Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Category:

Об обычной жизни, или так называемом дауншифтинге

Originally posted by d_lanin at Об обычной жизни, или так называемом дауншифтинге

Есть люди, которых очень волнует, какая у них репутация в приличном обществе. Меня это никогда не интересовало, потому что я и есть приличное общество. И более того: приличное общество там, где я. Поэтому я вижу серьезную социальную проблему в том, что в последние годы мне не хочется бывать нигде, кроме как в лесу, в обществе медведей, бобров, глухарей и прочих достойнейших созданий.

Не приходит ли мне в голову, что проблема не у общества, а у меня? Уже нет; был такой период, но когда теми же сомнениями один за другим делятся друзья и знакомые, сомнения исчезают и появляется твердая уверенность, что с современным миром ни один нормальный человек не будет иметь дела без крайней необходимости, да и тогда постарается свести контакт с ним к минимуму.

Современный мир, конечно, замечает, что дело его плохо, и старается сделать хорошую мину, наклеив на проблему ярлык «дауншифтинг». С помощью этой жалкой уловки современность хочет доказать, что у нее все в порядке, ибо дауншифтинг – часть нее самой. В действительности она просто в глубоком игноре, как говорят школьники, а никакого специального дауншифтинга в природе не существует. То, что пытаются припечатать этим словом, есть проявление обычного инстинкта морального самосохранения, который подсказывает, например, что пора покинуть перепившуюся компанию, собравшуюся ехать в сауну с девочками, или тусовку литераторов, от чтения стихов переходящую к сплетням и разборкам, или оппозицию, не наблюдающую на Украине никакого фашизма. Не так уж трудно уловить момент, когда приличное общество становится неприличным.

И даже если неприличным становится само время, это тоже не конец света. Гегель, правда, утверждал, что нельзя быть лучше своего времени, поэтому нужно бороться за него изо всех сил: Strebe, versuche du mehr als das Heut und das Gestern! So wirst du / Besseres nicht, als die Zeit, aber aufs Beste sie sein*. (Гегель почти не писал стихов, но это как раз тот редкий случай). Зато Лев Николаевич Толстой, который тоже неплохо разбирался в таких вещах, говорил прямо противоположное: «Я не понимаю и не люблю, когда придают какое-то особенное значение "теперешнему времени". Я живу в вечности, и потому рассматривать все я должен с точки зрения вечности. И в этом сущность всякого дела».

Синтез тут простой: невозможно улучшить время, не найдя точку опоры вне него. Оно всегда так, но для нас, обычных людей, не Толстых и не Гегелей, вовсе не горящих желанием налаживать связь времен и склеивать позвонки столетий, а пытающихся просто жить по-человечески, эта истина становится актуальной тогда, когда выясняется, что в самом времени уже вообще не на что опереться. Тогда народ либо ударяется в религию, либо начинает копаться в себе, на радость психологам, жужжащие тучи которых тут же слетаются на поживу, либо старается перехитрить современность, перебирая и комбинируя ее элементы, как в анекдоте про Кая, который пытался сложить слово «вечность» из букв «п», «о», «а» и «ж», либо, наконец, решает наплевать на все и жить так, как считает нужным, обращая на современность не больше внимания, чем на дождь или слякоть за окном.

Последний случай и есть то, что называют дауншифтингом. Нет ничего глупее изобретения новых названий для старых и хорошо известных явлений – «знаменитый древнегреческий дауншифтер Диоген говорил…», – но пусть называют как угодно. Популярность неологизма свидетельствует об актуальности** обозначаемого им явления, а очищением языка какие-нибудь новые карамзинисты займутся, когда более важных дел не будет. Факт тот, что цели, которые люди ставят себе сами, и формы жизни, которые они сами выбирают, не имеют ничего общего с тем, что им пытаются навязать – или, точнее, мы пытаемся друг другу навязать, когда выступаем в роли адептов и агентов современности.

Ведь что такое современность, и где она живет? В нас же и живет, больше нигде; это все то в нашем собственном поведении и мышлении, за что мы не хотим отвечать. «Почему ты делаешь всякие нехорошие вещи? – А иначе теперь нельзя, время такое. – С чего ты это взял? – А сейчас все так думают». Она представляет собой род круговой поруки, существует постольку, поскольку мы склонны к самообману и самооправданию, и понятно, что ничего стоящего там быть не может просто по определению. Быть современником своих современников – значит быть ничем. «Эпохи остаются в истории лишь благодаря анахронизмам» (Уайльд, кажется). Соответственно, отказ подчиняться требованиям современности и признавать ее чем-то значительным подразумевает отказ от иллюзий и признание своей ответственности. Иначе говоря, речь идет не о бегстве от действительности, а о возвращении к действительности.

Нужно еще уточнить, что явление это строго противоположно пресловутой «внутренней эмиграции», под которой на практике подразумевалась консолидация. Куда «внутренне эмигрировал» советский диссидент – в глубины своего мятежного духа, в чистую экзистенцию, в пелевинскую Внутреннюю Монголию? Вовсе нет: он «эмигрировал» из рыхлого и вялого советского общества в энергичную, сплоченную, иерархически организованную, имеющую вполне определенные ценности и цели антисоветскую среду, которая принимала его с распростертыми объятиями.

В данном же случае речь идет, скорее, о «внутренней репатриации», а это дело сугубо личное, консолидироваться тут не с кем и незачем. Что меня раздражает у патриотических публицистов, так это именно их стремление к консолидации по образцу либералов, которая на самом деле не нужна или, во всяком случае, преждевременна. Ну вот объединятся они, скинут либералов, займут их место, и что? Зачем оно им, это место? Родина не там. И хотя я с удовольствием читаю и Прилепина, и Левенталя, и Ольшанского, и Пирогова, у них у всех есть какая-то фундаментальная ошибка, причем одна и та же, причем не имеющая отношения к «левизне» или «правизне», вообще к идеологии, а связанная с желанием перехватить инициативу, вывернуть ситуацию наизнанку, переиграть противника на его же поле и т.д.; получается у них неплохо, местами блестяще, но в целом это все неправильно и ни к чему.
(Кстати, не только к области балета относится. Мне вообще категорически не нравится популярный нынче лозунг «надо менять б...й, а не переставлять койки». Да, конечно – если вы хотите, чтобы бордель оставался борделем. Но если есть желание все-таки сменить сам профиль заведения, без перепланировки не обойтись).

Если с новыми людьми, и притом неглупыми и талантливыми, консолидироваться не тянет, то с бывшим приличным обществом приходится деконсолидироваться, да простится мне это нелепое слово. Так получается само собой – не то чтобы я произнес какой-нибудь мрачный и торжественный монолог, воздел руку к небесам и гневно отряс с ног своих прах респектабельных петербургских домов, наполовину богемных, наполовину буржуазных, где можно удобно устроиться в ампирном кресле под маленьким, зато подлинным этюдиком Репина, поставить бокал на инкрустированный столик музейного уровня и, поглаживая абрикосового пуделя, обсуждать, допустим, манифесты дадаистов.

Так получается само собой, и это немного грустно, учитывая, что речь все-таки идет о среде, в которой я родился и вырос, в традициях которой воспитан и всеми пятьюстами признаками принадлежности коей обладаю. Тут неприменима байка про сдохшую лошадь, с которой пора слезть, потому что для меня эта среда никогда не была просто лошадью, везущей куда надо, а была, скорее, таким замечательным местом, откуда и двигаться никуда не нужно. Но что делать: привычный мир кончается в точности по Элиоту, not with a bang but a whimper. Там стало сначала невыносимо скучно, а после возвращения Крыма – попросту противно находиться. Тоскливое мычание либеральных мыслителей и так слышно отовсюду, оно висит над городом подобно долгому гудку уходящего теплохода, отдается эхом в подворотнях, влетает в форточку, забивает весь эфир; слушать его еще и в камерном исполнении нет ни малейшего желания. Могут сказать, что это вопрос вкуса, однако у меня нет другого вкуса, кроме того, который сформирован этой же средой в ее лучшие времена: я сужу о ней по закону, ей самой над собою поставленному, и нахожу ее чудовищно деградировавшей, незаметно для себя утратившей все, что делало ее привлекательной.
Конечно, задним числом понятно, что падение началось давно. Вот 1975 год, программное стихотворение Вознесенского «Есть русская интеллигенция», с его патетическим финалом: «Какое призванье лестное служить ей...». Так и написано, черным по белому: ей. Счастья полные стадионы, цветы, овации, восторг и слезы. Только предназначение интеллигенции вообще-то в том, чтобы служить народу. Интеллигенция, которая расхотела служить народу и захотела служить самой себе – это уже не интеллигенция, а мелкая буржуазия, та самая, о которой Блок писал: «И мы подымем их на вилы, мы в петлях раскачнем тела», а Маяковский – «Выше вздымайте, фонарные столбы...». И вполне естественно, что ее стремление служить самой себе на практике быстро превращается в готовность служить буржуазии крупной, желательно – самой крупной, международной. Так что заглавная строка в высшей степени характерного манифеста Вознесенского опровергнута его же заключением. Именно в тот момент, когда интеллигенция возомнила себя солью земли, она и перестала быть собой.

Но, во-первых, в 1975 году мне было шесть лет, и я, как говорится, многого не понимал. А во-вторых, это было лишь самое начало процесса разложения, который до наиболее отвратительных своих результатов дошел только сейчас. Тогда было еще слишком много живого, умного, настоящего, и немудрено было поверить, что все делается правильно. Теперь не осталось ничего. Способность воспринимать мысли хоть немного более сложные, чем «Путин – х...ло» испарилась начисто. До смешного доходит: это ж надо быть полным кретином, чтобы увидеть в герое «Левиафана», ходячем олицетворении либеральных ценностей, невинную жертву системы, когда весь фильм только о том, что он и есть основание этой системы, а его жизненный крах и неизбежен, и вполне им заслужен.

Мыслитель у них Шендерович***. Писатель у них Улицкая. Историк у них Акунин. Извините, я такое не читаю. Что же у меня общего с этой публикой – эзотерическое умение, вставая из-за стола, легким и естественным движением задвинуть на место стул? Так они уже и этому разучились: стояние на мелкобуржуазных митингах рядом черт знает с кем даром не проходит. Но даже если бы и не разучились – традиция не в задвигании стульев и не в обладании сакральным знанием петербургских генеалогий. Традиция была в другом, и мы ее потеряли. Смешнее и грустнее всего, что они действительно не верят в свое качественное отличие от Блока и Маяковского. Что меньше, чем ничто? Ничто, считающее себя чем-то.

Вопрос, собственно, имеется один – как из всего этого дерьма выбираться. Я не вижу другого ответа, кроме того, с которого начал: поодиночке. Все бесчисленные попытки «объединиться и бороться», от партии Нины Андреевой до народных республик Донбасса, кончились ничем, потому что так можно бороться с контрреволюцией или фашизмом, но не со временем. Чтобы бороться со временем, нужно научиться жить иначе, чем оно предписывает: в «нераздельности и неслиянности искусства, жизни и политики» (Блок опять же) ключевым элементом является жизнь, а не политика и не искусство. В свое время контркультура спасла западный капитализм от казавшейся неизбежной социалистической революции и сформировала новую реальность, еще худшую, чем прежняя; оттуда, из контркультуры, растут ноги не только Макаревича и «Дома-2», но и чуть ли не всего нынешнего кошмара. Но почему дешевый фокус сработал? Уж никак не в силу глубины идей или художественных достоинств рок-н-ролла. Он сработал, потому что коммунисты занимались политикой и искусством, а хиппи и битники занялись дауншифтингом – ненадолго, но этого хватило, чтобы «своротить историю с большой дороги по ступицу в грязь», как выразился Герцен о победе при Ватерлоо.

Очевидно, что разрушить систему, основы которой заложены экспериментами с собственной жизнью, можно только на этом же онтологическом уровне. Стандартный современный образ жизни – сам по себе инструмент господства, более эффективный, чем весь американский флот. Противопоставить ему следует не слова, а другие способы жить – не только в будущем, при коммунизме, а здесь и сейчас. Их и нужно изобрести; и то, что все больше людей отворачиваются от современности и начинают жить по-своему, кто как умеет, обнадеживает гораздо больше, чем данные соцопросов о 56% желающих возврата к плановой экономике и т.д. Желать можно сколько угодно, плеваться и проклинать можно сколько угодно, но одними желаниями и проклятиями вытащить историю из грязи не получится.

С другой стороны, о каких-либо согласованных действиях даже мечтать рано. Бывшая первая в мире страна социализма сейчас более всего похожа на стройплощадку Вавилонской башни после смешения языков: при таком разброде в умах договориться о чем бы то ни было невозможно. Да и не нужно; как сказал бы поздний Витгенштейн, посмотрев на всю эту беду, значения слов возникнут тогда, когда сложатся формы жизни. А пока их нет (за исключением тех, приверженцы которых общаются на языке денег и вполне этим общением довольны), не будет и осмысленной коммуникации, и вообще ничего не будет. Формы же жизни ищутся ощупью, каждым в отдельности, на свой страх и риск, и рассуждать тут особо не о чем: общее направление и так всем понятно, потому что оно у нас в крови, а о путях нечего спорить – их надо пробовать. Выходить к месту сбора по одному или малыми группами – разумная тактика окруженных, это мне еще дед объяснял. Кто-то дойдет, кто-то нет, но шансов в любом случае больше, чем если сидеть, обхватив голову руками, или произносить речи и размахивать пистолетом, из которого можно разве что застрелиться. В ситуации разгрома выбор, в сущности, невелик: либо умирать, либо сдаваться, либо сориентироваться по компасу и начинать пробираться через вражескую территорию – куда-то туда, на восток, к своим.

Вот какую идейную базу я подвожу под свою все усиливающуюся склонность меньше работать на капиталистов и больше гулять по лесам.

_____________________

* Могу предложить только собственный дилетантский перевод:

Сколько ни бейся, не станешь ты лучше, чем время,
Но от попыток твоих, может быть, лучше станет оно.

Правда, выраженные императивами романтические немецкие призывы «бороться и искать, найти и не сдаваться», с которых начинается гегелевский текст («Ищи, стремись к иному, чем то, что есть сегодня и было вчера!») здесь пропадают и заменяются чисто русским скепсисом, зато все, что идет после первой запятой, максимально приближено к оригиналу.

** На всякий случай напоминаю, что слово «актуальный» вовсе не значит «современный» или «своевременный». «Актуальность» происходит от «акта» и точно переводится как «действительность». Термин изобрели схоласты, во-первых, для передачи греческих понятий энергии и энтелехии, а во-вторых, как парный к ими же придуманному слову «реальность», то есть «вещественность». Проблема соотношения актуального и реального весьма запутана (принцип индивидуации у Суареса и все такое), но современность в любом случае не имеет отношения ни к тому, ни к другому.

*** Автор бессмертного выражения «Мы, образованные люди». Фраза эта меня так поразила (образование все-таки предполагает и некоторое воспитание, не позволяющее произносить подобные вещи в принципе), что я не поленился полюбопытствовать, какое образование бывает у них, образованных людей. Господин Шендерович окончил кулёк по специальности «Режиссер самодеятельных театральных коллективов».





Мне кажется, нет людей, созданных для одиночества, но есть обстоятельства, когда оно является лучшим выбором. Правда, мне хорошо все это писать: друзья у меня всегда были, и никуда не делись, не говоря о семье, так что речь скорее о социальной идентичности (о боже) и сословно-корпоративной принадлежности, чем об одиночестве в собственном смысле слова.

В СССР я был, естественно, либералом и антисоветчиком, а вот чужим себя не чувствовал: было как раз острое ощущение «все вокруг колхозное, все вокруг мое», и сильное раздражение тем, что моей – моей! – страной так дурно управляют проклятые коммунисты. Что лучше иметь дурно управляемую страну, чем никакой, до меня дошло, когда было уже поздно, да и то не сразу.

* * *

Это [...] не печальная картина. Печальную картину двумя мастерскими штрихами нарисовал помянутый в тексте Лев Пирогов на каком-то сайте, где есть раздел «автор о себе»: «Родился в 1969 году. Ничего не сделал. Боюсь умереть». Применительно к нему это, может, и кокетство, но для поколения в целом – очень реалистично.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments