Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Category:

Ольшанский в ФБ

В Освенциме было хорошо.
По крайней мере, обслуживающему персоналу.
Есть ведь известные фотографии: они там веселятся, гуляют, что-то отмечают.
Брат моей прабабушки был чемпионом Советского Союза по баскетболу 1937 года в составе команды, заметим, "Динамо".
И тоже, наверное, был молод и весел. И время проводил на тренировках, а не на Бутовском полигоне, как некоторые, кому не так повезло.
А мне было весело в 1992, 1993 году.
Идешь, бывало, в школу, выходишь из метро - а там пенсионерки на морозе стоят, водкой торгуют. Никаких тебе "предъявите ваш паспорт", никаких тебе "18 плюс", даже слов таких тогда никто не знал.
Словом, берешь у пенсионерки "Пшеничную" - и вперед, к знаниям. Ну и к свободе. Очень хорошо.
Вообще, когда одним плохо - другим хорошо, таков закон жизни.
И, больше того, когда плохо почти всем - другим очень-очень хорошо, и чем больше страдает равновесие, тем слаще жить меньшинству. Тому самому обслуживающему персоналу.
Но есть во всем этом стогу радости - маленькая неприятная иголка.
И она колет.
Поэтому я, пожалуй, не буду рассказывать о том, какие были прекрасные, свободные девяностые годы, и как мы тогда чудесно жили.
Не получается у меня.
У меня получается только думать о том, что когда одним хорошо - другим надо стоять на морозе, чтобы хватило на еду.
Просто им не досталось свободы.
Просто им не повезло.




Originally posted by marss2 at Дмиртрий Стешин про 90ые

Тут внезапна! выяснилось, что вирусный флэш-моб о жизни в 90-х годах замутили какие-то деятели из ельцинского кубла. Расчет был очень точный. Плохие и страшные фоточки никто постить не будет, и плохого не вспомнит. Есть такое свойство человеческой психики - вытеснять и забывать плохие воспоминания, иначе мы бы с ума сошли. Только вот я, лично, все очень хорошо помню. Помню, как жилось тогда самостоятельному работающему студенту. И вы освежитесь воспоминаниями:

В начале 90-х годов мне пришлось чуть-чуть поголодать. Судя по тому, что даже спустя 30 лет я помню отчетливо – что я ел в эти месяцы, как ел, слово «голодать», оказалось не пустой метафорой. Помню, неделями я питался перловкой пожаренной на шкварках из старого желтого сала, твердого, как парафиновая свечка. Знал, что если не пить чай или воду перед сном – ночью не проснешься от чувства голода. Помню пятикилограммовую банку заморской ярко- оранжевой пасты – смесь пальмового и топленого коровьего масла. Сначала воротило, а потом я ее разве что в чай не клал. Когда банка кончилась, эта вкуснейшая оранжевая субстанция посещала меня по ночам в дразнящих аппетитных снах. В прошлом году на рынке Дамасска я обнаружил что-то подобное, очень похожее, но не стал покупать, побоялся ненароком вернуться в не сытую юность, пусть и на уровне вкусовых ощущений .

Еще у меня была в изобилии соль, мука и немного растительного масла – следы продуктовой паники поздних горбачевских времен. Раз в два дня я с голодухи воровал кабачок с лотка. Украл и через десять минут поджарил и съел. Бог прощал. Делал это так: проходя мимо развала с овощами, не задерживаясь ни на секунду, пихал этот кабачок под пояс коротенькой кожаной куртки- «косухи». Всегда безошибочно выбирал момент – хитрость и точность движений у голодных людей просто поразительна. Помню, в город пришла партия гуманитарки, ее разворовали и в нашей булочной вдруг появился диковинный продукт – китайская вермишель быстрого приготовления. Стоила она оглушительно-дешево, дешевле хлеба. Я нашел где-то деньги, кажется, вернули старый долг, или дали мне такую деликатную милостыню без отдачи. Я купил сразу двадцать или тридцать бомжпакетов. До сих пор помню, как у меня тряслись руки, когда я понял, что вся партия вермишели оказалась прогорклой, не съедобной абсолютно. Мечты о сытой жизни рухнули. Продавец что-то увидел в моих глазах и молча вернул деньги за тухлую вермишель. Только за вскрытый пакетик не вернул, и я это тоже запомнил крепко-накрепко. А потом, я набрел на продуктовый Клондайк. Потрепанные жизнью люди, за станцией метро «Нарвская», торговали колбасным сыром. Гранитные ступени были им прилавком. Этот сыр, с восхитительной коричневой копченой корочкой, замотанный в десятки слоев чуть влажного полупрозрачного целлофана , сливочно-желтого, жирного и сытного на ощупь… Я брал его батонами весом в два-три килограмма. Почти даром. «Сырная» диета отрегулировала мой дефолтный бюджет, и теперь мне хватало на чай и сахар. В день, когда я последний раз обедал этим сыром, настало прозрение. Оно было ужасно. «Палка» сыра попалась какая-то странная. Он не резался, а крошился угловатыми ломтями и остро пах старыми лежалыми обмылками от хозяйственного мыла марки «72%». В складках оболочки проступала не гламурная плесень… И тут я понял все. Негоцианты с колбасным сыром оказались обычными бомжами. Рядом была станция электрички, на которой они ездили на городскую свалку. Я сгреб остатки трапезы в мусорное ведро и прополоскал рот водопроводной водой, пытаясь избавиться от странного мыльного послевкусия. Но, отчаяния пока не было. День кулинарного откровения был примечателен тем, что это был первый день моей зарплаты. Имелся и пятачок на метро. Последний.

Бодрый и упругий, я ворвался в бухгалтерию газеты, где мне сообщили, что я еще не проработал месяца, и зарплату мне начислят только через две недели. Или через месяцок – как фишка ляжет. Работников тогда кидали через раз, капитализм строили. Денег у меня не было не то что на еду, даже на метро. А занять или просить пятак не позволяла гордость. Я еще подумал, что поторопился выкинуть помойный сыр. Белая полоска жизни опять привычно темнела прямо на глазах. Явь превращалась в навь. Домой пошел пешком, по набережным. Тут же потек холодный дождь, он удачно декорировал мое отчаяние. Я шел и шел, иногда заглядывался через парапет на лениво плещущие свинцовые волны. Думал, что нет в природе такого питерца, который хотя бы раз в жизни, поздней осенью, не захотел утопиться в этих темных и равнодушных водах. Проезжающая мимо машина хлестнула по мне веером грязи, обдав по пояс, и я услышал дробный перестук мягкого железа по камню. Под ногами у меня валялись три туго набитых полиэтиленовых пакета. Один пакет вырвало на мостовую консервными банками с разноцветными этикетками. Я до сих пор не знаю точно – выбросили ли эти пакеты из проезжавшей машины мне под ноги, или они стояли на набережной и я просто о них споткнулся в темноте… Не знаю. Знаю лишь, что это был подарок не от человека. Такие подарки может дарить только Он, и дарит их только людям отчаявшимся. Исполняя их самые несбыточные чаяния. Иначе, никто бы в Него не верил тысячи лет. И не платил за свою веру жизнью.

В пакетах оказалось пять банок консервированной ветчины «Тулип». Дорогой и резиновой. Но это теперь я разбираюсь в ветчине, а тогда я ее съел чуть ли не с банкой. Были какие-то галеты и печеньки, конфеты с ликером и конфеты с орехами. Кофе и чай, несколько банок тунца, арахисовая паста и почему-то советская килька в томате – для контраста, не иначе. Была бутылка польского анилинового ликера. Ярко-желтое пойло с гроздью бананов на этикетке, похожих на распяленные ножницы. Слабенький, как сухое вино – этот ликер с трудом «забирал» молодые организмы и молодежной среде не котировался. На дне третьего пакета, под итальянскими макаронами, лежал кусок свежайшего колбасного сыра, граммов на триста. Чек прилепленный к оболочке потек, расплылся и я не смог разобрать – где он был куплен. Ясно было одно – это знак. Примитивный, материальный, но понятный более чем пять хлебов и две рыбы. Тем более, для человека еще не читавшего Библии.

https://www.facebook.com/dmitry.stechin/posts/848726581889401?fref=nf&pnref=story

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments