November 19th, 2021

kluven

СТРУВЕ, "МОИ ВСТРЕЧИ И СТОЛКНОВЕНИЯ С ЛЕНИНЫМ"


«В один осенний или зимний день 94 г. в квартире Классона на Охте (пригород Петербурга, на правом берегу Невы, почти напротив Смольного Института) я познакомился с В.И. Ульяновым-Лениным.

Впечатление, с первого же разу произведенное на меня Лениным – и оставшееся во мне на всю жизнь – было неприятное. Неприятна была не его резкость. Было нечто большее, чем обыкновенная резкость, какого-то рода издевка, частью намеренная, а частью неудержимо стихийная, прорывавшаяся из самых глубин его существа в том, как Ленин относился к людям, на которых он смотрел, как на своих противников. А во мне он сразу почувствовал противника, хотя в то время я стоял довольно близко к нему. В этом он руководился не рассудком, а интуицией, тем, что охотники называют «чутьем». Позже мне пришлось иметь много дела с Плехановым. В нем тоже была резкость, граничившая с издевкой, в обращении с людьми, которых он хотел задеть или унизить. Все же, по сравнению с Лениным, Плеханов был аристократом. То, как оба они обращались с другими людьми, может быть охарактеризовано непереводимым французским словом «cassant». Но в ленинском «cassant» было что-то невыносимо плебейское, но в то же время и что-то безжизненное и отвратительно холодное.

Многие разделяли со мной это впечатление от Ленина. Я назову только двоих, и притом весьма различных людей: В.И. Засулич и М. И. Туган-Барановского. В.И. Засулич, самая умная и чуткая из всех женщин, каких мне приходилось встречать, испытывала к Ленину антипатию, граничившую с физическим отвращением – их позднейшее политическое расхождение было следствием не только теоретических или тактических разногласий, но и глубокого несходства натур.

М. И. Туган-Барановский, с которым я был в течение многих лет очень близок, говорил мне со свойственной ему наивностью, за которую многие несправедливо считали его просто глупым, о своей неудержимой антипатии к Ленину. Знав и даже быв близок с братом Ленина, А. И. Ульяновым, который был казнен в 87 г. за подготовку покушения на Александра III, он с изумлением, граничившим с ужасом, рассказывал, как непохож был Александр Ульянов на своего брата Владимира. Первый, при всей своей моральной чистоте и твердости, был чрезвычайно мягкий и деликатный человек даже в обращении с незнакомыми и врагами, тогда как резкость второго была поистине равносильна жестокости. (Таково было также впечатление В. В. Водовозова. Он знавал А. И. Ульянова, как своего однокашника по Петербургскому университету, и печатно высказал свое впечатление.)

В своем отношении к людям Ленин подлинно источал холод, презрение и жестокость. Мне было ясно даже тогда, что в этих неприятных, даже отталкивающих свойствах Ленина был залог его силы, как политического деятеля: он всегда видел перед собой только ту цель, к которой шел твердо и непреклонно. Или, вернее, его умственному взору всегда предносилась не одна цель, более или менее отдаленная, а целая система, целая цепь их. Первым звеном в этой цепи была власть в узком кругу политических друзей. Резкость и жестокость Ленина – это стало ясно мне почти с самого начала, с нашей первой встречи – была психологически неразрывно связана, и инстинктивно и сознательно, с его неукротимым властолюбием. В таких случаях обыкновенно бывает трудно определить, что служит чему, властолюбие ли служит объективной цели или высшему идеалу, который человек ставит перед собой, или, наоборот, эта задача или этот идеал являются лишь средствами утоления ненасытной жажды власти.

Я только что охарактеризовал самую разительную черту в Ленине, открывшуюся мне с первой же нашей встречи. Это была жестокость в том самом общем философском смысле, в котором она может быть противопоставлена мягкости и терпимости к людям и ко всему человеческому, даже когда это неудобно или неприятно или даже отвратительно для нас лично. Ленин был абсолютно лишен всякого духа компромисса в том англо-саксонском моральном или социальном смысле, столь яркое выражение которого можно найти в знаменитом трактате Джона Морлей Оn Соmpromise. Кстати, этот трактат был в то время переведен на русский язык радикальной писательницей Цебриковой, и на меня он произвел в молодости очень сильное впечатление. С тех пор я пользовался всяким случаем рекомендовать его молодым людям, желающим продумать свое отношение к проблемам нравственной и общественной философии.

В соответствии с преобладающей чертой в характере Ленина я сейчас же заметил, что его главной установкой – употребляя популярный ныне немецкий психологический термин (Einstellung) – была ненависть. Ленин увлекся учением Маркса прежде всего потому, что нашел в нем отклик на эту основную установку своего ума. Учение о классовой борьбе, беспощадной и радикальной, стремящейся к конечному уничтожению и истреблению врага, оказалось конгениально его эмоциональному отношению к окружающей действительности.

Он ненавидел не только существующее самодержавие (царя) и бюрократию, не только беззаконие и произвол полиции, но и их антиподов – «либералов» и «буржуазию». В этой ненависти было что-то отталкивающее и страшное; ибо, коренясь в конкретных, я бы сказал даже животных, эмоциях и отталкиваниях, она была в то же время отвлеченной и холодной, как самое существо Ленина. Однажды, в конце 90-х годов, Потресов, разговаривая со мной о Ленине, обратил мое внимание на огромную самодисциплину, которую этот человек, полный жестокости и напитанный ненавистью, обнаруживал в некоторых мелочах повседневной жизни. «Из аскетизма он откажется от лишнего стакана пива», сказал тогда Потресов. И я тогда же подумал – и в какой-то форме, кажется, высказал это Потресову – что это-то именно и было ужасно в нем. В Ленине пугало это сочетание в одном лице настоящего самобичевания, которое лежит в основе всякого подлинного аскетизма, с бичеванием других людей, выражавшимся в отвлеченной социальной ненависти и холодной политической жестокости.

Можно сказать почти наверное, что Ленин умер от последствий сифилиса; но на мой взгляд это было во всяком случае чистой случайностью. Понятие распущенности, во французском смысле либо débauche, либо libertinage, вовсе не вяжется с психологической личностью Ленина. Даже с религиозной точки зрения его личность ставит не проблему банальной греховности рядового человека или крайней свободы, свободы от всяких сдержек и уз, то есть в сущности распущенности, сверхчеловека, а скорее проблему рациональной и дьявольской праведности. Она столь же далека от святости Христа, как фантастический образ Антихриста далек от исторического образа Христа.

Для меня эти характеристики не абстрактные рассуждения, а некий осадок того, что я чувствовал и пережил в то время, когда мое общение с Лениным было наиболее интенсивно, и когда я прогонял эти мысли и образы, как мысленные помехи и осложнения в общении, которое, ради его потенциальной политической пользы, я считал и морально обязательным для себя, и политически необходимым для нашего дела».
kluven

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ


«Маркс был всего менее борцом эа идеал. Идеализм был вообще несвойствен его натуре. Не был он и фанатиком идеи, ибо не идея владела им, но он владел своей идеей. [...] Несмотря на настойчивость и поразительную энергию, которую Маркс проявил в своей жизненной борьбе, борьба эта не освещалась тем высшим светом, о котором говорил своим ученикам умиравший Сен-Симон – светом энтузиазма. [...] Как ни разнообразны и ни могущественны душевные струны Маркса, одна струна никогда не звучала в его душе – энтузиазма, вдохновения.

Ненависть, презрение, сарказм – вот те чувства, из которых слагался пафос Маркса. Творец "Капитала" был глубоким психологом, но нельзя не согласиться с Зомбартом. что человеческая душа была раскрыта для него лишь наполовину: всё темное и злое находило в нашем мыслителе удивительнаго ясновидца, но по отношению к благородным движениям человеческой души он страдал чем- то весьма похожим на умственную слепоту.

Каким глубоким контрастом является душевный облик Маркса сравнительно с обликами великих утопистов. Непобедимая любовь в людям Оуэна; рыцарственное благородство Сен-Симона; вдохновенныя мечты Фурье о прекрасном, гармоничном строе будущаго общества – все эти движущия силы идеалистическаго мировоззрения утопистов были чужды Марксу. [...] Чувство любви к людям было ему мало доступно. Но зато он был чрезвычайно способен ко вражде – и вражда к угнетателям заменяла в его душе любовь к угнетенным.

