Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Originally posted by chukcheev at post


Фильм Николая Мащенко «Богдан-Зиновий Хмельницкий», снятый в 2000-е на Украине и уже одним названием дающий понять, кого он должен воспевать и славить, заставляя спирать дыхание от гордости за нацию, производит удивительный эффект, на который вряд ли рассчитывали его создатели.
Из трёх основных действующих сторон (казаки, ляхи, крымчаки) сами симпатичными, пристойными и достойными, выглядят именно татары, которые дисциплинированны, стойки, немногословны, решительны, а главное – полностью, как и положено сынам степи, лишены рисовки и истерики.
Поляки и украинцы, напротив, словно участвуют в соревновании на изломанность души и сумрачность сознания: мгновенные переходы от задиристости к унынию, от пафоса к растерянности, от азарта к упадку и панике.
Это действительно два братских народа, которые обречены были жить вместе – в вечной сваре-грызне, никогда полностью не затухающей, но и одновременно не приводящей к полному истреблению одного из соперников. Однако, как на грех, в их уютное и бурное сожительство вмешались русские, и славный симбиоз всё-таки распался.
О том, что дело обстояло именно так, неложно свидетельствует сам Мащенко: его Богдан-Зиновий, который, судя по патронированию картины Министерством культуры и туризма тогда ещё единой Украины, должен был выступать как отец-основатель суверенного национального государства, большую часть фильма не мыслит себя иначе как добропорядочным подданным польского короля, которому нужна не независимость от Варшавы, но – шляхетские привилегии для своих «лыцарей».
Занятно, кстати, что, действуя по велению сердца и державного заказу, Мащенко очень вовремя останавливает свою картину, которая финиширует накануне сразу двух малоприятных для украинского достоинства событий. Во-первых, разгрома под Берестечком, где Богдан не только потерял тридцать тысяч войска, но и оказался вне поля сражения, вернувшись уже к шапочному разбору.
Во-вторых, разумеется, накануне Переяславлской Рады и присяги «царю Восточному православному»: можно, как это принято сейчас делать, объявлять этот безусловный переход в московское подданство временным тактическим военным союзом, но показывать ликующий от воссоединения с Россией народ – соромно.
Кроме того, и это, пожалуй, ещё более уникальное в картине Мащенко, чем реабилитация средствами кино Крымского ханства, которое для нас справедливо – злейший враг, временами даже более опасный, чем Польша или Швеция, так это не виданная, по крайней мере, мной прежде пропорция, когда мужские персонажи рыдают охотнее и чаще, чем женские.
У Мащенко слёзы льют казаки, поляки, слёзы льёт сам Хмельницкий, который вообще любит дать волю эмоциям – даром что его жизнь прошла в малогуманном Семнадцатом веке, где суровость натуры была условием выживания: среди круговерти потерь и смертей от войн, эпидемий, голода, набегов и религиозных гонений иначе просто не сохранишься.
Мужские слёзы – это изобразительно средство последнего часа, уместное разве что в кульминациях, девальвация его оборачивается скверно: после надцатой итерации, плачущий казак воспринимается уже не как невыносимо страдающий воин, от горя которого должно содрогнуться небо, но как валяющий ваньку мужик с оселедцем.
Это не только сказывается на образе запорожского казачества как прогрессивной исторической силы, не способной, однако, справиться с поляками без подсобления татарами (в кадре) и москалями (в закадровой перспективе), но и на репутации украинской режиссёрской школы, где Николай Мащенко – далеко не из последних.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments