Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Categories:

Дорога жизни Ольги Берггольц

Originally posted by nicolaitroitsky at Дорога жизни Ольги Берггольц




Ровно пять лет назад исполнилось 100 лет со дня рождения великой женщины и поэта Ольги Берггольц, и я тогда написал о ней юбилейную заметку в РИА Новости.

Очень жаль, что мне сейчас некуда писать такие заметки, что они больше нафиг никому не нужны. Впрочем, такова реальность.
Ну а ту статью воспроизведу на всякий случай, а то сайты слишком часто исчезают

Ольга Берггольц, чей столетний юбилей приходится на 16 мая, прошла через все испытания, которые посылал советскому человеку ХХ век. Эта красивая хрупкая женщина и поэт - язык не поворачивается назвать ее поэтессой - вынесла столько, сколько не под силу иному крепкому мужику. Но не сломалась и не сдалась.
В 1938 году ее, беременную, арестовали по обвинению в подготовке покушения на товарища Жданова. Пытали, требовали выдать несуществующих сообщников. Она не назвала ни одного имени, себя виновной не признала, в тюремной больнице родила мертвого ребенка.
Еще до ареста одна за другой умерли в младенчестве две ее дочери. Больше детей у Ольги Берггольц не было.
Ее первый муж, поэт Борис Корнилов, автор слов всенародно известной и любимой песни "Нас утро встречает прохладой", был расстрелян как враг народа. Второй муж, литературовед Николай Молчанов, умер в 1941 году от дистрофии. Отца, военно-полевого хирурга, выслали из Ленинграда за немецкую фамилию.

После всех этих потерь она осталась одна в блокаду. И ей не только хватило мужества выжить самой, но она помогла выжить, выстоять, вытерпеть своим землякам, соседям, товарищам по несчастью.
Ольга Берггольц стала голосом блокадного Ленинграда. Каждый день, из последних сил, валясь с ног - никакого усиленного, дополнительного пайка ей не полагалось, шла на радио, читала свои стихи, разговаривала с людьми, утешала их, произносила оптимистические жизнеутверждающие речи. Выступала не только по радио, но и в цехах, в госпиталях, на передовой под обстрелом.

Можно себе представить, насколько необходимым было само явление этой красивой тридцатилетней женщины перед измученными ленинградцами. И именно ее идеей стало исполнение в блокадном городе Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, выступление которого по радио Ольга Федоровна подготовила в страшном сентябре 1941 года.
Это тоже была настоящая "дорога жизни", только проложенная через радиоэфир.
В блокаду Ольга Берггольц выросла в большого глубокого русского поэта. Она увековечила те ужасные дни в стихах, исполненных истинного трагизма и той "неслыханной простоты", по словам Бориса Пастернака, с которым, как и с Анной Ахматовой, Берггольц общалась на равных и дружески переписывалась.
Вот зарисовка, в которой, словно в капле воды, отразились те суровые времена:

Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже - ленинградская вдова.
Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном...
И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.


Но тогда же были написаны и эти строки:

Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была.


Настоящей поэзии всегда свойственна такая диалектика чувств. Все рядом, все перемешано - любовь, смерть, слезы и восторг бытия...

Ольга Берггольц воплотила в себе все противоречия советской эпохи. Примерная девочка, вышедшая из петербургской интеллигентной семьи, она стала правоверной истовой комсомолкой, была готова на деле, а не на словах всю себя отдать советской власти. В ответ получила пытки и страдания, муки родных и близких.
Такой удар не прошел даром. Она писала в своем дневнике:

"Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли возникает во мне острее, чем в первые дни после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов, но и то смешанное состояние обреченности, безысходности, с которым шла на допрос. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!"

И одновременно, в том же 1940 году, Ольга Берггольц вступила в партию. После войны стала вполне официальным советским поэтом, получила Сталинскую премию, ездила в командировки от Союза писателей, выступала с правильными речами на собраниях.

И вела тайный дневник, отрывок из которого процитирован выше. Дневник был опубликован только в перестройку, в 1988 году, спустя 13 лет после ее смерти. Как и некоторые стихотворения, до того ходившие в самиздате. Как вот это, например:

На собранье целый день сидела -
то голосовала, то лгала...
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?..
Долго с улицы не уходила -
только там сама собой была.
В подворотне - с дворником курила,
водку в забегаловке пила...
В той шарашке двое инвалидов
в сорок третьем брали Красный Бор)
рассказали о своих обидах, -
вот - был интересный разговор!
Мы припомнили между собою,
старый пепел в сердце шевеля:
штрафники идут в разведку боем -
прямо через минные поля!..
Кто-нибудь вернется награжденный,
остальные лягут здесь - тихи,
искупая кровью забубенной
все свои небывшие грехи!
И соображая еле-еле,
я сказала в гневе, во хмелю:
"Как мне наши праведники надоели,
как я наших грешников люблю!"


Именно ей принадлежит чеканная строчка, благодаря которой она навсегда вошла в историю не только русской поэзии, но и страны: "Никто не забыт, и ничто не забыто". Она как поэт приложила к этому немало усилий. Поэтому жизнь ее, и не только в блокаду, стала настоящим подвигом.





После ареста Бориса Корнилова НКВД арестовало и беременную Ольгу Берггольц. Корнилова расстреляли, а Берголльц через несколько месяцев выпустили -- после жестоких бесчеловечных побоев, когда сапогами целились специально по животу. У Берггольц от этого случился выкидыш на 5-м месяце беременности, и она навсегда потеряла способность рожать.




Стихотворение Ольги Берггольц "Нет, не из книжек наших скудных"
вычеркнутое цензором из корректуры сборника "Узел" (1965):



на малодушное молчанье,
на недоверие друзей.

И молча, только втайне плача,
зачем-то жили мы опять, –
затем, что не могли иначе
ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
трудясь, страшилися тюрьмы,
и не было людей бесстрашней
и горделивее, чем мы.

За облик призрачный, любимый,
за обманувшую навек
пески монгольские прошли мы
и падали на финский снег.

Но наши цепи и вериги
она воспеть нам не дала.
И равнодушны наши книги,
и трижды лжива их хвала.

Но если, скрюченный от боли,
вы этот стих найдете вдруг,
как от костра в пустынном поле
обугленный и мертвый круг,
но если жгучего преданья
дойдет до вас холодный дым, –
ну что ж, почтите нас молчаньем,
как мы, встречая вас, молчим…

22–24 мая 1941





Из дневников Ольги Берггольц:
http://oboguev.livejournal.com/2286008.html
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments