Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Александр ЦИПКО

ОСЛЕПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Итоги и смысл русского антикоммунизма

(май 2001)

 

МАМАЙ ДЕМОКРАТИЗАЦИИ

Мало кто из нас, разоблачителей советской системы, решается сегодня судить об итогах проделанной нами работы. Только Александр Исаевич продолжает жить не по лжи и не боится присоединиться к левой критике преступлений режима Ельцина. Как выясняется, во многих отношениях он действительно является антинародным. Солженицын говорит о том, что сегодня видят уже все. Приватизация наша была воровской, за бесценок, а иногда просто бесплатно забрали у народа его достояние. Треть его утопает в нищете, не имеет главной свободы – свободы жизни, не имеет свободы питания, не имеет свободы иметь потомство, воспитывать детей. Другая треть населения живет в бедности и бесправии, и ей нет никакого дела до политики. К этим непредвиденным итогам нашей очередной интеллигентской революции можно было бы добавить два миллиона беспризорных детей.

За время реформ утрачена значительная часть национального суверенитета, существенно подорвана военная и экономическая безопасность страны, утрачены многие геополитические преимущества исторической России, значительная часть национального производства, научно-технического и человеческого потенциала страны. Впервые за последние столетия существенно подорвана вера русских в себя, в свое государство, в смысл своей национальной истории и национального бытия.

Общественная энергия адаптированных, по крайней мере пока что, не компенсирует апатию, маргинализацию образа мыслей и образа жизни подавляющей части населения, не нашедшего себе места в новом посткоммунистическом мире. Духовная безопасность, о которой мы, антикоммунисты, вообще не думали, существенно подорвана в новой России. Жизнь в деревне, в российской глубинке, где-нибудь в Талдоме, Воротынске и в тысячах других маленьких российских городов просто вымирает. Социальная деградация российской деревни становится необратимой.

Желаемые нами реставрация частной собственности и рыночной системы, освобождение от пут советских притеснений, вопреки ожиданиям, открыли простор прежде всего для асоциального поведения, привели к взрыву преступности, к свободе уничтожать себя, свою жизнь.

Трудно, оставаясь в ладах с совестью, с элементарным нравственным чувством и пребывая в здравом уме, не признать, что, по крайней мере, на сегодняшний день наша антикоммунистическая революция забрала у народа реальных благ жизни намного больше, чем дала, что она была революцией меньшинства за счет большинства, во имя собственных корыстных интересов. Ленинцы при всех ужасах строительства нового общества все же осуществили культурную революцию, дали миллионам детей право на бесплатное образование, на духовное здоровье, принесли общественный порядок и личную безопасность. Новая же революция сознательно разрушает систему всеобщего бесплатного, в том числе и высшего, образования, обрекая миллионы детей малообеспеченных, детей большинства на духовную маргинализацию.

Наша антисоветская революция вызвала огромное разрушение общественной жизни. Отсюда, наверное, наш страх перед этой трудной правдой. Действительно, нелегко признаться себе, что твоя интеллигентская свобода и твое личное преуспеяние куплены ценой обнищания, деградации, преждевременной смерти, просто ценой мук и страданий твоих соотечественников. Наверное, если бы русская интеллигенция ощущала себя русской, то тогда для совести вообще было бы худо. Трагизм ситуации состоит в том, что больше всего от нашей демократии пострадали русские, великороссы в первую очередь. Они, как выяснилось (об этом, кстати, было известно до всяких реформ), меньше других народов нашей многонациональной страны, меньше тюрков, народов Кавказа, я уже не говорю об исторических нациях, были приспособлены и к рынку, и к хитростям современной постмодернистской телевизионной демократии. Никуда не уйдешь и от того, что социалистическая революция в России и социалистические эксперименты уничтожили наиболее жизнестойкую, энергичную часть русского этноса. Впрочем, не только русского. Точно так, как в СССР благосостояние жителей бывшей РСФСР, и прежде всего великороссов, было принесено в жертву процветания республик окраины, точно так в новой, посткоммунистической России больше всего за благо демократии платят великороссы. За 10 лет они значительно потеряли контроль над властью, финансами, средствами массовой информации. Они даже умудрились потерять контроль над рынком продовольствия. Великая мука для крестьянина – продать у себя же дома, в России, в собственном городе, я уже не говорю о Москве, выращенные им овощи, забитый скот. Бесправие русского человека в России лично я больше всего ощущаю на наших рынках. Не дай Бог сегодня перейти к свободной купле-продаже земли. Когда русские потеряют землю и поймут, что они чужие на собственной земле, начнется самое страшное.

 

ЛИБЕРАЛИЗМ БЕЗ СОСТРАДАНИЯ

Если оставаться верными тем принципам, опираясь на которые мы, антикоммунисты, разоблачали преступления ленинцев и Сталина, если руководствоваться христианской идеей самоценности каждой человеческой личности, исходить из убеждения, что человек не может быть средством, а только целью, то необходимо признать, что ненавистный нам коммунистический режим был более гуманным строем, чем тот, который при нашей помощи был создан на его обломках.

Действительно, иного не дано. Но только в другом смысле. Или отказаться от христианского “не убий” и одновременно от ценностей европейского гуманизма, или согласиться с тем, что наша последняя демократическая революция в гуманитарном смысле не удалась, была бесчеловечной. Лично я выбираю второе. Выход за рамки христианских ценностей и гуманизма может привести к тотальной духовной катастрофе. Страх перед итогами нашего “славного” десятилетия, наверное, еще и оттого, что при малейшем движении мысли встает труднейшая проблема переосмысления и переоценки гуманизма советской оппозиционной интеллигенции. Не так уж она была благонравна и бескорыстна, как это тогда казалось.

Наверное, никогда в истории России общественная мысль и гуманитарная интеллигенция, и прежде всего либерального толка, не были так далеки от народа, от его жизни, как сейчас. Бесчувственно к бедам народа не только телевидение, о чем говорит Солженицын, но и вся наша постсоветская журналистика, гуманитарная мысль. Поразительно, но впервые в истории России от народа, его бед и страданий отвернулись и литература, искусство, театр, кино. У нас нет своего Короленко, который бы написал о наших собственных “детях подземелья”.

Более того, они, наши новые властители дум, страшно раздражаются, когда левая оппозиция, конечно, в своих корыстных целях, напоминает о переживаемой нами социальной демографической катастрофе. Кстати, точно так негодовал и возмущался Ленин, когда Питирим Сорокин в своих социологических очерках описывал смертную статистику русских, в том числе большевистской, революций.

Но молчать или отворачиваться от бед народа, от “непартийных” для демократии фактов не просто аморально, сейчас это мало кого волнует, но прежде всего опасно. Для самой демократической антитоталитарной интеллигенции. Ибо замалчивание с ее стороны бед народа дает огромные моральные и политические преимущества нашим общим политическим противникам, тем, кто до сих пор славит Октябрь, Ленина и Сталина.

Речь идет сейчас не только о спасении политического и морального авторитета реформ и реформаторов в России, но и о дальнейшей судьбе российской общественной мысли. Нельзя сегодня мыслить всерьез об обществе, расширять знания о России и о посткоммунистической жизни, проходя мимо очевидного – мимо того, что наша антикоммунистическая революция, вскормленная самыми благородными идеями, нравственным фундаментализмом Достоевского и Толстого, привела к дичайшему аморализму, к резкому снижению планки достойной и нравственной жизни. И здесь напрашивается еще одно трудное признание. В духовном, нравственном отношении советская жизнь была более устойчивой и органичной, чем нынешняя посткоммунистическая. Приобщение к цивилизации попсы и американских боевиков никак не способствует духовному взрослению личности. Тот Голливуд, который мы сделали духовной пищей народа, уступает во всем, и прежде всего в моральном отношении, нашему советскому кино, которое мы явно недооценивали. Мы, антикоммунисты, как выяснилось, сокрушали не только диктатуру цензуры и политического сыска, но и духовное здоровье населения, одну из очень развитых культур современной цивилизации. Это не только парадокс, но и трагедия посткоммунистической истории.

Вместо ленинского “морально все, что служит делу победы коммунизма” наша демократическая элита назвала нравственным все, что служит делу укрепления частной собственности, создает богатство богатых людей. Жизнь человеческая стоит сегодня так же мало, как она стоила при большевиках. Только людей сейчас убивают по-другому. Не расстрелами у вырытых рвов, а постмодернистскими методами: тайным поощрением “белой смерти”, безработицей, нищетой, разрушением “социалки”, и прежде всего системы медицинского обслуживания. В нищей России нравственные чувства снова притупились, никого уже из нового демократического поколения не трогают за душу зверства победившего Октября, зверства коллективизации, сталинские “чистки”. В новой России уже никого не волнует трудная “доля” крестьянства, ничего уже не осталось от прежнего дооктябрьского интеллигентского “низкопоклонства” перед народом.

Настало время понять, почему либеральная антикоммунистическая интеллигенция, многие правозащитники, бескомпромиссные в своем осуждении преступлений Сталина, придя к власти, начали творить свои собственные преступления, призывать к гражданской войне с законно избранным Съездом народных депутатов, начали оправдывать социальный дарвинизм, политику, сознательно направленную на физическое умерщвление неадаптированной части старшего поколения. Новая власть, реформаторы говорили народу, что у страны нет средств, чтобы выплатить 30 млрд. рублей по старым советским вкладам, но в то же время отдали в частные руки, и в большей части для личного расточительного употребления, намного больше – национальное достояние ценой в сотни миллиардов долларов. Большевистская экспроприация частной собственности выглядит просто верхом благочестия на фоне безумной несправедливости нашей абсурдной приватизации.

Таков итог: у нас либеральная идея разошлась не только с демократией, с ценностями народовластия, но и с гуманизмом. Наш посткоммунистический либерализм имеет очень мало общего с дореволюционным либерализмом, к примеру, с либерализмом кадетов, Милюкова. Он вырождается в сектантскую идеологию избранных, решивших вершить от имени свободы суд над страной, ее населением, историей. В наиболее яркой форме тоталитарность и элитарность нашего либерализма проявились в идеологии НТВ Гусинского – Киселева. Наш новый либерализм перехватил у коммунистов, у КПРФ мораль двойных стандартов. Кстати, из-за этой моральной и духовной деградации нашего антикоммунизма исчезла реальная возможность для окончательного преодоления преступлений коммунистического тоталитаризма. Судьи были до распада СССР, а теперь их просто нет.

Есть все основания говорить о том, что, по крайней мере, на нынешнем этапе нашей национальной истории интересы либеральной интеллигенции разошлись и коренным образом с интересами подавляющей части населения, на мой взгляд, с интересами самой России как государства, имеющего тысячелетнюю историю. На этот раз впервые интеллигенция сознательно творит общество для себя и под себя, откровенно игнорируя элементарные интересы и запросы подавляющей части населения.

Наверное, надо признать, что антикоммунистические революции, призванные реставрировать частную собственность, по природе своей более аморальны, чем социалистические, больше отягощены низменными чувствами, воровством, коррупцией, меркантильными соображениями, чем интеллигентские социалистические революции начала прошлого века. Романтика коммунизма при всей своей жестокости все же была романтикой, была идеологией. В ней была сакральность, родственная христианству. Наш антикоммунизм, как выяснилось, как идеология крайне неустойчив, очень быстро растрачивает свои исходные моральные преимущества.

У нас аморализм и антигуманизм антикоммунистической революции проявился глубже в силу расколотости и нашей элиты, и нашего общества. У нас, как и на пороге революций начала XX века, не было и нет целостной национальной элиты, нет нации в точном смысле этого слова. В силу этого у победителей нет никакой моральной ответственности ни перед своим политическим противником, ни перед своим народом. Для победителей народ у нас всегда не свой. Он не был своим ни для большевиков, ни для нынешних либералов.

Не может наша интеллигенция выжить, претендовать на роль элиты, пребывая в нынешнем состоянии отчуждения к бедам народа.

Мы не видели очевидного: что само по себе разрушение тупикового в историческом смысле режима не гарантирует возвращения ныне живущих людей в русло цивилизации, что процесс приспособления советского режима к реалиям современной цивилизации не мог ни в коем случае быть революционным. Сейчас еще более очевидно, что нельзя у людей забирать то, что у них есть, ничего не давая им взамен.

Наша беда состоит в том, что советский антикоммунизм был все же продолжением марксизма, был основан на том же самом формационном подходе, где все внимание сосредоточено на революциях и разрушении всего, что было “до основания”. Отсюда примитивизм убеждения, что стоит перейти от государственной общественной собственности к частной – и обществу, как говорили в свое время Маркс и Энгельс, “обеспечен небывалый прогресс”.

Слепота и аморализм нашего антикоммунизма как раз от этой линейности формационного мышления. Бывшие марксисты и не могли совершить иной революции, кроме как похожей на большевистскую. Понятно, что интеллигенция, жившая под спудом коммунистических запретов, изолированная от современной цивилизации “железным занавесом”, не могла быть уравновешенной, не могла не быть революционной, не жаждать скорейшего крушения старого строя. Все описанные Достоевским синдромы “подпольного” человека были присущи и оппозиционной советской интеллигенции. Чем больше система преследовала интеллигенцию за свободомыслие, чем сильнее накладывала запрет на правду о своей истории, тем сильнее было страстное желание сказать вслух сразу же все, что мы о ней думали. Не было бы всей этой слепоты и безответственности нашего романтического либерализма, всего этого откровенного низкопоклонства перед современной западной цивилизацией, если бы не проклятие “железного занавеса”. Советский “подпольный” человек по необходимости был более злым, более разрушительным и жестоким, чем “подпольный” человек в дооктябрьской России.

Все это понятно. Но сегодня настало время сказать, что все же наш антикоммунизм был оторван от жизни, от интересов подавляющей части населения, что за ним не стояла никакая продуманная и ответственная программа преобразования России. Теперь очевидно, что победа ГКЧП все же дала бы большинству, народу куда больше, чем победа “демократической России”. Валентин Павлов и Владимир Щербаков все же провели бы назревшие рыночные реформы с большим знанием дела и реальной советской экономики, чем бывшие “завлабы и СНС”, занявшие кабинеты на Старой площади. История, конечно, не любит сослагательного наклонения, но все же в августе 1991 г. нам крупно не повезло.

 

ИСТОКИ ПРАВОЗАЩИТНОГО ПОРАЖЕНЧЕСТВА

Я уже описывал в одной своей статье, как мы, работники бывшего ИМСС АН СССР, с глубоким удовлетворением сопереживали кризису социализма, который по долгу службы изучали, с каким сладострастным нетерпением ожидали очередного провала в “деле победы социализма в мировом масштабе”. И мы себя откровенно обманывали, когда говорили себе, что хотим не гибели социализма, а его реформирования и гуманизации.

[...]

У антикоммунистов “государственное отщепенство”, пораженческие настроения были выражены сильнее, чем у левых почвенников. С самого начала идея демократических реформ была замешена на желании поражения своего правительства в войне за победу коммунизма.

Скрытое или явное пораженчество, “государственное отщепенство” шло не только от болезненности российской интеллигенции, но и от линейности и простоты нашего формационного мышления. Нельзя было желать поражения нашему тупиковому советскому режиму, не испытывая, хотя бы подсознательно, лояльное отношение к его антиподу, к его стратегическому противнику, т.е. к капиталистическим США. Антисоветский и проамериканский образ мыслей были в то время почти тождественны. Тогда многим казалось, что нельзя быть верным ценностям демократии, свободам личности, не испытывая уважения к государству, которое после краха коммунизма уже откровенно присвоило себе имя “лидера демократического мира”.

А для того чтобы скрыть от себя этот синдром пораженчества, чтобы скрыть от себя собственное антигосударственничество, многие перестройщики, в том числе и я, жили иллюзией, что демократизированный и обновленный СССР будет воспринят мировым сообществом как равный, по-настоящему уважаемый партнер. Мы долго жили иллюзией, что СССР, порвав с коммунизмом, останется таким же важным игроком на международной арене, как и прежде. Не было видно очевидного: что СССР как главная страна мирового социализма, лидер мировой конкурирующей системы по необходимости является более уважаемым для США, Запада партнером, чем страна догоняющей демократии, которая, как провинившийся школьник, возвращается в лоно рыночной капиталистической цивилизации. Не было ясного понимания, что желаемое нами, антикоммунистами, разрушение Берлинской стены означает не только смерть ГДР, но и выход из-под нашего влияния всей Восточной Европы. Надежда на “финляндизацию” Польши, которую я отстаивал, конечно же, была чистейшей утопией.

В конце концов, не было видно, что до боли зримо сейчас, что нынешняя демократическая цивилизация столь же корыстна и цинична в своей борьбе за лидерство, как и все предшествующие. Мы не видели или не хотели видеть, что геополитика и борьба за геополитические преимущества составляет сердцевину, подоплеку активности главных игроков на международной арене. В этом смысле не просто согласие демократической элиты бывшего СССР на расщепление славянского ядра исторической России, а подталкивание и Украины, и Белоруссии к выходу из союзного государства было и остается одним из величайших преступлений в истории нашей страны, и прежде всего по отношению к тем миллионам, которые отдали жизнь в войне с фашистской Германией. Теперь уже точно видно, что никто, кроме наших традиционных союзников, не заинтересован в том, чтобы посткоммунистическая Россия снова стала сильной, великой державой. Теперь стало ясно, что никто нас не ждет в “общеевропейском доме”, никто не готов нам платить за наши геостратегические жертвы, связанные с распадом СССР.

 

СЛЕПОТА ХУЖЕ ВОРОВСТВА

Кстати, не было и понимания того, что в мире, где судят категориями войны, наша моральная победа над тоталитаризмом достанется не нам, а нашим бывшим военно-стратегическим противникам, что нами будет расценено как “поражение СССР в холодной войне”. Так уж получилось, что, желая поражения мирового социализма, мы мало чем отличались от Зинаиды Гиппиус, которая в 1919 г. мечтала о захвате немцами Петербурга во имя освобождения от большевиков. И сегодня очень трудно убедить Запад и западного обывателя, что нас, в отличие от Германии 1945 г., никто не побеждал, что мы сами разрушали и коммунизм, и свое собственное государство.

Почему мы, поколение, воспитанное на диалектике Гегеля и Маркса, по традиции чувствительные ко всей нравственной проблематике, не видели практически неотвратимую несправедливость и безнравственность желаемой и планируемой нами тотальной приватизации государственной собственности. Почему не было видно, что передача того, что раньше принадлежало всем и создано всеми, несколькими поколениями советских людей, в руки нескольких лиц, еще более несправедлива, чем коммунистическая экспроприация в пользу общества собственности отдельных лиц? Коммунистическая трансформация собственности все же была менее болезненна, ибо она все же рождала равенство, даже если это было равенство несобственников. Наши же реформы рождали не просто неравенство, а вопиющее неравенство между большинством, которое потеряло все, и ничтожной кучкой лиц, которые приобрели все и начали ногами открывать дверь в кабинет президента.

Почему не было видно, и об этом никто не говорил во время перестройки, что сам по себе процесс приватизации национального достояния создает не только соблазны, но и поразительные возможности для обогащения, коррумпирования тех, кто распределяет и раздает в частные руки государственное имущество. Какой смысл был отдавать в частные руки эффективные, конкурентоспособные государственные предприятия, которые обогащали казну и кормили страну? Где грань между так называемым приматом идеологического подхода к приватизации и экономическим преступлением?

Тогда никто не говорил и не видел, что наряду с правом на свободу слова для человека важно сохранить и много других прав: право жить, рожать и воспитывать детей, право быть гражданином своего национального государства, учиться и говорить на своем родном языке, жить и развиваться в рамках своей национальной культуры, право на историческую память, право на уважение к своему национальному достоинству. В своей борьбе за свободу слова мы утратили многие из других священных прав личности.

Увлеченные своей борьбой с остатками сталинской системы, мы не видели, что в мире существует множество других форм страданий, уничижения и подавления личности: и утрата национального суверенитета, утрата страны, в которой родился и жил. Теперь трудно понять, почему наши борцы с “советской империей” не видели, что их стремление как можно быстрее разрушить складывающуюся последние три века страну ущемляет права по крайней мере 30 млн. русских и русскоязычных, которые жили в исторической России, но за пределами придуманной большевиками РСФСР. Складывается впечатление, что борцы с “имперским” синдромом страдали и страдают еще более тяжелым “эмигрантским” синдромом, что для них нормой является то, что для обычного человека является бедой, мукой. Долгое время не было видно, что правозащитная борьба с так называемым российским синдромом на самом деле была борьбой с геополитическими преимуществами России во имя усиления роли и могущества наших стратегических конкурентов. Туда, откуда ушла Россия, к примеру, в Закавказье, приходят американцы, турки.

Очевидно, что если наши антикоммунисты не сумеют соединить воедино свой либерализм, правозащитный фундаментализм с демократией и гуманизмом, не сумеют повернуться лицом к бедам “неадаптированных”, то он в конце концов утратит свое моральное и политическое влияние на общество. Тогда, хотим мы этого или нет, идейная политическая инициатива окончательно перейдет к левым самобытникам, к тем, кто утверждал и утверждает, что Россия без мобилизационного, авторитарного режима существовать не может. Важно показать, что многие издержки демократических реформ и приватизации были вызваны не так называемой “логикой истории”, а просто корыстью тех, кто при поддержке населения был призван во власть.

Даже Путин не сможет долго защищать либеральную элиту от опасностей “красного петуха”. Элита, стоящая задом к народу, в конце концов будет им опрокинута, тем более что стрелять в спину всегда проще. Надо не только признать ошибки и просчеты нашего демократического десятилетия, но немедленно их исправить. Нулевой вариант по отношению к приватизации возможен только в рамках компромисса между “адаптированными” и “неадаптированными”, диалога с народом. Но нулевой вариант, опирающийся на силу, – это мина замедленного действия.

Невозможна моральная и политическая реабилитация нашей демократической революции без исправления ее ошибок и перегибов, без реставрации гуманитарной составляющей. Невозможно, оставаясь в рамках морали и здравого смысла, оправдать перемены, которые у большинства забирают все – благосостояние, работу, будущее, безопасность, право жить в суверенном государстве.

В конце концов, без открытого и честного диалога с народом по поводу итогов 10 лет посткоммунистической истории не может идти речь ни о национальном примирении, ни о национальном согласии.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments