Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Categories:

Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира, ч. 2

Originally posted by alexb2006 at Юрий Слезкин. СССР как коммунальная квартира, ч. 2

Накануне Февральской революции (буквально за день до того, как Николай II отбыл в Могилев, а свободные по случаю локаута пути-ловские рабочие вышли на улицы Петрограда) президент Академии наук С.Ф.Ольденбург написал министру иностранных дел Н.Н.Покровскому, что, «сознавая свой долг перед родиной», он и его коллеги решили просить об учреждении Комиссии по изучению племенного состава пограничных областей России. «Вопрос о необходимости выяснить с возможной точностью племенной состав областей, прилегающих к обеим сторонам границы России в тех ее частях, которые примыкают к государствам, нам враждебным, имеет в настоящее время исключительное значение, так как мировая война ведется в значительной мере в связи с национальным вопросом. Выяснение основательности притязаний той или другой национальности на ту или другую территорию, где она является преобладающей, будет особенно важно в момент приближения мирных переговоров, так как, если новые границы и будут проводиться в соответствии с определенными стратегическими и политическими соображениями, национальный фактор будет все же играть по отношению к ним громадную роль», - писал Ольденбург [64].

При Временном правительстве национальный вопрос переместился вглубь материка, и новой Комиссии было поручено изучить население всей России, а не одних только пограничных областей. С приходом к власти большевиков «вся сущность политики... по национальному вопросу» свелась к совпадению «этнографических границ... с административными», а это означало, что большей части российской территории предстояло превратиться в пограничные области, а большей части этнографов предстояло стать администраторами [65].

Времени на обсуждение терминологии не было. Инородцев и православных сменила недифференцированная коллекция народов, народностей, национальностей, наций и племен, причем никто толком не знал, насколько долговечными (а значит, территориально оправданными) были различные группы. Глава кавказского отделения Комиссии Н.Я.Марр, например, считал национальность слишком неустойчивым и сложным понятием, чтобы его можно было втиснуть «в рамки примитивного территориального разграничения», но изо всех сил старался добраться до «этнической первобытности» и «действительного племенного состава» [66].

Самым распространенным «показателем племенного состава» был язык. Партийные идеологи провозглашали «образование на родном языке» стержнем своей национальной политики; наркомпросовские чиновники исходили из «лингвистического определения национальной культуры» [67]; а этнографы привычно считали язык наиболее надежным (хотя и не универсальным) индикатором этнической принадлежности. Так, Е.Ф.Карский, автор «Этнографической карты Белорусского племени», использовал «материнский язык» в качестве «исключительного признака» этнического разграничения и заключил, не без логической шероховатости, что белорусскоязычные литовцы должны считаться белорусами [68]. Из тех же лингвистических соображений среднеазиатские сарты были ликвидированы как народность, различные памирские группы стали таджиками, а термин «узбек» был радикально переосмыслен на предмет включения в него всех тюркоя-зычных жителей Самарканда, Ташкента и Бухары [69]. Однако одного языка явно не хватало, и в перепись 1926 года вошли две неравные категории «язык» и «национальность», из сопоставления которых следовало, что большое количество людей не говорило на своем «родном языке». Этнографы считали таких людей «денационализованны-ми» [70], а партийные функционеры и местные интеллигенты - не вполне легитимными; предполагалось, что русскоязычные украинцы и ук-раиноязычные молдаване должны будут выучить свой «материнский язык» независимо от того, говорили ли на нем их матери.

Что делало «денационализованного» национала националом? Чаще всего речь шла о различных сочетаниях «материальной культуры», «обычаев» и «традиций», вкупе именуемых «культурой». Так, в местах, где «русские» и «белорусские» диалекты сливаются друг с другом, Карский различал людей по одежде и архитектуре жилищ [71]. Со своей стороны, Марр отнес ираноязычных осетин и талышей к северным кавказцам («яфетидам») на основании их «подлинной народной религии», «народного быта» и «народно-психологической тяги к Кавказу» [72]. Иногда религия, понимаемая как культура, перевешивала язык и становилась решающим этническим индикатором, как в случае с кряшенами (татароязычными христианами, получившими свой собственный «отдел») и аджарцами (грузиноязычными мусульманами, получившими целую республику) [73]. Культуры, религии и языки могли быть усилены топографией (кавказские горцы и обитатели долин) и хронологией (на Кавказе - в отличие от Сибири - оппозиция «коренной - некоренной» не обязательно совпадала с оппозицией «передовой - отсталый» [74]). Физический («расовый», «соматический») тип не использовался в качестве независимого критерия, но иногда (особенно в Сибири) упоминался в качестве вспомогательного [75]. И наконец, ни один из этих признаков не работал в случае степных кочевников, чье «племенное чувство» и «национальное самосознание» были настолько интенсивными, что применение «объективных» индикаторов оказалось делом безнадежным. Языковые, культурные и религиозные различия между некоторыми группами казахов, киргизов и туркмен могли выглядеть незначительными, но их родовые генеалогии отличались такой стройностью и играли такую социальную роль, что у большинства этнографов не оставалось выбора [76].

Понятно, что границы новых этнических образований не всегда соответствовали предложениям ученых. Казахские власти требовали Ташкент, узбекские власти хотели автономии для Ошской области, а московский ЦК формировал одну комиссию за другой. «Впоследствии киргизы [казахи] отказались от претензий на Ташкент, но с тем большей настоятельностью они требовали включения в состав Казахстана трех волостей Ташкентского уезда - Зенгитианской, Булатовской и Ниазбекской. Если бы это требование было полностью удовлетворено, то головные сооружения каналов Боз-су и Салара, питающих Ташкент, оказались бы на территории киргизов в то время как нижние течения этих каналов проходили бы по территории узбеков, и в частности в Ташкенте. Киргизский вариант привел бы также к тому, что . Среднеазиатская железная дорога в 17 верстах южнее Ташкента - у станции Каунгинской (Кауфманской) - была бы перерезана киргизским клином» [77].

Такого рода стратегические соображения, а также более привычные политические и экономические приоритеты на разных административных уровнях не могли не отразиться на форме новых территориальных единиц, но нет никакого сомнения в том, что главным критерием была этничность. «Национальность» имела разные значения в разных регионах, но границы большинства регионов должны были. по возможности, быть «национальными» - и в самом деле, они были поразительно похожи на линии, прочерченные этнографами на картах Комиссии по изучению племенного состава. Большевистское руководство в Москве считало подобную этнизацию государства не методом разделения и властвования, а уступкой национальным претензиям и культурной отсталости, постоянно повторяя вслед за Лениным и Сталиным, что чем аккуратнее «национальное размежевание», тем прямее дорога к интернационализму.

Непосредственным результатом этой политики было появление эклектичной и быстро растущей коллекции этнических матрешек. Все нерусские народы были «националами», имевшими право на собственные территориальные единицы, а все этнические группы, жившие на «чужих» территориях, были «национальными меньшинствами», имевшими право на собственные территориальные единицы. К 1928 году республики могли включать в себя национальные округа, национальные районы, национальные советы, туземные советы, тузрики (туземные районные исполнительные комитеты), аульные советы, родовые советы, кочевые советы и лагеркомы [78]. Надежно огражденные границами, советские национальности принялись развивать и изобретать свои автономные культуры. Залогом успеха считалось как можно более широкое использование родного языка как «фактора социальной дисциплины», «социального объединителя наций» и «основного условия успешного экономического и культурного развития» [79]. Будучи в одно и то же время главной причиной создания автономии и основным средством превращения ее в «подлинно национальную», «родной язык» обозначал официальный язык данной республики (почти всегда обозначенный в ее названии [80]), официальный язык данного меньшинства и материнский язык отдельно взятого гражданина. Быстрое размножение территориальных единиц предполагало, что со временем языки большинства граждан станут официальными, даже если это означало государственно поощряемое трехъязычие (в 1926 году в Абхазии было 43 армянских школы, 41 греческая, 27 русских, 2 эстонских и 2 немецких [81]). Иначе говоря, все 192 языка, выявленные в двадцатые годы, должны были рано или поздно стать официальными.

Чтобы стать официальным, язык должен был быть «модернизован», а это предполагало создание или дальнейшую кодификацию литературного стандарта, основанного на «живом народном языке», графически воплощенного с помощью «рационального фонетического алфавита» (все арабские и некоторые кириллические письменности были заменены на латинскую), и «очищенного от чужеземного балласта» [82]. Чистка (политика радикального лингвистического пуризма) была необходима, потому что если национальности по определению различны по культуре, и если язык является «важнейшим признаком, отличающим одну национальность от другой», то языки должны как можно больше отличаться друг от друга [83]. И вот местные интеллигенты, поощряемые центром (или, если таковых не имелось, столичные ученые, болеющие за «свои народы»), всерьез взялись за построение лингвистических оград. Законодатели литературного узбекского и литературного татарского языков объявили войну «арабизмам и фарсизмам», кодификаторы украинского и белорусского стандарта боролись с «русизмами», а защитники безэлитных «малых народов» освобождали чукотский язык от английских заимствований [84]. Два первых тезиса (из пяти), принятых татарскими писателями и журналистами, выглядели следующим образом:

«I. Основной материал татарского литературного языка должен состоять из элементов родного языка. При наличности в татарском языке соответствующего слова, оно ни в коем случае не может быть заменено иностранным эквивалентом.
II. В случае отсутствия какого-нибудь понятия на татарском языке, оно, по возможности, заменяется:
а) при помощи составления из существующих в нашем языке оснований (корней) новых искусственных слов;
б) при помощи заимствования слова, передающего данное понятие, из числа древнетурецких, вышедших из употребления слов, или же из словаря других родственных татарам турецких племен, проживающих на территории России, с условием, что они будут приняты и легко усвояемы» [85].

Должным образом кодифицированные и, по возможности, изолированные друг от друга (не в последнюю очередь при помощи словарей [86]), различные официальные языки могли использоваться для обслуживания «трудящихся националов». К 1928 году книги издавались на 66 языках (по сравнению с 40 в 1913 году), а газеты - на 47 (всего 205 нерусских наименований [87]). Сколько человек их читало. не имело принципиального значения: как и в других советских кампаниях, предложение должно было создать спрос (при необходимости насильно). Гораздо более смелым было требование, чтобы для всех официальных функций, включая народное образование, использовался родной язык (т.е. язык одноименной республики и языки местных общин) [88]. Это было необходимо, так как Ленин и Сталин считали, что это необходимо; так как это было единственным способом преодолеть национальное недоверие; так как «речевые реакции на родном языке протекают быстрее, чем на ином» [89]; так как социалистическое содержание доступно националам только в национальной форме; так как развитые нации состоят из трудящихся, чей родной язык равен официальному языку одноименной национальной единицы; и так как внедрение жестких литературных стандартов выявило большое количество людей, которые говорили на неправильных языках или на родных языках неправильно [90]. К 1927 году 93,7% украинских и 90,2% белорусских учеников начальных школ обучались на «родном» языке (то есть на языке, соответствовавшем названию их «национальности») [91]. Средние и высшие школы отдавали, но никто не подвергал сомнению принцип полного совпадения этнической и языковой идентичности. Теоретически еврейский школьник из местечка должен был обучаться на идиш, даже если его родители предпочитали украинский, а кубанский ребенок должен был идти в украинскую школу, если, по мнению ученых и администраторов, речь его родителей являлась диалектом украинского, а не русского языка (и не особым кубанским языком, поскольку в таком случае понадобились бы особые грамматики, учебники, школы и территории) [92]. Как сказал один чиновник, «мы не можем принимать во внимание желания родителей. Мы должны учить ребенка на том языке, на котором он разговаривает у себя дома» [93]. Во многих районах СССР эта задача была явно невыполнимой, но конечная цель (полная этнолингвистическая последовательность при социализме как ключ к полной этнолингвистической прозрачности при коммунизме) оставалась неизменной.

Выдвижение национальных языков сопровождалось выдвижением их носителей. Согласно официальной политике «коренизации». руководство всеми этническими группами на всех уровнях - от союзных республик до родовых советов - должно было осуществляться представителями соответствующих национальностей. Это предполагало преимущественный набор «националов» в партийные, советские, судебные, профсоюзные и образовательные учреждения, а также преимущественную пролетаризацию сельского населения нерусских национальностей [94]. Конкретные цели оставались неясными. С одной стороны, процентная доля данной национальности на всех престижных должностях должна была соответствовать процентной доле данной национальности по отношению к общему населению, что на практике относилось ко всем должностям, за исключением традиционных сельских (то есть как раз тех, которые, по мнению этнографов, и делали большинство национальностей национальными) [95]. С другой стороны, не все территории были равны или равным образом самодостаточны, с явным преобладанием «республиканской» идентичности над всеми остальными. Большинство кампаний по коренизации исходили из того, что республиканские (нерусские) национальности по определению являются коренными, так что если доля армянских должностных лиц превышала долю армян в общем населении «их» республики, никто не жаловался на нарушение ленинской национальной политики (курды контролировали свои сельсоветы; их пропорциональное представительство на республиканском уровне не являлось очевидным приоритетом) [96]. Ни одна из союзных республик не могла соперничать с Арменией, но большинство старалось изо всех сил (Грузия - особенно успешно). Национальность была ценностью; национальных единиц ценнее республики не существовало.

Хотя административная иерархия вступала в противоречие с принципом национального равенства, идея формальной этнической табели о рангах была чужда национальной политике 20-х годов. Сталинские различия между нацией и национальностью мало кого интересовали (меньше всех самого Сталина). Диктатура пролетариата состояла из бесчисленных национальных групп (языков, культур, учреждений), наделенных бесчисленными национальными, т.е. «неосновными», правами (на развитие своих языков, культур, учреждений). Национальное разнообразие и национальное своеобразие являлись не только парадоксальными предпосылками будущего единства, но и самостоятельной ценностью. Символическое изображение СССР на Сельскохозяйственной выставке 1923 года включало в себя, среди прочего, «голубые купола павильона среднеазиатских республик (Туркестана, Бухары, Хорезма), огромного павильона, построенного в стиле величественных старинных мечетей Самарканда. Рядом поднимаются белые минареты Азербайджана, цветная вышка Армении, пирамидальная, ярко-восточная постройка Киргизии, тяжкий, замкнутый в решетку дом Татарии, дальше пестрая китайщина дальнего Востока, а за ней юрты и чумы Башкирии, Монгол-Бурятии, Калмыкии, Ойратии, Якутии, хакасов, остяков и самоедов, и все они замыкаются искусственно созданными горами и саклями Дагестана, Горской республики и Чечни... Всюду и везде выставлены свои знамена, надписи на своем языке, карты своих пространств и границ, диаграммы своих богатств. Национальность, индивидуальность, своеобразность везде и всюду ярко подчеркнута» [97].

Если СССР был коммунальной квартирой, то каждой национальной семье полагалась отдельная комната. «Но к этой общей "советской квартире", - напоминал Варейкис, - мы пришли через свободное национальное самоопределение, ибо только благодаря этому, всякая, вчера угнетенная нация освобождается от недоверия, которое она вполне законно питала к большим нациям» [98].

Понятно, что не всякое недоверие было законным. Отказ признать Москву «цитаделью международного революционного движения и ленинизма» [99] (а следовательно, единственным центром демократического централизма) являлся националистическим уклоном, в чем на личном опыте убедились, среди прочих, М.Х.Султан-Галиев и Шумс-кий. Этнические права лежали в сфере культурной «формы», а не политического и экономического «содержания», но в конечном счете всякая форма определялась содержанием, а определение границы между тем и другим было прерогативой партии. Однако само наличие такой границы считалось обязательным, хотя и временным, а доля формы оставалась значительной, хотя и «неосновной». Даже ругая Миколу Хвылевого за попытку «бежать от Москвы», Сталин подтвердил свою поддержку всемерного развития украинской культуры и повторил свое предсказание 1923 года, что «состав украинского пролетариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться» [100].

А что же русские? В центре советской квартиры было огромное аморфное пространство, не вполне похожее на комнату, не украшенное национальными атрибутами, не обозначенное как собственность хозяев и населенное миллионами суровых, но тактичных пролетариев. Русские могли быть полноправными национальными меньшинствами на землях, приписанных другим национальностям, но в самой России у них не было национальных прав и национальных привилегий (потому что они злоупотребляли ими при старом режиме). Война против русских изб и русских церквей была главным делом партии большевиков и главной причиной их заботы о юртах, чумах и минаретах. Этнические квоты в национальных регионах являлись зеркальным отражением классовых квот в России. Русский мог получить предпочтение как пролетарий; нерусский получал предпочтение как нерусский. «Удмурт» и «узбек» были значимыми понятиями, потому что они замещали класс; «русский» был пустой категорией, если он не обозначал источник великодержавного шовинизма (в смысле чиновного «комчванства», а не чрезмерного национального самоутверждения) или историю империалистического угнетения (в смысле российской «тюрьмы народов»). В марте 1923 года Л.Д.Троцкий так сформулировал ленинский принцип: «Одно дело - взаимоотношения великорусского пролетариата и великорусского крестьянства. Здесь вопрос стоит в своем чисто классовом содержании. Это обнажает и упрощает задачу, облегчая тем самым ее разрешение. Другое дело - взаимоотношения великорусского пролетариата, играющего первую скрипку в нашем союзном государстве, и азербайджанского, туркменского, грузинского и украинского крестьянства» [101].

Русские были не единственной «ненацией» Советского Союза. Советские тоже не были нацией (квартира равнялась сумме комнат). Это тем более замечательно, что после марта 1925 года граждане СССР строили социализм «в одной, отдельно взятой стране» - стране с централизованным государством, командной экономикой, определенной территорией и монолитной партией. Кое-кто (из великодержавных шовинистов) отождествлял эту страну с Россией [102], но с точки зрения генеральной линии партии у СССР не было национальной идентичности, национальной культуры и официального языка. Советский Союз, как и Россия, представлял собой чистое социалистическое содержание, лишенное национальной формы.

Но если совершенство социалистического содержания не подлежало сомнению, то у кампании поощрения национальных форм были свои (обычно не очень красноречивые) критики. Так, хотя никто из делегатов XII съезда не выступил против политики коренизации, самыми шумными аплодисментами были встречены немногочисленные нападки на «местный национализм», а не обещания крестового похода против великодержавного шовинизма [103]. Тем временем в Татарской республике великодержавный шовинизм выражался в жалобах на то, «что "вся власть теперь дескать в руках татар"; что "русским теперь живется плохо"; что "русских угнетают"; что "русских сгоняют со службы, не принимают на работу, не принимают учиться в вузы"; "что необходимо поскорей уезжать всем русским из пределов Татарии" и т.д.» [104]. В Поволжье, Сибири и Средней Азии «некоренные» переселенцы, учителя и чиновники отказывались учить языки, которые они считали бесполезными, принимать на работу «националов», которых они считали некомпетентными, обучать детей, которых они называли дикарями, и тратить ценные ресурсы на осуществление мер, которые казались им несправедливыми [105]. Украинские крестьяне не выражали энтузиазма по поводу прибытия еврейских сельскохозяйственных колонистов, а еврейским государственным служащим не очень нравилась украинизация [106]. Даже объекты специальной заботы не всегда ценили ленинскую национальную политику. «Политически незрелых» родителей, учителей и учеников, высказывавших «ненормальное отношение» к обучению на родном языке, приходилось силой тащить по пути идишизации и белорусификации (по техническим причинам путь этот редко простирался за пределы средней школы, а потому казался образовательным тупиком) [107]. «Отсталые» белорусские переселенцы в Сибири предпочитали русский в качестве языка обучения, а «чрезвычайно отсталые» представители коренных народов Сибири доказывали, что если в тундре и нужна грамотность, то в первую очередь для того, чтобы истолковывать русские обычаи и пожелания [108].

Пока продолжался нэп, аргументы эти считались неосновательными, поскольку правильным способом преодоления отсталости было бурное и бескомпромиссное национальное строительство, то есть, согласно официальной идеологии, еще большая отсталость. Но в 1928 году нэп кончился, а вместе с ним иссякла терпимость по отношению ко всем пережиткам прошлого. «Революционеры сверху» восстановили первоначальное большевистское отождествление чуждости с отсталостью и поклялись ликвидировать их в течение десяти лет. Коллективизация должна была положить конец идиотизму деревенской жизни, индустриализация неизбежно вела к промышленному прогрессу, а культурная революция отвечала за ликвидацию неграмотности (а следовательно, всякого уклонизма). Согласно апостолам Великого перелома, социализм в «одной, отдельно взятой стране» означал полное совпадение грани «свой - чужой» с границей Советского Союза: все внутренние различия бесследно исчезнут, школы сольются с производством, писатели с читателями, город с деревней и дух с телом.

Но в какой степени все это относилось к национальностям? Значило ли это, что национальные территории будут ликвидированы как устаревшая уступка отсталости? Что нации будут уничтожены, как нэпманы, или коллективизированы, как крестьяне? Некоторые полагали, что значило. Подобно тому как юристы предвкушали отмирание законности, а учителя предсказывали близкий конец формального образования, лингвисты и этнографы ожидали - и нередко желали - слияния и в дальнейшем полного исчезновения языковых и этнических групп [109]. Согласно официально марксистской, а потому обязательной к употреблению «яфетической теории» Н.Я.Марра, язык является частью социальной надстройки и отражает циклические преобразования базиса. Языковые семьи суть пережитки различных стадий эволюции, приговоренные процессом глобальной «глоттогонии» к полному слиянию при коммунизме [НО]. Аналогичным образом, носители этих языков («национальности») представляли собой исторически «преходящие» группы, которые возникали и исчезали вместе с общественно-экономическими формациями [111]: «Национальная, культура... в своем дальнейшем развитии, освобождаясь от буржуазной части своей, сольется в единую общечеловеческую культуру... Нация есть историческая категория, преходящая, не являющаяся чем-то изначальным, вечным, и процесс развития нации повторяет в сущности историю развития общественных форм» [112]. А тем временем задача ускоренного изучения марксизма-ленинизма и «овладения техникой» требовала отмены «нелепой» практики языковой корениза-ции «ассимилированных» групп и максимально широкого использования русского языка [113].

Не тут-то было. Марристы, а позже партийные руководители действительно напали на языковой пуризм [114], но судьба его была решена лишь в 1933-1934 гг., а принцип этнокультурной автономии так и остался неприкосновенным. Как заявил Сталин на XVI съезде в июле 1930 года, «теория слияния всех наций, скажем, СССР в одну общую великорусскую нацию с одним общим великорусский языком есть теория национал-шовинистская, теория антиленинская, противоречащая основному положению ленинизма, состоящему в том, что национальные различия не могут исчезнуть в ближайший период, что они должны остаться еще надолго даже после победы пролетарской революции в мировом масштабе» [115].

Итак, пока существуют «национальные различия, язык, культура, быт и т.д.». будут существовать и экстерриториальные единицы [116].' Великий перелом в национальной политике заключался в резкой эскалации национального строительства. Энтузиасты русского языка раскаялись в своих ошибках. Советская жизнь должна была быть «национализирована» как можно сильнее и как можно быстрее [117].

Поскольку не было в мире крепостей, которых большевики не взяли бы. плана, который они бы не перевыполнили, и сказки, которую они бы не сделали былью, то мог ли устоять перед ними узбекский язык, не говоря уже о «600-700 обиходных словах», достаточных для общения с ненцами [118]? 1 марта 1928 года Средазбюро ЦК ВКП (б), ЦК Коммунистической партии Узбекистана и ЦИК Узбекистана приняли решение о завершении «узбекизации» к 1 сентября 1930 года [119].

28 декабря 1929 года правительство Узбекистана обязало всех сотрудников Центрального Комитета, Верховного суда и комиссариатов труда, просвещения, юстиции и социального обеспечения выучить узбекский язык в течение двух месяцев (другим комиссариатам было отпущено девять месяцев, а «всем остальным» - год) [120]. 6 апреля 1931 года ЦИК Крымской автономной республики постановил, что доля коренного населения среди совслужащих должна вырасти к концу года с 29 до 50% [121]. А 31 августа 1929 года жители Одессы обнаружили, что их ежедневная газета «Известия» превратилась в украи-ноязычную «Чорноморьску комуну» [122].

Однако полная украинизация и казахизация декларировались лишь в городах. Одним из самых примечательных аспектов сталинской революции в национальной политике было резкое увеличение государственной поддержки культурной автономии «национальных меньшинств» (нетитульных национальностей). «Сущность коренизации не совпадает с такими понятиями, как украинизация, казахизация, тата-ризация и т.д.: они не покрывают полностью понятия коренизации, которое не может быть сведено к вопросам, имеющим отношение только к коренизации народности данной республики или области» [123]. К 1932 году на Украине были русские, немецкие, польские, еврейские, молдавские, чеченские, болгарские, греческие, белорусские и албанские сельсоветы, а в Казахстане русские, украинские, «русско-казацкие», узбекские, уйгурские, немецкие, таджикские, дунганские, татарские, чувашские, болгарские, молдавские и мордовские, не считая 140 «смешанных» [124J. Это был всесоюзный праздник этнической плодовитости, веселый национальный карнавал, организованный партией и, по всей видимости, поддержанный Сталиным в журнале «Пролетарская революция» [125]. Выяснилось, что чечены и ингуши - разные национальности (а не просто вайнахи), что мегрелы отличаются от грузин, карелы от финнов, понтийские греки от эллинских, а евреи и цыгане - от всех остальных (хотя и не очень сильно), и что поэтому все они срочно нуждаются в собственных литературных языках, издательствах и системах народного образования [126]. С 1928 по 1938 годы количество нерусских газет возросло с 205 наименований на 47 языках до 2 188 наименований на 66 языках [127]. Считалось скандалом, если северокавказцы украинского происхождения не имели собственных театров, библиотек и литературных организаций; если народы Дагестана имели тюркскую lingua franca (а не несколько десятков литературных языков); если культурные запросы трудящихся Донбасса удовлетворялись «только на русском, украинском и татарском языках» [128]. Большинство ответственных должностей и мест в учебных заведениях входили в сложную систему национальных квот, целью которой было полное совпадение демографии и служебного продвижения (задача головокружительной сложности, если учесть количество административных уровней, на которых можно вычислять демографию и продвижение) [129]. Диктатура пролетариата была вавилонской башней, в которой все языки на всех этажах имели право на пропорциональное количество рабочих мест. Даже бригады ударников на стройках и фабриках должны были по мере возможности создаваться по этническому принципу (знаменитая стахановка Паша Ангелина руководила «греческой бригадой») [130].

Великий перелом был не просто «сорвавшимся с цепи» нэпом. В национальной политике, как и в любой другой, он был последним и решительным боем против отсталости и угнетения, окончательным избавлением от всех социальных (и следовательно, всех без исключения) различий, безоглядным прыжком в царство остановившегося мгновения. Цели Великого перелома были осмыслены лишь в той степени, в какой их достижению мешали злодеи и простофили. После 1928 года реальные и воображаемые нерусские элиты не могли более ссылаться на общенациональные права и общенациональную отсталость. Коллективизация предполагала наличие классов, а это означало, что все без исключения национальности должны были выявить своих собственных эксплуататоров, еретиков и антисоветских заговорщиков [131] (в случае отсутствия классов в дело шли пол и поколение [132]). Жизнь состояла из «фронтов», а фронты - в том числе и национальный - разделяли воюющие классы. «Если по линии русской национальности с самых первых дней Октября очень ярко сказалась внутренняя классовая борьба, то мне кажется, что среди целого ряда национальностей внутренняя классовая борьба только сейчас становится со всей остротой, она становится острее, чем когда бы то ни было» [133]. Порой классовые коррективы к этническому принципу грозили вытеснить сам принцип - как в случае видного партийного идеолога по национальному вопросу, который заявил, что «при острых классовых столкновениях обнаруживается классовая сущность многих национальных особенностей» [134], или молодого этнографа-коллективизатора, который заключил, что «вся система, с которой приходится сталкиваться при проведении в тундре какой бы то ни было работы, которая на поверхностного наблюдателя производит впечатление национальной самобытности .... оказывается лишь системой идеологической охраны крупной собственности» [135].

Однако не все виды национальной самобытности растворялись в классовом анализе. Риторика национального своеобразия и практика этнических квот остались обязательными, и большую часть местных руководителей, «вычищенных» во время первой пятилетки, сменили социально более близкие представители тех же национальностей [136]. Что действительно уменьшилось, так это пространство, отводившееся «национальной форме». Национальная идентичность времен Великого перелома равнялась национальной идентичности времен нэпа минус «отсталость», которую представляли и защищали эксплуататорские классы. Членов так называемого Союза «вызволения» Украины обвинили в национализме не потому, что они отстаивали отдельную идентичность, административную автономию и этнолингвистические права Украины - такова была официальная политика партии. Их обвинили в национализме потому, что их Украина - согласно обвинителям - была крестьянской утопией из далекого, но не затерянного прошлого, а не городской утопией из недалекого, но этнически раздробленного будущего. «Их душе оставалась милой старая Украина, вся в хуторах и помещичьих усадьбах, страна по преимуществу аграрная, с прочной основой для частной земельной собственности... Они враждебно относились к индустриализации Украины, к советской пятилетке, преобразующей эту республику и ставящей ее на самостоятельную крупнопромышленную основу. Они глумились над Днепрогэсом и советской украинизацией. Они не доверяли ее искренности и глубине. Они были убеждены, что без них, без старой интеллигенции никакая настоящая украинизация невозможна, и всего больше боялись они, чтобы не была вырвана из их рук прежняя монополия на культуру, литературу, науку, искусство, театр» [137].

Дальнейшее существование этнических общин и законность их притязаний на культурное, территориальное и политическое своеобразие (которые Сталин считал принципом национальных прав и которые я назвал национализмом) не были поставлены под сомнение. «Буржуазный национализм» заключался в попытках «буржуазной интеллигенции» увести свой народ в сторону от генеральной линии партии - подобно тому, как вредительство состояло в попытках «буржуазных специалистов» пустить под откос советскую экономику. Быть буржуазным националистом значило саботировать национальное строительство, а не участвовать в нем.
В 1931 году «социалистическое наступление» замедлилось, а в 1934 году оно почти совсем остановилось за отсутствием противника. Обращаясь к «съезду победителей», Сталин заявил, что Советский Союз «сбросил с себя обличье отсталости и средневековья» и превратился в индустриальное общество на прочном социалистическом фундаменте [138]. С точки зрения официальной эсхатологии, время было побеждено, и будущее стало настоящим.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments