September 14th, 2021

kluven

«В наших местах в предвоенные годы в большинстве колхозов

четвероногих друзей почти не оставалось. В несколько голодных зим они или передохли, или сами колхозники их съели.

У нас, в предгорьях Урала, с самою начала коллективизации цвет «хлеба» менялся в зависимости от времени года. Осенью от примеси размолотых дубовых желудей «хлеб» был фиолетовым. Зимою его цвет зависел от количества картофеля и других овощей, в него добавляемых. А весною выпекался богатый «витаминами» конского щавеля зеленый хлеб.

Справедливости ради следует заметить, что наконец (о, торжество революции!) в деревне наступило равенство. Разного цвета хлеб должны были есть все колхозники. Если же кто и ухитрялся достать больше других зерна и на сделанной самим мельничке намолоть к празднику немного муки — чистый хлеб нужно было есть скрыто от чужих глаз. Тайну труднее было хранить тем, кто имел семью. Детвора — народ откровенный. Проболтаются своим приятелям, подругам и тогда...

Одно лето в нашей деревне смертность от голода была настолько высокой, что власти забеспокоились. Приезжала комиссия с «органами», конечно. Первым делом произвели тщательный обыск по всей деревне. Три дня искали, а потом нашли у одною колхозника в пчелином улье пуд пшеницы. Его осудили на десять лет!.. А то как же?.. Это «из—за него» колхозники голодали. Это он должен был совершить чудо, накормив своих односельчан хлебом, приготовленным из пуда пшеницы, да так, чтобы собранных остатков хватило до конца колхозной системы.

Никогда, даже в средневековье, даже во время монгольского ига, еще не было подобного издевательства над народом.
Даже за сбор колосьев на убранном поле (а не за стрижку, Боже упаси!) люди получали по два года лагерей.
За взятие небольшого количества намолоченного зерна — десять лет.

Ежегодно колхозник обязан был сдавать государству шестьдесят шесть килограммов мяса, определенное количество литров молока, яиц, овечьей шерсти, независимо от того, имел ли он животных и птицу или нет.

В древнем Египте плененным евреям фараон приказал петь во время работы, на что старший из племени смело ответил:
— Работать будем, петь не будем.
Сталинские фараоны более дикими методами заставили голодных колхозников работать и петь, прославляя «любимую» партию и её «вождя».
Как будто огромный круг в развитии человеческого общества, начинавший с гомо-сапиенс, замыкался им же.

Выползшее из недр земли на арену власти красное чудовище не имело ничего человеческого.

Неудивительно, что люди ждали избавления. Они его видели только в ВОЙНЕ. Её ждали миллионы заключенных, замученные беспросветной кабалой колхозники, чудом выжившие кое-кто из раскулаченных. Ждали её многие и в городах. О войне говорили в семье в отсутствие детей, воспитанных в школах на примере Павлика Морозова, в узком кругу друзей. И если кто-нибудь замечал в раздумье, что противник может захватить страну, — ему дружно отвечали:
— Все равно!.. Хуже не будет!

Но война пришла не такой, как представляли её люди в своих мечтах».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«Весною сорок второго года наш полк,

высадился из эшелонов на станции Бабарыхино, километрах в ста от фронта. Мы шли, главным образом, ночами, к отведенному для нас участку по территории на стыке двух областей. Более десятка деревень, однообразно бедных, с запущенными дворами лежало на нашем пути. В кирпичных, нештукатуренных домах было грязно, убогость во всем бросалась в глаза.

В тех деревнях, которые зимою были заняты немцами, даже если они были и не сильно разрушенными, население (в основном — пожилые женщины и старики) отличалось особой замкнутостью. О немцах люди говорить избегали или лепетали что-то невнятное, а тоска и отчаяние в глазах женщин при этом становились еще сильнее.

Иногда какая-нибудь женщина доверительно, но с долей злорадства указывала на дом, как на жилище прокаженных.

— А вот они… уехали, — сообщала она вполголоса.

— Куда? — спрашивали её. — Эвакуировались, значит?.. На восток?

— Да нет же!.. Не-ет! — обводила она взглядом бойцов, удивляясь их недогадливости.

— Ушли-и… с немцами! — добавляла она еще тише.

Умудренные опытом старые люди от разговоров уклонялись. А если какой-нибудь молоденький красноармеец хвастался (Видишь, дед, какая силища прет?.. Мы ему, немцу, всыпем жару!), — дед скептически усмехался или бормотал: «Помогай вам Бог», — и переводил разговор на тему о погоде».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«Мне было лет десять, когда мартовским,

по-весеннему теплым днем мы с отцом по дороге, ведущей на станцию, проезжали хутор Ивановку. Я и раньше здесь бывал. Мне запомнился этот хутор выбеленными известью домами, видными летом издалека, палисадниками с черемухой, рябиной и цветами. А некоторые жители имели даже — в защищенном от ветра месте — яблоневые сады. Люди здесь жили на редкость добрые, приветливые. Сколько усталых путников в метель пережидали здесь непогоду, окруженные заботой гостеприимного хозяина!

На этот раз хутор выглядел безлюдным. Словно чума прошла. Во многих дворах — ворота настежь, а кое-где выломаны и валяются в стороне. И окна: где — выломаны с рамой. Два дома на выезде наполовину сгорели. Тропинок к домам уже не было видно. Прошедший недавно буран засыпал их.

— Пожар здесь был? — спросил я.

Отец ничего не ответил. Он только снял шапку и перекрестился.

Заслышав конский топот и скрип саней, из одного двора появилась худая рыжая собака. Некоторое время она шла, покачиваясь на хилых ногах, за нами, но на околице уселась и протяжно завыла.

А произошло здесь вот что. Хутор Ивановка, что в двух километрах от станции Дубиновка, Оренбургской железной дороги насчитывал дворов тридцать. Не особенно богатых, ни особенно бедных (Они все принадлежали к какой-то секте). Но разве мог быть хотя бы небольшой хуторок без «кулаков»? Кулаками оказались две семьи, у которых дома (выглядели) немного лучше других.

Отправив «кулаков» в места, «где Макар телят не пас», власти приступили ко второму действию. В назначенный день из соседней деревни, где находился сельсовет, в хутор прибыли председатель с уполномоченным. В доме одного из раскулаченных поставили скамейки. Уполномоченный извлек из объемистого портфеля кусок красной материи и ею накрыл стол. Все было, как положено в таких случаях. Нашлись даже графин со стаканом для докладчика. Только вот хуторяне что-то не спешили на собрание, хотя заранее все были оповещены. Прождав полдня, уполномоченный аккуратно свернул кумачовую скатерть, уложил её в портфель, и оба они уехали.
Через несколько дней в хуторе появилась агитбригада. Но и она не смогла ничего добиться. Во дворах агитаторов встречал собачий лай. Ворота в большинстве домов оказались запертыми. Правда, к одному старику, по оплошности не закрывшему калитку, два комсомольца проникли было в дом и сходу, наперебой начали расхваливать «райскую жизнь» при колхозах, так тот достал Библию и, перебивая агитаторов, стал читать вслух первый псалом Давида: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»…

Так и убралась бригада ни с чем.

С неделю никто из начальства на хуторе не появлялся. Уже думали ивановцы, что прошло мимо них то лихо. А после статьи «мудрого вождя» в газете люди еще больше воспрянули духом. Радовались даже.

А радость-то их была преждевременной: в области уже решилась их судьба… И мартовской ночью нагрянуло сонмище комсомольцев, разного рода активистов, милиции и ГПУ.

Хутор оцепили. Выставленные на дорогах посты не пропускали никого ни со станции, ни с другой стороны. Первым делом перестреляли собак. Потом принялись за людей.

Операция проходила по заранее выработанному плану. Руководил ею начальник районного ГПУ. Запертые ворота или выламывались заранее приготовленными шкворнями, или кто-нибудь из молодых перелезал через плетень и открывал их изнутри. В домах выламывали двери. Если они не поддавались, штурмующие группы устремлялись к окнам.

Треск ломающегося дерева, вопли перепуганных людей, плач детей… Все смешалось в какую-то адскую какофонию (Нечто подобное в свое время люди, наверное, испытывали в последний день Помпеи). Забирали всех подчистую, не давая времени даже как следует одеться. Выталкивали в зимнюю стужу, бросали навалом в сани, запряженные награбленными лошадьми, и отправляли на станцию. Со скотом было приказано подождать до утра. Его решили пока не беспокоить.

Пустели дом за домом, дом за домом.

Но в усадьбе кузнеца произошла небольшая заминка. Ретивый активист из райцентра уже выломал было ставню и замахнулся топором крушить двойные оконные рамы, когда из темной внутренности дома грохнул выстрел. Активист завыл от боли, упал и забился на снегу в предсмертных судорогах. К месту происшествия поспешили милиция и гэпэушники. Дом окружили. Началась перестрелка. К ружейному грохоту прибавился рев перепуганного скота. Еще одного комсомольца уложил кузнец. Но развязка уже приближалась… Слишком неравные были силы… Два милиционера подобрались к дому с задней стороны и подожгли соломенную крышу. И потому, что последние дни солнце уже пригревало по-весеннему и снег крыше растаял, дом вскоре запылал, точно огромный факел. Когда начали рушиться стропила, внутри один за другим глухо раздались еще два выстрела и все смолкло. В предрассветной тишине слышали только потрескивание горящего дерева да мычание коров и овец по всему хутору.

Утром под обгоревшими досками обрушившегося потолка милиционеры нашли трупы кузнеца и его жены. Озлобленный начальник ГПУ, отбросив обломок доски с яростью ударил каблуком сапога еще и еще раз в лицо уже ко всему равнодушного, окоченевшего покойника…

Почти всех жителей отправили в райцентр или в Оренбург. Некоторых мужчин расстреляли. Остальных с семьями отправили в Сибирь.

Стойкость ивановцев заслуживает еще большего восхищения, если вспомнить случай, имевший место двумя голами раньше, неподалеку, в селе Подгорном, где ночью кто-то убил комсомольца. Власти арестовали тогда семнадцать мужчин вместе со священником. Их гнали этапом (в назидание другим) через станцию Ильинскую, поселки Ново-Уральск, Донской, станцию Верхне-Озернинскую и дальше до Оренбурга.

Суд был короткий: всех расстреляли».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«Для удержания власти ленинский кагал

постепенно ввел в свою систему самое худшее из средневековья, сдобрив все это новой приправой.

Исключая деспотов, большинство помещиков обязаны были все-таки кормить своих крепостных. Советская власть решила не утруждать себя такими предрассудками.

Нормальный помещик имел право (уже по закону 1846 г.) за некоторые проступки отправлять своих крепостных в «смирительные дома» на срок от двух недель до трех месяцев. При Сталине голодным крепостным за сбор колосьев на убранном поле давали минимум два года лагерей. Для людей с не совсем пролетарской биографией срок лагерей подскакивал до десяти лет.

Иван Грозный не располагал современными техническими возможностями, чтобы воспитывать детей на примере Павлика Морозова и извергать мощные водопады пропаганды на головы населения. Лживая, аморальная пропаганда коммунистов наравне с террором явилась основой их власти с первых же дней её существования.

Сталин однажды произнес фразу, которая объясняет все его самодурство: «Нет плохих тракторов — есть плохие трактористы». Такой подход ко всему сделал Сталина в его собственных глазах более непогрешимым, чем глава католической церкви. [...] Нет безалаберно устроенных колхозов — есть нерадивые колхозники и вредители! Нет несуразно поставленной из-за партийной бюрократии промышленности и торговли — есть плохие директора, инженеры, рабочие и, конечно, саботажники и вредители! Нет абсурдно составленных стратегических планов, обезглавленной армии, никудышных подхалимов-наркомов — есть предатели всех чинов и рангов!

Даже А. И. Солженицын в одной из книг выражает удивление, почему, дескать, во время арестов люди не сопротивлялись?

СОПРОТИВЛЯЛИСЬ! Но всякое одиночное или мелкими группами сопротивление давало повод для еще большего террора. Излишне напоминать, что для организованного сопротивления необходим какой-то минимум свободы, чтобы люди могли объединиться. Такой «роскоши» советская власть с первых же дней постаралась лишить народ. И дело здесь не только в своеобразном воспитании, типичном для псевдосоветской страны. Чрезмерной жестокостью можно поставить на колени народ любой большой страны, имеющей необходимые природные ресурсы, чтобы жить независимо от других.

Почему в Испании робкие выступления против диктатуры начались только в последние годы, хотя даже в самый мрачный период режим Франко был куда слабее сталинского?.. А ведь из франкистской Испании можно было, если не свободно, то легко, уехать в другую страну! А ведь климат Испании позволяет круглый год скрываться где-нибудь в горах, и испанцы не страдают психозом доносов!.. Да зачем искать примеры в чужих землях, если их сколько угодно в своей стране? Возможны ли были при сталинском режиме Солженицын, диссиденты, эмиграция?

Да, в сознании подсоветских людей был и есть проснувшийся и усилившийся вековой страх, но не перед опасностью, а перед бессилием защищаться. СЛЕПАЯ СИЛА на протяжении десятилетий сделала людей реалистами… Стиснув зубы, зная бесполезность сопротивления, люди в большинстве своем, с видимым покорством отдавали себя в руки палачей или нехотя выполняли прихоти «отца народов» и его подручных. Но когда появилась возможность — сотни тысяч иванов евтеевых взялись за оружие. Их было бы десятки миллионов, если бы…

После поражения Германии Сталин (см. советские журналы за 62–63 гг.) запретил расследование по делу фюрера. Еще бы! Бесноватый Гитлер спас и своего союзника, и его тиранию. И не вешать следовало приспешников Гитлера, но награждать их и давать им высокие должности».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«На первых порах меня удивляло: как быстро осыпалась вся шелуха,

наслоенная десятилетиями советской пропаганды в школе и всюду: фильмами, литературой, песнями?.. Как много говорилось о патриотизме, о защите Родины, о долге советского человека!.. Но вот началась война… Большая часть территории занята вражескими войсками. Они устраивают облавы, угоняют людей в рабство… Никакой заботы о населении оккупированной зоны не проявляют.

И все-таки, несмотря на гибельную политику немцев и заманчивые обещания Кремля, крестьяне предпочитали иметь дело с колонизаторами, чем со своими «товарищами».

Той осенью мне пришлось побывать в селе Брожа, где стоял немецкий гарнизон. Причем, начальник гарнизона в первый же день по прибытии отдал распоряжение, согласно которому крестьяне должны были при встрече с ним и другими большими и малыми чинами воинской части снимать головные уборы и таким образом приветствовать своих господ.

Село находилось километрах в двадцати от города, в стороне от Варшавки. Мы прибыли туда в воскресенье пополудни. Стояла теплая погода. Ярко светило солнце. В селе справляли свадьбу. Около одного дома на улице толпилась празднично одетая молодежь. Играла гармонь. Парни и девушки, одетые в расшитые узорами белые кофты или в полотняные платья, танцевали.

Вечером за чаркой сливовой настойки я разговорился с одним пожилым белорусом.

— Кланяетесь значит немцам? — спросил я. — Снимаете шапки?

— Та, какая разница, братка?.. Нешто лепей кланяться товарищам?

— Немец — он глупый! — продолжал мой собеседник. — Снял ему шапку и рад он, как дитя малое… Слыхал, как тут говорят? «Пан, быка зарезали!.. Гут, гут!.. А с коровой хто управляться будет?.. Я, я…» Вот так оно… Снимаем шапку, да зато запасли хлебца на зиму, и картохи и сена… Горелка вот есть… А немец — што он?.. Уже сейчас он мене строгий. А она ж — война, братка!».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)

* * *

«На поредевшие ряды белорусских партизан, как из рога изобилия, посыпались из Москвы награды. Создаются даже просто «автономные» отряды без комиссаров и коммунистов. Командиры в них обещают партизанам все блага и, конечно, роспуск колхозов. Позднее, после Курской битвы, когда положение на фронтах советских армий значительно улучшится, такие отряды будут называть уже «дикими», а еще позднее засланные агенты НКВД, перестреляют в затылок командиров «диких» отрядов, а партизан распределят по другим соединениям и многие из них закончат свой земной путь в составе штрафных батальонов или за проволокой ГУЛага».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«Из нашей группы, едущей сейчас в Смоленск,

один я, наверное, в курсе событий, с которых началась трагедия России. Интересно, сохранилась ли еще хоть часть архива, доставшегося нам от дяди моего отца? Хранившиеся в отдельной коробке газеты и журналы тех памятных дней я просматривал незадолго до начала войны. Помнится, там был листок, датированный началом марта 1917 года, где крупными буквами сообщалось: «Депутат Караулов явился в Думу и сообщил, что государь Николай Второй отрекся от престола…»

В конце листовки говорилось: «В Думе происходят грандиознейшие митинги и овации. Восторг не поддается описанию».

Интересно, какова дальнейшая судьба Караулова и других депутатов, что радовались тогда, как неразумные дети, надвигающемуся горю?.. Успел ли кто из них попасть в эмиграцию?.. Или сложили они свои головы на полях гражданской войны, в застенках Чека или на Соловках?

Помню слова деда в спорах на эту тему: «„Никудышний царь“ оказался умнее тех, кто выбрал войну, чтобы столкнуть Россию в пропасть…».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)




РУССКИЕ МЕЖДУ ГИТЛЕРОВЦАМИ-ЛЕНИНЦАМИ И ЛЕНИНЦАМИ-ГИТЛЕРОВЦАМИ

«Александр Васильевич Николаев родился 21 октября 1918 года в селе Абрамовка, Переволоцкого района, Оренбургской области, в семье священника. Вследствие принадлежности родителей к категории «нетрудового элемента» и трудностей, связанных с приемом в школы детей «отверженных», учиться пришлось нерегулярно, проходя иногда двухгодичную программу за один год.

В 1937 году отец его, служивший в то время в церкви на хуторе Русский Бармак (Башкирия) был взят органами НКВД и вскоре расстрелян. Автора книги, учившегося в другом селе, исключили из школы и пришли вечером арестовывать. Под самым носом у агентов НКВД он бежал и некоторое время скрывался у дальних родственников в Сибири. Затем учился в Орском педучилище и в Оренбургском пединституте на заочном отделении.

В армию призван в начале войны. В составе отдельных батальонов участвовал в боях под Москвой, после чего остатки их части были зачислены в 211-ю стрелковую дивизию.

21 мая 1942 года под ст. Залегощь (ж.д. линия Орел — Елец), будучи контуженным, взят в плен. Дважды убегал из брянского лагеря военнопленных. Во время второго побега попал к белорусским партизанам, откуда в октябре 1942 года в бою был взят в плен добровольческой частью батальона «Березина». В течение почти двух лет работал сотрудником отдела пропаганды Восточных войск и газеты «Боец РОА» при штабе 7-й немецкой армии.

В августе 1944 года, видя безнадежное положение добровольческих формирований, и по другим причинам, вступил в одну из групп французского сопротивления и принимал посильное участие в освобождении Парижа.

После войны, по доносу, как бывший советский подданный зачислен в списки политически неблагонадежных и по этой причине провел трудную жизнь эмигранта, зарабатывая свой хлеб насущный тяжелым физическим трудом в отрасли, где работают главным образом иностранцы.

Сейчас на пенсии».

(1982)
kluven

Кашин: "Сторонники Путина возложили венок палачу НКВД. И поставили памятник палачам в Крыму"


«Кара-Мурзу все-таки стоит отделить от общего массива заказушников, уже неделю подряд рассказывающих нам о том, что КПРФ возложила венки на могилу знаменитого палача Блохина и других деятелей НКВД. Нет, разумеется, зюгановская КПРФ не имеет никакого отношения к провокации с могилами Блохина и Ежова. Возложение венков устроили черные политтехнологи, играющие по методичкам золотых («Не дай Бог!») времен и работающие в интересах «Единой России». Но, откровенно говоря, хоть и очевиден именно предвыборный и никакой больше посыл истории с могилой Блохина, сюжет сам собой получился более объемным. Да, своим политтехнологическим умом организаторы акции понимают, что ассоциация с большевистскими убийцами может повредить КПРФ, но сердцем — есть подозрение, что сердцем с симпатией и уважением к Блохину относятся как раз те люди, которые эту акцию придумали, и корректным во всех смыслах заголовком было бы — «Сторонники Владимира Путина возложили венки к могилам Блохина и Ежова»..

Как будто специально, чтобы было нагляднее, практически в те же самые дни, когда в московских медиа разгоняли фейк про возложение венков Блохину, в Симферополе уже не анонимы, а самое настоящее местное управление ФСБ. открыло новый памятник Феликсу Дзержинскому. Втыкая свое чекистское божество в крымскую землю, инициаторы симферопольского памятника дают нам понять, что с путинской Россией в Крым вернулись не Шмелев и не Бунин, а Землячка и Бела Кун.

Памятник Дзержинскому в Симферополе наносит удар по самой идее русского Крыма, и хотя понятно, что общественное мнение этого удара скорее и не заметит. — но это тот случай, когда Бог видит, и уж такое глумление над национальной памятью и историей безнаказанным остаться не может, шутки с кровью невинных даром не проходят никогда, и нет разницы между всерьез поставленным в Крыму Дзержинским и понарошку возложенным венком Блохину и Ежову в Москве — тот, кто настолько презирает историю, никогда не войдет в нее положительным героем и сам обрекает свою будущую могилу на самые неприличные пляски на ней».

https://republic.ru/posts/101607