К своим политическим врагам Маркс был безпощаден, а врагом его было сделаться легко–для этого было достаточно не быть его последователем. Одной из самых грустных страниц биографии великаго экономиста являются его отношения к разным выдающимся людям, с которыми его сталкивала судьба и с которыми он расходился во взглядах. Мы уже касались этой стороны жизни Маркса, говоря о Прудоне. Отношения Маркса к Лассалю отмечены той же печатью злобной нетерпимости к чужим мнениям, не вполне согласным с его собственным образом мысли. Едва умер Лассаль, в апогее своей славы, основавший германскую рабочую партию, совершивший великое дело, которому, казалось, должен бы был сочувствовать Маркс, как его прежний друг помещает на первой же странице предисловия к «Капиталу» несколько пренебрежительных строк, долженствовавших дискредитировать Лассаля в общественном мнении. В том же «Капитале» (в первом издании) содержится недостойная выходка и против Герцена, которого Маркс знал очень близко и к которому он относился неприязненно. Вообще все полемические столкновения Маркса отличаются чрезвычайным избытком личной злобы к противнику и производят тягостное впечатление своим недостатком моральнаго такта. Трудно указать другого такого мастера в уничтожении противника путем выражения ему самого ядовитаго презрения – и трудно указать другого писателя, пускавшаго это оружие в ход так часто и так охотно.

С особенной ненавистью Маркс преследовал Бакунина, не останавливаясь ни перед чем. чтобы скомпрометтировать своего врага. В 1848 году, в газете Маркса «Neue Rheinische Zeitung» появилась корреспонденция из Парижа, утверждавшая, что в руках Жорж Занд имеются документы, устанавливающие принадлежность Бакунина к тайной полиции. Жорж Занд с негодованием отвергла эту инсинуацию, и Маркс должен был признать неосновательность всего обвинения. Тен не менее, несколько лет спустя, друзья Маркса возобновили кампанию против Бакунина, с теми же заподозриваниями и с той же низкой клеветой. Герцен должен был неоднократно выступать на защиту своего друга. Но когда основалась "Международная ассоциация рабочих", и для Маркса было важно предотвратить враждебныя действия Бакунина, он поспешил восстановить с ним личныя сношения и, по словам последняго, "уверял его в своей искренней дружбе и глубоком уважении".

В "Интернациовале" Бакунин выступил противником Маркса и сделался опять предметом самых ожесточенных преследований со стороны марксистов. Маркс оставался большей частью за кулисами, но не подлежит сомнению, что руководителем всей кампании был именно он. Не было той низости и того преступления, в которых бы ни был обвинен Бакунин.

[...]

Гораздо глубже [Гегеля] повлиял на Маркса другой философ, также вышедший из школы Гегеля, но чуждый гегелевскому идеализму – Людвиг Фейербах. Его книга «Сущность христианства» пришлась как нельзя более по вкусу юных гегелиавцев, стремившихся освободить свои умы от метафизическаго плена. Не нужно забывать, что дело происходило в начале 40-х годов, когда вся умственная атмосфера Европы была насыщена приближавшейся революционной грозой. Книга Фейербаха показалась откровением. «Нужно самому пережить освобождающее действие этой книги, чтобы составить себе представление о ея значении, – писал Энгельс. – Воодушевление было всеобщее; мы все моментально сделались фейербахианцами».

И действительно, в лице автора «Сущности христианства» Маркс нашел философа значительно более родственнаго себе по духу, чем Гегель. Главное, что влекло вашего юнаго отрицателя к Фейербаху – это общее направление философии последняго. В области морали Фейербах был утилитаристом, в области философии – материалистом. [...] Все эти идеи, вплоть до знаменитаго тезиса "человек есть то, что он ест" (зерно материалистическаго понимания истории), были восприняты Марксом. Но для нашего радикальнаго мыслителя даже Фейербах был слишком идеалистичен. Несмотря на свой материализм, автор «Сущности христианства» признавал необходимость религии – хотя бы только религии человечества. Он был не чужд энтузиазма: отвергнув поклонение высшему началу, он склонял колена перед величием любви, которая была венцом его системы, верховной силой, управляющей человеческим обществом. На этом базисе несколько сентиментальный, несмотря на свой атеизм, философ стремился обосновать свою систему морали.

Как презрительно должен был относиться к этим слабостям добродушнаго немецкаго философа молодой Маркс. Он столь же мало верил в любовь, как и в абсолютную идею. Человеческая история, насыщенная насилием и кровью безчисленных поколений, казалась ему лучшим опровержением религии любви. Он возлагал свои надежды не на любовь, а на понимание своих интересов людьми и на силу, которая должна, наконец, избавить людей от тяготящего над ними тысячелетняго гнета. Вот, напр., какую пренебрежительную отповедь дает Фейербаху верный друг Маркса и надежный выразитель его взглядов Энгельс:

"Любовь есть логическая формула, которая разрешает у Фейербаха все трудности практической жизни – и это в обществе, разделенном на классы с диаметрально противоположными интересами Философия его лишается таким образом последних признаков своего революционнаго характера, и превращается в старую песню – любите друг друга, заключайте друг друга в объятия без различия пола и сословия – всеобщая песнь примирения. Словом, фейербаховская мораль ничем не отличается от своих предшественниц Она претендует иметь силу для всех времен, всех народов и всех состояний, и потому нигде и ни в каком случае не может иметь применения и также безсильна по отношению к реальному миру, как кантовский императив. В действительности, каждый класс даже каждый род профессии имеет свою особую мораль".

Эти краткие комментарии Энгельса к философии Фейербаха дают превосходную характеристику философского миросозерцания Маркса, которое окончательно сложилось в половине 40-х годов».
kluven

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН


«Люди разделились на различные расы или, как их можно точнее назвать, подвиды. Некоторые из них, как например негры и европейцы, столь различны, что если бы поставить перед натуралистом их образчики, не сопровождая дополнительными сведениями, они вне сомнения были бы классифицированы как подлинные, самостоятельные биологические виды».

«Человек породил множество рас, некоторые из которых настолько отличаются друг от друга, что натуралисты часто классифицируют их как различные биологические виды».

«Разнообразие умственных способностей у людей одной и той же расы, не говоря уже о больших различиях между людьми разных рас, настолько известны, что нет нужды упоминать о них».

«Не является незначительной и разница в моральных наклонностях и поведении варвара, такого как туземец описанный старым мореплавателем Байроном, который разбил своего ребенка о камни за то, что тот уронил корзину с морскими ежами, и Говардом или Кларксоном; а в интеллекте - между дикарем, который почти не использует абстрактных терминов, и Ньютоном или Шекспиром. Такого рода различия между высшими людьми высших рас и низшими дикарями связаны тончайшей градацией».

«Нельзя сравнивать предпочтения разных биологических видов каким-либо общим мерилом... Следует помнить, что даже в случае человека биение тамтамов и пронзительные звуки камышовых трубок способны услаждать слух дикарей».

«Если бы границы страны были открытыми, в неё несомненно иммигрировали бы новые [биологические] виды, и это серьезно нарушило бы положение некоторых прежних обитателей. Не следует забывать, насколько мощным может быть влияние даже единственного привнесенного извне экземляра дерева или животного».

«Верящий в борьбу за существование и принцип естественного отбора, признает, что каждое органическое существо постоянно стремится преумножиться в численности, и что если это существо хоть немного отличается в повадках или организации таким образом, который дает ему премущество перед другими обитателями страны, оно захватит место этих обитателей и вытеснит их, как бы сильно ни отличалось новая среда от среды его происхождения».

«Племя, в котором большое количество членов в высокой степени воодушевлены патриотизмом, верностью, послушанием воли племени, смелостью и симпатией, и всегда готовы прийти друг другу на помощь и пожертвовать собой для общего блага племени, восторжествует над большинством других племен -- и это и будет естественным отбором».

«В будущем, не слишком удаленном, если исчислять веками, цивилизованные расы практически наверняка уничтожат и заместят собою варварские расы во всём мире... Разрыв между человеком и ближайшими к нему животными видами станет тогда ещё шире».

(Charles Darwin, "The descent of man and selection in relation to sex", 1871)

Collapse )