Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Несколько слов в защиту Горбачёва

Originally posted by chukcheev at post

Несколько слов в защиту Горбачёва.
Я не большой поклонник Михаила Сергеевича и полагаю его одним из главных неудачников на российской политической сцене, однако элементарное чувство справедливости говорит, что ситуация, в которой оказался он в марте 1985, была на пределе не только его личных возможностей, но и вообще вряд ли имела какой-то положительный исход.
Горбачёв, пришедший к власти после нескольких смертей подряд, столкнулся с тем, что он вынужден отвечать по чужим обязательствам, когда срок расплаты уже подошёл, и оттянуть его не получится.
Четыре поколения советских вождей до него обещали своим подданным светлое будущее, постепенно перенося его наступление всё дальше вправо. Горбачёв, ставший генсеком на 68-м году Советской власти, делать это в столь же непринужденной манере, как и его предшественники, не мог.
Прошёл 1980-й, обозначенный Хрущёвым как рубеж построения коммунизма, приближалось 70-летие Октября, вопрос о том, когда именно сбудется обещанное, висел в воздухе, и это возраставшее ожидание давило на Горбачёва с первой минуты его пребывания в Кремле.
Поначалу Михаил Сергеевич, как и положено всякому человеку в сложной ситуации, попытался выкрутиться за счёт тактических манёвров. «Почему до сих пор не построен коммунизм? В этом виноват период Застоя и замедление темпов экономического роста, но сейчас мы резко ускоримся, и всё наладится – в ближайшее время».
Следствием этого стало так называемое Ускорение, связанное с мощными инвестициями в основные отрасли советского хозяйства. План был прост: капиталовложения в то, что на сегодняшнем бюрократическом языке называется драйверами, даст стремительный эффект в виде товарного насыщения, закрывающего текущие потребности.
Однако уже первые год-полтора массированных интервенций показали, что на скорую отдачу рассчитывать не приходится, проблемы носят системный характер и на их расшивку необходимо время, сопоставимое со средним временем пребывания генсека у власти.
Горбачёв не мог ждать, проценты продолжали бежать, надо было расплачиваться, а платить было нечем, потому в срочном порядке следовало изобрести причину, по которой наступление светлого будущего откладывается уже при новом – прогрессивном и современном Генсеке.
В качестве такой причины, поскольку валить на непосредственного предшественника было уже нельзя – тема с Застоем оказалась полностью отыгранной, был выдвинут Сталин. Согласно продвигавшемуся примерно с первой половины 1987 года концепту, допущенные в период его правления ошибки носили столь роковой характер, что исказили сущность советского строя.
Потому, постепенное преодоление наследия сталинизма, здесь самым главным было именно – постепенное, позволит стране вернуться на правильную дорогу к настоящему, а не казарменному социализму и даже дальше.
На первый взгляд, Горбачёв и его советники могли вздохнуть спокойно: несколько лет, пока общество будет занято борьбой между сталинистами и антисталинистами, у них есть. Однако, совсем как в поговорке, вытащив голову, увязли хвостом.
Низвержение Сталина автоматически означало дискредитацию всей советской истории, начиная с 21 января 1924 года. Это было чрезвычайно опасно по двум соображениям. Во-первых, срывание погон с Генералиссимуса волей-неволей бросало тень на Победу, порождая шизофренические конструкты про 9 Мая – вопреки Верховному Главнокомандующему.
А между тем именно Великая Отечественная война с 70-х окончательно превратилась в то событие, которое ментально цементирует нацию, вытеснив из коллективного сознания Революцию, переставшую восприниматься на уровне персональной вовлечённости.
Во-вторых, периодизация истории СССР, когда фактически с 1924 года страна шла неверным путём (пресловутое возвращение к ленинским нормам, которые должны всё чудесным образом исправить, а также постоянные гадания, что было бы, когда борьбу за власть выиграл не Сталин, а кто-то другой), превращало эпоху Октября и первых лет Советской власти в то единственное время, когда всё было правильно.
Т.е. развитие страны шло так. Царский и императорский период – мрак. Революция и Гражданская война – свет. Сталин и другие – снова мрак. Горбачёв – выбираемся из подземелья. Понятно, что когда в истории России есть всего лишь шесть пристойных лет, то основание для идейной легитимации оказывается весьма шатким. Дискредитировать это шестилетие – и не останется вообще ничего, всё провалится в тартарары.
Понимал ли это Горбачёв, провозглашая политику реанимации ленинизма? По-видимому, нет, поскольку ему, воспитанному внутри советской системы, казалось, что на исполинской фигуре Ленина, как на Петре, можно воздвигнуть не только церковь, но и обновлённую Сверхдержаву.
Однако, как показал опыт, Горбачёв жестоко ошибся, поскольку обрушить это славное шестилетие оказалось чрезвычайно просто. Роковую роль в этом сыграла отмена цензуры и ослабление идеологического надзора.
Умные советские чиновники догорбачёвской эпохи были весьма щепетильны в отношении событий Революции и Гражданской войны, стараясь представить их в романтическом и возвышенном ключе. Да, были отдельные эксцессы, да, белогвардейцы зверствовали – как те же фашисты, но то было прекрасное и героическое время.
Вот почему многочисленный корпус воспоминаний непосредственных участников, которые в 20-е годы активно издавались, до массового позднесоветского читателя не доходил: слишком неприглядной оказывалась подлинная картина – кровь, резня, жестокость.
При Горбачёве эту преграду убрали, вследствие чего Революция, которая по определению не может быть мягкой и пушистой, а есть безжалостный слом прежнего социального и политческого строя, предстала перед неподготовленным советским человеком во всей своей отталкивающей наготе.
И очень быстро обнаружилось, что сущностно между двумя эпохами – до 1924 и после – нет никакой разницы, что террористические практики сталинизма прямо наследуют террористическим практикам ленинизма.
Если прежде советский человек возмущался извращающим порядок вещей лозунгом «Сталин – это Ленин сегодня», то теперь он уяснил, что лозунг более чем правильный, поскольку все они мазаны одним миром.
Итак, из-под основания советского строя, который балансировал на одной только эпохе Революции, был вынут последний камень. Идеологически СССР был уничтожен: выяснилось, что с самого своего основания он был сплошной непрекращающейся ошибкой. Ленин, Сталин и их наследники – все либо упыри, либо негодяи.
Советский человек внезапно оказался голым посреди базарной площади. К нему тут же бросились ушлые торговцы, предлагающие наряды поярче: кто-то имперско-монархический, кто-то социал-реформистский, кто-то национал-демократический. Но самым бойким оказался продавец западных лейблов. Ему советский человек, крепко обиженный на обманувших его вождей, и доверился.
А что же Горбачёв? У Михаила Сергеевича не нашлось нескольких спокойных лет. После того, как в разработку, оттеснив Сталина, попал Ленин, можно было начинать обратный отсчёт до крушения советской идеократии.
Понимал ли это Горбачёв? Теперь это уже не имело значения: процесс пошёл своей волей и даже попытки силовым образом загнать пасту назад в тюбик успеха бы не имели. СССР – поздний – стоял, как оказалось, не на могуществе репрессивных органов, а на вере его граждан: вынули веру, держава погибла тут же.
Завершая не слишком умелую апологию Горбачёва. Намерения его были, по крайней мере, поначалу вполне чисты. Но груз оказался совершенно неподъёмен. Укоряя нашего незадачливого единственного президента СССР, любят приводить, в качестве позитивного примера, китайских товарищей.
Спору нет, у КНР получилось, однако не следует забывать, что Горбачёв и Дэн Сяопин действовали в совершенно разных условиях. Горбачёв был представителем 5-го поколения советских вождей (если исключить постбрежневскую интермедию), Сяопин – только второго.
У китайского лидера было 30 лет форы (КНР провозгласили в 1949) и отсутствовали долговременные наследственные обязательства. Это не считая таких мелочей, как совершенно разная социально-демографическая структура двух стран, уровень урбанизации и прочие плюшки низкого старта.
Горбачёв был, в сущности, обречён, но даже осознание этого факта не меняет эмоциональной картины: ненависть и презрение, главным образом, конечно, презрение – за пиццу и «Луи Витон».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment