качестве наглядного иллюстративного примера Лениным использовалась работа на пригородных огородах), т.е. технически-ремесленного круга знаний. Фундаментальные знания порождающие политехнический (ремесленно-технический) круг в этот круг не только не включались, но и, как будет упомянуто ниже, провозглашались ненужными и активно исключались из него. Ленин желал молока без коровы.

4. Приобретения молодыми коммунистами навыков постановки себя в качестве ведущей группировки над рабочими и крестьянами.

* * *

Ответив на вопрос, "чему мы должны учиться", Ленин также давал затем ответ на вопрос о том, чему молодежи учиться НЕ следует. В частности, дореволюционная школа провозглашалась Лениным целиком и насквозь классовой, "КАЖДОЕ слово её было подделано в интересах буржуазии" (в развитие какой посылки математика, астрономия и др. дисциплины провозглашались в большевизме классовыми науками), и преподававшиеся программой дореволюционной школы знания были, по Ленину, в почти полном объёме не нужны и вредны для коммунистической молодёжи:

«Старая школа была школой учёбы, она заставляла усваивать массу ненужных, лишних [...] знаний, которые лишь забивали голову... Обременяли безмерным количеством знаний на 9/10 ненужных и на 1/10 искажённых... Вы должны не загромождать своего ума [...] хламом, который не нужен».

По Ленину, 9/10 знаний дореволюционной школьной программы не нужны коммунистической молодёжи и представляют "хлам"; нужна лишь 1/10 часть, но переработанная с классовой точки зрения.

Одновременно, в соседнем предложении, Ленин заявляет, что "коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество".

Как разрешается видимое противоречие между "коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество" и ненужностью для коммуниста 95% знаний старой школьной программы?

Об оговорках не может быть речи. Выступление Ленина объёмное, он безусловно готовил если не его текст, то тезисы, а после выступления оно было издано отдельной брошюрой, таким образом у автора была возможность выверить текст как перед выступлением, так и при его издании; о несоответствии формулировок ленинским мыслям желательным к высказыванию не может поэтому идти речи.

Это кажущееся противоречие разрешается очевидным образом (синтез!): преподававшиеся дореволюционной школьной программой учебные дисциплины – в рамках политических установок оглашаемых Лениным в его установочной речи – Ленин не относит к "богатствам, которые выработало человечество", но относит их (на 95%) к ненужному хламу.

Устранение этого хлама из школьного преподавания (резким урезанием программы), уничтожение общеобразовательного (фундаментального) характера преподавания и отмена предметной системы преподавания являются необходимыми развёртываниями ленинских политических установок. Образовательные политики Наркомпроса по дебилизации школьного преподавания осуществлялись в полном соответствии с ленинскими установками и представляют их осуществление.
kluven

Константин Крылов, 2 года назад, по Телеграфу:


«Всегда удивляло это "отродясь такого не было и вот опять". В штабе Навального сидят открытые украинские националисты, пятый год открытым текстом рассказывающие, что когда придут к власти — будут сажать добровольцев Донбасса в тюрьму, а сочувствующих провозгласят полулюдьми. А те смотрят на них с открытыми ртами и удивляются, что жену русского национального мыслителя Константина Крылова записали в зашкварные единороски, "НО КАК ЖЕ ТАК, ведь это же НЕЧЕСТНО".

Глядя на это очень хорошо понимаешь, почему проиграла Белая Гвардия».
kluven

«Кстати о приезде Тухачевского в Париж.

В Париже, как эмигрант, жил его друг-однополчанин по гвардии Семеновскому полку Сергей Ганецкий. Ганецкий был материально хорошо устроен, он был директор хорошего отеля «Коммодор». И зная его, Тухачевский встретился с ним. Может быть один. А может быть в сопровождении военного атташе (энкаведиста) Венцова, как тень везде бывавшего с Тухачевским. Этот Сергей Ганецкий раньше рассказывал друзьям интересную деталь биографии Тухачевского. Когда в Сов. России, после побега из немецкого плена, Тухачевский пошел в формировавшуюся Красную Армию, Ганецкий с удивлением спросил его: «Как ты можешь итти туда?» На что Тухачевский ответил: – «Я ставлю на сволочь...».

И Тухачевский оказался исторически прав: сволочь победила (не без помощи «нашего Бонапарта», как иронически называл Тухачевского Ленин). Но Тухачевский просчитался в одном – в том, что сволочь убьет и его. И у бьет подло и зверски. А за ним убьет и его старуху мать, замечательную русскую женщину, простую крестьянку из Смоленщины, которая, несмотря на все «допросы» и пытки, отказалась признать своего Мишу «врагом народа». В то время, как другие родственники «признали». Страха ради иудейска».
kluven

«Возрождение» была «органом русской национальной мысли»,

издавал ее богатый человек А. О. Гукасов, редактировал первоначально П. Б. Струве, затем – Ю. Ф. Семенов. Сотрудничали: Н. С. Тимашев (передовицы), социолог с международным именем, позднее, в Америке, член редколлегии «Нового Журнала», Ив. А. Ильин, высланный большевиками, мой бывший профессор юридического факультета Московского Университета, в эмиграции автор многих ценных книг. После прихода Гитлера к власти И. А., как и некоторые другие русские националисты, увидел в гитлеризме «спасение России от большевизма» и писал в «Возрождении»: – «мы не должны смотреть на национал-социализм глазами евреев».

Но довольно скоро гитлеровцы показали Ивану Александровичу, что его «русский национализм» им не только не нужен, но и неподходящ. Ранним берлинским
утром гестаповцы арестовали И. А., на полицейском грузовике доставив на допрос в Гестапо. После этого «камуфлета» разочарованный И. А. оставил пределы Третьего Рейха, уехав в Швейцарию, откуда глядел на гитлеризм по всей вероятности все-таки уже некими «глазами евреев».

Писал в «Возрождении» Георгий Мейер, автор глубоких, своеобразных статей о Достоевском. Литературным критиком был Владислав Ходасевич. Острым и лютым фельетонистом был А. Ренников (Андрей Митрофанович Селитренников), старый сотрудник петербургского «Нового Времени». Помню, полемизируя с эсэрами М. В. Вишняком и С. М. Соловейчиком, Ренников писал: – «Вишняк в цвету, Соловейчик заливается». Писал в «Возрождении» талантливый былой «сатириконец» Валентин Горянский (Валентин Иванович Иванов), писал Илья Сургучев («Осенние скрипки» в МХТ’е), Иван Наживин, всех не перечислить, обрываю.

Надо сказать, что художественная литература (проза и поэзия) в обеих газетах была представлена превосходно: И. А. Бунин, Б. К. Зайцев, Д. С. Мережковский, А. И. Куприн, И. С. Шмелев, М. А. Алданов, А. В. Амфитеатров, Н. А. Тэффи, З. Н. Гиппиус, К. Бальмонт, И. В. Одоевцева, М. И. Цветаева и многие из молодых (уже эмигрантских) писателей».
kluven

«Знаменитую исполнительницу русских народных песен Н. В. Плевицкую

я слыхал многажды. И в России, и в Берлине, и в Париже не раз. Везде была по-народному великолепна. Особенно я любил в ее исполнении «Сумеркалось. Я сидела у ворот / А по улице-то конница идет...» Исполняла она эту песню, по-моему, лучше Шаляпина, который тоже ее пел в концертах.

В Париже Н. В. со своим мужем генералом Н. Скоблиным жили постоянно. Но не в городе, а под Парижем, в вилле, в Озуар ля Ферьер. Концерты Н. В. давала часто. Запомнился один – в пользу чего-то или кого-то, уж не помню – но помню только множество знатных эмигрантов сидели в первых рядах: Милюков, Маклаков, генералы РОВСа, Бунин, Зайцевы, Алданов (всех не упомню). Надежда Васильевна великолепно одета, высокая, статная, была, видимо, в ударе. Пела «как соловей» (так о ней сказал, кажется, Рахманинов). Зал «стонал» от аплодисментов и криков «бис». А закончила Н. В. концерт неким, так сказать, «эмигрантским гимном» (не знаю, кто писал слова и музыку):

(Р. В. Плетнев сообщил мне, что написал эту песню в начале XIX века, в Сибири, революционер Забайкальский. Так, песня не знает своей судьбы.)

Замело тебя снегом Россия,
Запуржило суровой пургой.
И одни только ветры степные
Панихиду поют над тобой!
И со страшным, трагическим подъемом:
Замело! Занесло! Запуржило!..

Гром самых искренних эмигрантских аплодисментов. «От души». Крики искренние – «Бис!», «Бис!». И кому тогда могло прийти в голову, что поет этот «гимн» погибающей России – не знаменитая белогвардейская генеральша-певица, а самая настоящая, грязная чекистская стукачка, «кооптированная
сотрудница ОГПУ», безжалостная участница предательства (и убийства!) генерала Кутепова и генерала Миллера, которая окончит свои дни – по суду – в каторжной тюрьме в Ренн и перед смертью покается во всей своей гнусности.

Как сейчас слышу ее патетические ноты, как какой-то неистовый, трагический крик:

«Замело!... Занесло!... Запуржило!...»
kluven

«Монпарнасская группа молодых русских поэтов,

названная тем же Поплавским – «парижская нота» – была разношерстна и по составу и по дарованиям. Кроме вопросов поэзии и литературы, толковалось о «проклятых вопросах», о Боге, о Маркионе, о судьбе человечества, о вечности и гробе и т. п.. Мне все эти РАЗГОВОРЧИКИ были совершенно чужды, я их не только не любил, но находил какой-то безвкусной кощунственной болтовней. Нормально, если человек думает о Боге, нормально, если человек пишет о Боге, нормально, если человек проповедует Бога. Но душевно-противно, когда на каком-то собрании люди РАЗГОВАРИВАЮТ о Боге.

«С кем же вы?! – кричал разнервничавшийся Мережковский на одном из таких собраний с этой монпарнасской молодежью (собрания эти у Мережковских назывались «Зеленая лампа») – с кем? С Христом или с Адамовичем?»
kluven

«Молодых русских поэтов и прозаиков

тогда в Париже было много. И все они (в противоположность Поплавскому) днем работали, кто окномоем в магазинах, кто телефонистом, кто на фабрике, кто таксистом, кто маляром, кто в автомобильном гараже. Счастливчиками считались те, у кого жены хорошо зарабатывали в «модных домах» (как портнихи или манекенши). О их мужьях по Монпарнасу даже ходило некое двустишие:

Жена работает в «кутюре»,
А он, мятежный, ищет бури!»
kluven

Над Черным морем, над белым Крымом

Летела слава России дымом.

Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель с севера.

Летели русские пули градом
Убили друга со мною рядом.

И ангел плакал над мертвым ангелом
Мы уходили за море с Врангелем.

(Вл. Смоленский)

* * *

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня
Я с кормы, всё время мимо,
В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою...
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо.
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

(Н. Туроверов)

* * *

Крылья? Обломаны крылья.
Боги? Они далеки.
На прошлое – полный бессилья
И нежности взмах руки.

Заклятье: живи, кто может,
Но знай, что никто не поможет,
Никто не сумеет помочь.

А если уж правда невмочь –
Есть мутная Сена и ночь.

* * *

Окно, рассвет… Едва видны, как тени,
Два стула, книги, полка на стене.
Проснулся ль я? Иль неземной сирени
Мне свежесть чудится еще во сне?

Иль это сквозь могильную разлуку,
Сквозь тускло-дымчатые облака,
Мне тень твоя протягивает руку
И улыбается издалека?

* * *

В сущности так немного
Мы просим себе у Бога:

Любовь и заброшенный дом,
Луну над старым прудом
И розовый куст у порога.

Чтоб розы цвели, цвели,
Чтоб пели в ночи соловьи,
Чтоб темные очи твои
Не подымались с земли…

Немного? Но просишь года,
А в Сене бежит вода
Зеленая, как всегда.

И слышится с неба ответ
Не ясный. Ни да, ни нет.

* * *

Нет в этой жизни тягостней минут,
Чем эта грань – не сон и не сознанье.
Ты уж не там, но ты еще не тут,
Еще не жизнь, уже существованье.

Но вот последний наступает миг,
Еще страшнее этих – пробужденье.
Лишь силой воли подавляешь крик,
Который раз дозволен: при рожденьи.

Пора вставать и позабыть о снах,
Пора понять, что это будет вечно.
Но детский страх и наши боль и страх
Одно и то же, в сущности, конечно.

* * *

Всегда платить за всё. За всё платить сполна.
И в этот раз я заплачу, конечно,
За то, что шелестит для нас сейчас волна,
И берег далёко, и Путь сияет Млечный.
Душа в который раз как будто на весах:
Удастся или нет сравнять ей чашу с чашей?
Опомнись и пойми! Ведь о таких часах
Мечтали в детстве мы и в молодости нашей.
Чтоб так плечом к плечу, о борт облокотясь,
Неведомо зачем плыть в море ночью южной,
И чтоб на корабле все спали, кроме нас,
И мы могли молчать, и было лгать не нужно…
Облокотясь о борт, всю ночь, плечом к плечу,
Под блеск огромных звёзд и слабый шелест моря…
А долг я заплачу.. Я ведь всегда плачу.
Не споря ни о чём… Любой ценой… Не споря.

* * *

У нас не спросят: вы грешили?
Нас спросят лишь: любили ль вы?
Не поднимая головы,
Мы скажем горько: – да, увы!
Любили... как еще любили!..

(А. Штейгер)
kluven

«Помню, какую злорадно-подлую статью о «Горгуловщине»

напечатал в «Известиях» пресловутый Илья Эренбург, утверждая, что вся русская эмиграция это и есть «горгуловщина». В прочем, в «Известиях» же Эренбург напечатал роскошную статью о Сталине – «Наш рулевой». В это время Эренбург ВСЕ УЖЕ МОГ. Даже мог выйти из членов «Антифашистского еврейского комитета» за некоторое время до ареста и расстрела его членов».
kluven

«Через четыре дня после казни Горгулова его престарелые мать и тётя,

всё ещё проживавшие в станице Лабинской, были арестованы «за колоски» — хищение колхозного имущества, согласно принятому всего за месяц до того знаменитому «закону от седьмого-восьмого». Дальнейшая судьба их в точности неизвестна: по закону «о колосках» они также могли быть казнены, впрочем, московские газеты намекали на более мягкий исход, но по слухам, попавшим в декабре через Варшаву в журнал «Тайм», дело всё же кончилось для матери Горгулова расстрелом».
kluven

«Феликс Дзержинский родился в 1877 году в родовом именьи «Дзержиново»

Ошмянского уезда, Виленской губернии. Семья Дзержинских — большая: три сестры, четыре брата. Но богатства у Дзержинских не было, ибо знатные пращуры просорили все, и к рождению Феликса осталась усадьба да 92 десятины пахотной земли.

Не с мужественным и спокойным отцом имел сходство обожаемый в семье, почти эпилептически- нервный сын Феликс. Он был разительно схож с матерью, Еленой Янушевской, женщиной редкой красоты. Та же тонкость аристократических черт лица, те же прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, по углам чуть опущенный презрительным искривлением*

Юношеские портреты будущего председателя ВЧК чрезвычайно схожи с портретом юного Рафаэля: Дзержинский был хрупок, женственен и строен, «как тополь киевских высот».

Но уже с детства этот нежный малокровный дворянский ребенок отличался необузданной вспыльчивостью, капризами воли и бурным темпераментом. Живой как ртуть, он был баловнем матери и дома назывался не иначе, как «феникс семьи».

Дзержинский воспитывался в строгом католицизме. Впечатлительный, нервный и страстный Феликс и тут был на «крайней левой»: «До 16 лет я был фанатически-религиоэен», писал о себе Дзержинский л же будучи чекистом, и сам вспоминал из своей юности чрезвычайно интересный эпизод.

«— Как же ты представляешь себе Бога?» — спросил однажды Феликса старший брат, студент Казимир.

«— Бога? Бог — в сердце!» — указал Феликс на грудь. — «Да, в сердце!» страстно заговорил он, — а если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб! Без Бога я жить не могу...»

Странно было бы тогда предположить, что этот религиозный юноша-католик через 20 лет станет знаменитым чекистом. Но весьма вероятно, что история католической церкви, история инквизиции могли пробороздить душу экзальтированного щеголеватого шляхтича. Во всяком случае, насколько фанатичен в своей религиозности был будущий глава террора, говорит еще интересный штрих из юности Дзержинского.

Когда шестнадцатилетний Феликс стал готовиться к карьере католического священника, в религиозной семье Дзержинских это посвящение Феликса Богу должно бы, казалось, быть встречено только одобрением. Но с желанием Феликса случилось обратное. Мать и близкий семье ксендз всеми силами воспротивились посвящению Феликса Дзержинского религии.

Оказывается, Феликс был не только религиозен, но фанатически-повелителен и нетерпим. Даже в родной семье на почве фанатизма у Дзержинского вспыхивали недоразумения. Он не только исступленно молился, нет, он заставлял молиться всех сестер и братьев. Что-то надломленное чувствовалось уже в этом отроке, чуждом неподдельной жизнерадостности. Из светло-зеленых глаз нежного юноши глядел узкий фанатик. И не фанатик-созерцатель, а фанатик действия, фанатик насилия.

Мать и духовник-ксендз отговорили будущего главу коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У «рафаэлевски» красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал сам: «Я вдруг понял, что Бога нет!».

Многие знают, какую иногда драму несет с собой этот юношеский перелом. Со всей присущей страстностью воспринял его и Дзержинский. Но бурность Феликса иная. Дзержинский не углубленно-жившая в себе натура. Нет. Как у всякого фанатика, душевный строй Дзержинского был необычайно узок, и воля направлялась не вглубь, а на окружающее. О своем переломе он так и пишет: «Я целый год носился с тем, что Бога нет, и всем это горячо доковывал».

Вот именно на доказательства всем, на агитацию всех, на подчинение всех расходовал себя этот отягченный голубой кровью древнего род фанатический юноша. И разрушение всего, что не есть то, во что верует Феликс Дзержинский, было всегда его единственной страстью.

Именно поэтому, разуверившийся в Боге, Дзержинский не сдержал обещания «пустить себе пулю в лоб». Он не знал себя, когда говорил. Такие Дзержинские не кончают самоубийством. Нет, они скорее убивают других. И юноша Дзержинский после фанатического исповедания католицизма и увлечения житием католических святых, внезапно «убив Бога», сошелся с кружком гимназистов Альфонса Моравского и, прочтя брошюру «Эрфуртская программа», по собственному признанию, — «во мгновение ока стал ея адептом».

Бог католицизма в душе Дзержинского сменился «Богом Эрфуртской программы». И опять везде, среди братьев и сестер, товарищей, родных, знакомых Феликс Дзержинский стал страстно проповедывать свои новые революционные взгляды, принципы атеизма и положения марксизма.

Болезненность, страстность, вывихнутая ограниченность души без широкого восприятия жизни сделали из религиозного католика Дзержинского столь же религиозного революционера-атеиста. Семнадцати лет выйдя из гимназии, он бросил всякое ученье и отдался целиком делу проповеди «Бога Коммунистического Манифеста».

Как всякий фанатик, в своем агитаторстве Дзержинский, не замечая того, подчас доходил до комизма. Так, приехав в гости к своему дяде в именье «Мейшгалы», щеголеватый шляхтич с лицом Рафаэля занялся исключительно тем, что агитировал дядину челядь, пытаясь, хоть и безуспешно, увести конюхов и кучеров к «Богу Эрфуртской программы».

Высокий, светлый, тонкий, с горящими глазами, с часто появляющейся в углах рта, не допускающей возражений саркастической усмешкой, с аскетическим лицом, обличающим сильную волю, с пронзительно резким, болезненно-вибрирующим голосом юноша Дзержинский уже тогда не видел ничего, кроме «проповеди революции».

«В нем чувствовался фанатик, — вспоминает его сверстник-большевик, — настоящий фанатик революции. Когда его чем-нибудь задевали вызывали его гнев или возбуждение, его глаза загорались стальным блеском, раздувались ноздри, и чувствовалось, что это настоящий львенок, из которого вырастет большой лев революции».

«Лев революции» — это часто встречающееся в коммунистической литературе именование Дзержинского мне кажется неслучайным и характерным. В католической литературе времен инквизиции вы найдете то же определение великого инквизитора Торквемады — «лев религии».

И вот когда большевистская революция разлилась по стране огнем и кровью, сорокалетний Дзержинский, человек больной, вывихнутой души и фанатической эатемненности сознания, растерявший уже многое из человеческих чувств, пришел к пределу политического изуверства — к посту коммунистического Торквемады.

* * *

Но в семье Дзержинских дети воспитывались не только в горячо-взятом католицизме. Культивировался еще и пафос национальной польской борьбы против поработительницы Польши — России. Как множество детей интеллигентных семей, и Феликс Дзержинский пил ядовитый напиток воспоминаний о зверствах Муравьева-Вешателя, о подавлении польских восстаний. Злопамятное ожесточение накоплялось в нем.

Надо быть справедливым: действительность не отказывала полякам в материале для ненависти к русскому правительству. Но легковоспламеняющийся будущий палач русского народа, фанатический Феликс Дзержинский, о котором сверстники-поляки говорили. что в юности он всегда напоминал им «какого-то героя из романов Сенкевича», и тут перебросил свою страстную ненависть через предел: с русского правительства на Россию и русских.

В 1922 году, когда Дзержинский был ѵже главой всероссийской чеки, он написал жуткие слова об этих своих юношеских чувствах к русским. Феликс Дзержинский писал: «Еще мальчиком я мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей».

Можно быть уверенным, что та детская «шапка-невидимка» тоже определила кое-что в роли октябрьского Фукье-Тенвиля. Зовы и впечатления детства сильны. Они были сильны и в Дзержинском. Об этом говорит хотя бы факт страстного заступничества уже с ног до головы облитого кровью главы ВЧК Дзержинского за попавших в 1920 году в руки к чекистам католических священнослужителей. Одни чекисты настаивали на их расстреле. Но Дзержинский что было сил защищал их. Дело дошло до совнаркома. Тут русские большевики не без кровавой иронии кричали Дзержинскому: «Почему же ксендзам такая скидка?! Ведь вы ж без счету расстреливаете православных попов?!»

И все ж, с необычайной горячностью борясь за жизни католических священников, Дзержинский отстоял их. Кто знает, может быть, именно потому, что в юности с большим трудом отговорила мать своего любимца-Феликса стать священнослужителем католической церкви.

А «шапка-невидимка» одевалась Дзержинским, вероятно, тогда, когда он, например, 25 сентября 1919 года, «бледный как полотно», с трясущимися руками и прерывающимся голосом приехал на автомобиле в тюрьму Московской чеки и отдал приказ по всем тюрьмам и местам заключения Москвы расстреливать людей «прямо по спискам».

В один этот день на немедленную смерть в одной только Москве он послал многие сотни людей. Помимо всех своих «вин», расстрелянные были ведь и москалями, попавшими в руки не только к неистовому коммунисту, но, может быть, и к надевшему «шапку-невидимку» нежному мальчику Феликсу.

* * *

Сплотившиеся вокруг Ленина октябрьские демагоги, авантюристы, спекулянты, всесветные шпионы, шахер-махеры с подмоченной биографией, преступники и душевно-больные довольно быстро распределяли государственные портфели, размещаясь в хоромах Кремля и в национализированных аристократических особняках. Инженер-купец Красин рвал промышленность; жуиры и ерники, как Луначарский, занялись театром, балетом, актрисами; Зиновьев и Троцкий напролом полезли к властной карьере; не вполне уравновешенного Чичерина успокоили ролью дипломата; Крестинского — финансами; Сталина — армией; а скелету с хитрым подмигиванием глаз, поместившемуся за ширмой на Лубянке, Дзержинскому, в этом хаосе октября отдали самое ценное: жизни.

Дзержинского не приходилось уговаривать взять на себя ответственность за кровь всероссийского террора. Его ближайший помощник, чекист Лацис свидетельствует: «Феликс Эдмундович сам напросился на работу по ВЧК».

(Р. Гуль, "Дзержинский (начало террора)")
kluven

«Апогеем красного террора была зима 1920 года,

когда Москва замерзала без дров, квартиры отапливались чем попало, мебелью, библиотеками; голодные люди жили в шубах, не раздеваясь, и мороженая картошка казалась населению столицы верхом человеческого счастья.

В ночи зимы этого года, в жуткой их темноте колеблящимся светом ночь-напролет маячили грандиозные электрические фонари на Большой Лубянке. Сюда к Дзержинскому в квартал ЧК без устали свозили «врагов» революции. Здесь в мерзлых окровавленных подвалах в эту зиму от количества казней сошел с ума главный палач Чеки, латыш Мага, расстреляв собственноручно больше тысячи человек.

И в эту же зиму из туманов Лондона в Москву приехала скульптор лэди Шеридан. Снобистическая лэди хотела лепить головы вождей октябрьской революции, и среди прочих голов лэди, конечно, интересовала голова «ужаса буржуазии», Феликса Дзержинского.

Вождь террора Дзержинский на Лубянке проводил дни и ночи. Работать спокойно было не в его характере, да и не такова была эта кровавая работа. Дзержинский работал по ночам. Палачи — тоже. Ночью вся Лубянка жйла бурной взволнованной жизнью. «Я себя никогда не щадил и не щажу», говорил о себе сорокалетний Дзержинский.

Collapse )
kluven

Дзержинский

в первом классе гимназии был второгодником, затем учился с двойки на тройку.
Гимназию не окончил.

* * *

«С 1887 года по 1895 год учился в гимназии [...] Из документов следует, что он два года учился в первом классе, а восьмой не окончил, получив на руки свидетельство, сообщающее: «Дзержинский Феликс, имевший от роду 18 лет, вероисповедания католического, при удовлетворительном внимании и удовлетворительном же прилежании показал следующие успехи в науках», а именно: закон Божий — «хорошо», логика, латинский язык, алгебра, геометрия, математическая география, физика, история, французский — «удовлетворительно», а русский и греческий языки — «неудовлетворительно».

«Объединение [Л. и Д.] произошло в 1906 году на Стокгольмском съезде, где Ленин впервые встретился с Дзержинским. Малообразованного, недалекого, не питавшегося ничем, кроме брошюрок, Дзержинского Ленин, конечно, превосходил и умом, и образованием на две головы. Но Дзержинский и не претендовал на роль коренника объединенной партии. Зато Ленин сразу понял, что этот фанатический поляк — замечательная пристяжная в той тройке, в которую Ленин впрягся коренником и которая разомчит всю Россию. И Ленин «обласкал», приблизил к себе этого «инфернального молодого человека», понимая, что именно такие нужны для его ленинского дела».
kluven

«В варшавском революционном подпольи Дзержинский

только четыре месяца проходил на свободе. Эти месяцы прошли в его яростной борьбе с польской социалистической партией, захватившей да это время влияние на рабочих.

«— Метод нашей борьбы должен быть прост», — говорил двадцатитрехлетний Дзержинский, — «мы должны вступать к пспеэсовцам, проникать в их среду и, ведя до поры до времени осторожную, но непреклонную борьбу, разлагать их изнутри».

За четыре месяца этой работы Дзержинский провел-таки свой план. Оторвав от ППС некоторую часть рабочих, он встал во главе сколоченной нм партии «Социал-демократы Польши и Литвы».
kluven

«Дзержинский — организатор ВЧК,

сросшийся с ЧК, которая стала его воплощением», — пишет его заместитель в ВЧК Менжинский, — «Воспитанный не только на польской, но и на русской литературе, он стал несравненным психологом и использовал это для разгрома русской контр-революционной интеллигенции».

* * *

Это верное замечание. Б-ки вели гражданскую войну не против буржуазии, а против русской интеллигенции, русского крестьянства и выходцев из него (как то, унтер-офицеров русской армии).
kluven

Есть у нас подозрение, что ты, мил человек, стукачок-с


«В самый разгар мировой войны будущий вождь красного террора прибыл в Орловский централ. В статейном списке, Дзержинского, каторжанина за № 22, в графе «следует ли в оковах» значилось: «в ножных кандалах», и в графе «требует ли особо-бдительного надзора» значилось: «требует».

Но на каторге, в этом суровом централе, с будущим вождем террора произошла какая-то странность. Сидевший здесь уже под коммунистическим замком социалист Григорий Аронсон в своих интересных воспоминаниях пишет: «Здесь отбывал каторгу сам Дзержинский, о котором поговаривали, будто он подлаживался к начальству и не особенно высоко держал знамя».

Что-ж, десятилетняя тюрьма не тетка, каторга не шутка, не такие революционеры ломались в тюрьмах. Николай l-й Петропавловской крепостью сломал такого силача, как Михаил Бакунин. Александр II-ой Шлиссельбургом сломал фанатичнейшего Михаила Бейдемана. В тюрьме у Зубатова однажды дрогнул Гершуни. А более мелкие сламывались сотнями. И вполне возможно, что теперь уже сопричисленный к лику святых коммунистической церкви Дзержинский в канун революции также дрогнул в Орловском централе.

Пребывание знаменитого чекиста в этой царской тюрьме темно и двусмысленно. Несмотря на тяжкий каторжный режим, Дзержинский сам писал оттуда на волю, чго живет в «сухой камере» и «лично я имею все, что здесь можно иметь». И уж совсем таинственную окраску получает факт, когда по докладу начальника тюрьмы Саата многократному преступнику, каторжанину Дзержинскому за «одобрительное поведение» сократили срок наказания. А если добавить, что тот же самый Саат с момента октябрьского переворота остался на службе у Дзержинского в той же должности начальника Орловского централа, служа верой и правдой своему старому знакомому, то дружба Саата и Дзержинского приобретает исключительно пикантный колорит.

В начале 1916 года Дзержинский уже отбыл сокращенный срок наказания, но Варшавский суд по новому делу приговорил его еще к шести годам каторжных работ, и Дзержинского перевели из Орла в Москву, в Бутырки, поместив в одиночку внутренней тюрьмы, прозванной «Сахалином».
kluven

«Наутро я поехал повидать Красина в его бюро.


— Зачем нелегкая принесла тебя сюда? — таким вопросом, вместо дружеского приветствия, встретил он мое появление в его кабинете.

И много грустного и тяжелого узнал я от него.

— Ты спрашиваешь, что это такое? Это, милый мой, ставка на немедленный социализм, то есть утопия, доведенная до геркулесовых столбов глупости! Нет, ты подумай только, они все с ума сошли с Лениным вместе! Забыто все, что проповедовали социал-демократы, забыты законы естественной эволюции, забыты все наши нападки и предостережения от попыток творить социалистические эксперименты в современных условиях, наши указания об опасности их для народа, все, все забыто! Людьми овладело форменное безумие: ломают все, все реквизируют, а товары гниют, промышленность останавливается, на заводах царят комитеты из невежественных рабочих, которые, ничего не понимая, решают все технические, экономические и черт знает какие вопросы!

На моих заводах тоже комитеты из рабочих. И вот, изволишь ли видеть, они не разрешают пускать в ход некоторые машины... «Не надо, ладно и без них!» А Ленин... да, впрочем, ты увидишь его: он стал совсем невменяем, это один сплошной бред! И это ставка не только на социализм в России, нет, но и на мировую революцию под тем же углом социализма! Ну, остальные, которые около него, ходят перед ним на задних лапках, слова поперек не смеют сказать, и, в сущности, мы дожили до самого форменного самодержавия...

Следующее мое свидание было с Лениным и другими моими старыми товарищами (как Елизаров, Луначарский, Шлихтер и др.) в Смольном институте, месте, где тогда происходили заседания Совета Народных Комиссаров.

Беседа с Лениным произвела на меня самое удручающее впечатление. Это был сплошной максималистский бред.

Collapse )
kluven

Антропологический материал большевизма


М. Горький, из статьи "В.И. Ленин" (первая редакция, по изданиям с 1924 и до 1930 г.):

«Мне отвратительно памятен такой факт: в 19 году, в Петербурге, был съезд «деревенской бедноты». Из северных губерний России явилось несколько тысяч крестьян [С.О.: "бедняков", т.е. лодырей и пропойц], и сотни их были помещены в Зимнем дворце Романовых. Когда съезд кончился и эти люди уехали, то оказалось, что они не только все ванны дворца, но и огромнее количество ценнейших севрских, саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных горшков. Это было сделано не по силе нужды, - уборные дворца оказались в порядке, водопровод действовал. Нет, это хулиганство было выражением желания испортить, опорочить красивые вещи. За время двух революций и войны я сотни раз наблюдал это тёмное, мстительное стремление людей ломать, искажать, осмеивать, порочить прекрасное».

* * *

Ю. Анненков:

«В 1918 году, после бегства красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу, чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча, и ещё не стерлись пометки углём: 2 арш. 2 верш., 2 арш. 5 верш., 2 арш. 10 верш. Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулемётчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш, в высоту.

Вырванная с мясом из потолка висячая лампа была втоптана в кучу испражнений. Возле лампы - записка: "Спасибо тебе за лампу буржуй, хорошо нам светила". Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда - кастрюли, сковородки, чайники - доверху заполнены испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду: во всех этажах, на полу, на лестницах, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот ещё записка:

"Понюхай нашава гавна ладно ваняит".

На третьем этаже - единственная уцелевшая комната. На двери записка:
"Тов. Камандир".

На столе - ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в неё ложкой».

* * *

Георий Соломон (Исцекий):

«Дня через три-четыре после приезда в Москву я переехал во Второй дом советов, как была перекрещена реквизированная гостиница «Метрополь». Гостиница эта, когда-то блестящая и роскошная, была новыми жильцами обращена в какой-то постоялый двор, запущенный и грязный.

В «Метрополе» так же, как и в других первоклассных отелях, по распоряжению советского правительства, могли жить только ответственные работники, по должности не ниже членов коллегии, с семьями, и высококвалифицированные партийные работники. Но, разумеется, это было только «писаное» право, а на самом деле отель был заполнен разными лицами, ни в каких учреждениях не состоящими. Сильные советского мира устраивали своих любовниц («содкомы» — содержанки комиссаров), друзей и приятелей. Так, например, Склянский, известный заместитель Троцкого, занимал для трех своих семей в разных этажах «Метрополя» три роскошных апартамента. Другие следовали его примеру, и все лучшие помещения были заняты разной беспартийной публикой, всевозможными возлюбленными, родственниками, друзьями и приятелями. В этих помещениях шли оргии и пиры...

Как я выше указал, «Метрополь» был запущен и в нем царила грязь. Я не говорю, конечно, о помещениях, занятых сановниками, их возлюбленными и пр.— там было чисто и нарядно убрано. Но в стенах «Метрополя» ютились массы среднего партийного люда: разные рабочие, состоявшие на ответственных должностях, с семьями, в большинстве случаев люди малокультурные, имевшие самое элементарное представление о чистоплотности. И потому нет ничего удивительного в том, что «Метрополь» был полон клопов и даже вшей... Мне нередко приходилось видеть, как женщины, ленясь идти в уборные со своими детьми, держали их прямо над роскошным ковром, устилавшим коридоры, для отправления их естественных нужд, тут же вытирали их и бросали грязные бумажки на тот же ковер... Мужчины, не стесняясь, проходя по коридору, плевали и швыряли горящие еще окурки тоже на ковры. Я не выдержал однажды и обратился к одному молодому человеку (в кожаной куртке), бросившему горящую папиросу:

— Как вам не стыдно, товарищ, ведь вы портите ковры...

— Ладно, проходи знай, не твое дело, — ответил он, не останавливаясь и демонстративно плюя на ковер.

Особенно грязно было в уборных. Все было испорчено, выворочено из хулиганства, как и в ванных (их нагревали раз в неделю, по субботам), куда пускали за особую плату.

.....

В «Метрополе» существовала и прислуга, которая сперва еще кое-как исполняла свои обязанности. Но вскоре «великий» Зленченко, которому не давали покоя «лавры Мильтиады», издал от имени бюро ячейки особую «декларацию» освобождения прислуги от исполнения «унижающих человеческое достоинство» обязанностей. Таковыми считалась уборка умывальников и проч. посуды. И в скором времени наша прислуга, расширительно толкуя эту «декларацию», совсем перестала убирать комнаты, и при некультурности их обитателей всюду воцарилась грязь и страшная вонь...

Не могу не привести разговора, который у меня был со стариком-полотером, оставшимся верным старым «буржуазным» привычкам. Он в положенное время аккуратно приходил (полы из экономии не натирались) производить генеральную чистку, хотя, относясь презрительно к массе новых аборигенов некогда блестящего «Метрополя», он к ним не заходил, и те окончательно гибли — да простит мне читатель это выражение — в собственном навозе. Ко мне старик относился с приязнью. И вот, как-то убирая у меня (я жил тогда в помещении Красина, уехавшего в Лондон), он, по обыкновению, разговорился со мной.

— А что, Егорий Александрович, дозвольте спросить, вы из каких будете? не из дворян?

— Да, Михаил Иванович, из дворян...

— Так-с... ну, а Леонид Борисович, он тоже из благородных?

— Он сын исправника...

— А, ну, значит, тоже из господ — оно и видно, по поведению видно, не то что вся эта шентрапа «товарищи», — с каким-то омерзением махнул рукой старик. — Э-эх, Егорий Александрович, конечно, слов нет... слобода всем нужна, что и говорить, но только ее понимать надо, слободу-то, что она есть... Вон теперь все кричат «долой буржуев!». Нет, ты стой-погоди, брат, пускай «буржуй», но ты посмотри в корень, какой он такой человек есть, буржуй-то, али капиталист?.. Вот что... Гляди, он и образован и поведением бьет тебя, — вежливость и все такое, прямо, сделайте ваше одолжение, все по-хорошему. А нынче-то что... Ладно, прежнего буржуя убрали, загнали в свинячий угол. Ладно, ну а что же сами-то товарищи? Кто они?.. Он остановился со щеткой в руках и, выразительно и хитро подмигивая мне глазом, на мгновение замолчал, как бы ожидая от меня ответа.

— А я вот прямо, как перед истинным Богом скажу тебе, Егорий Александрович, буржуя-то они упразднили, а сами на его место... Верно тебе говорю, Егорий Александрович, теперь они буржуи... Только где им?.. Ты посмотри на него, братец ты мой, что ты... нечто можно его сверстать с прежним-то буржуем!.. Да нипочем, — тот-то был и аккуратный и образованный, знал и понимал, что и к чему, одним словом, был настоящий господин... Ну, конечно, что говорить, соблюдал свой антирес, слов нет... А нонешний-то, «товарищ буржуй»-то, что он есть?.. Да ты, парень, глядь-погляди на него!, в самый пуп, в самое нутро его погляди!.. Да ведь от него на три версты нужником разит, не продохнешь, не отплюешься, не отчихаешься... Ну, а насчет своего антиресу, так ведь он, брат, прежнему-то сто очков вперед даст!.. Руки загребущи, глаза завидущи и... прямо за глотку хватает и рвет, зубами рвет!.. И чавкает, тьфу ты мерзость какая!.. А сам-то орет: «Пролетарии всех стран!..» да «Долой буржуев!»... и грабит, и копит, и ты знай не замай его, потому его сила...

— Это я вам, Егорий Александрович, от всей души говорю, и не боюсь я их, в глаза им это говорю — сердятся, а мне что... плевать мне на них, пусть знают, как я их считаю, вот тебе и весь сказ... Вчера вот один из них, как я его старым делом стал вычитывать, и говорит мне: «Смотри, мол, старик, за эти вот самые слова тебя и в Чеку можно представить, потому как ты есть контрреволюционер!»... Ах, ты поди ты, Бог твою бабушку любил!.. Обложил я его что ни есть последними словами: отстань, мол, слякоть, рвань поросячья... иди доноси!..

На эту тему старик часто и долго беседовал со мной. И надо отметить, что в таком же духе по всей Москве шли почти нескрываемые разговоры, из которых была ясна та жгучая, но, как я выше отметил, бессильная ненависть к новым порядкам, новым правителям...»
kluven

«Однажды Зленченко прибежал ко мне

и, смакуя заранее «сенсационное» дело (он, этот праздношатающийся бездельник и пустопляс, со вкусом вникал в эти «дела», плавая в них, как рыба в воде), заявил мне:

— Ах, товарищ Соломон, хорошо, что я застал вас... сегодня предстоит сенсационное дело... Жена высококвалифицированного товарища... известного... стоящего на высоком посту, товарища Овсеенко-Антонова, требует суда... Возмутительная история... Товарищ X. на кухне похитила у нее, имейте в виду, при свидетелях, целую кастрюлю молока, вскипяченного для своих детей...

И было разбирательство, тянувшееся всю ночь...»