Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Маркс и Энгельс о Ленине


Ленин преимущественно политический революционер; у него нет определенных практических предложений социального переустройства. В своей политической деятельности он был по преимуществу «человеком дела», верившим, что небольшое, хорошо организованное меньшинство, выступив в надлежащий момент с попыткой революционного переворота, может несколькими первыми успехами увлечь за собой народную массу и совершить таким образом победоносную революцию. При Николае II такое ядро он мог организовать, разумеется, только в форме тайного общества, и тут произошло то, что обычно происходит при заговорах: люди, которым надоело вечное сдерживание да пустые обещания, что вот-де скоро начнется, потеряли, наконец, всякое терпение, взбунтовались и тогда пришлось выбирать одно из двух – либо дать заговору распасться, либо же без всякого внешнего повода начать восстание.

Из того, что Ленин представляет себе всякую революцию как переворот, произведенный небольшим революционным меньшинством, само собой вытекает необходимость диктатуры после успеха восстания, диктатуры, вполне понятно, не всего революционного класса, пролетариата, а небольшого числа лиц, которые произвели переворот и которые сами, в свою очередь, уже заранее подчинены диктатуре одного или нескольких лиц.

Такие представления о ходе революционных событий, по крайней мере для немецкой рабочей партии, давно устарели, да и во Франции могут встретить сочувствие только у менее зрелых или у более нетерпеливых рабочих. Однако у русских большевиков в основе лежит тот принцип, что революции вообще не делаются сами, а что их делают; что их осуществляет сравнительно незначительное меньшинство и по заранее выработанному плану; и, наконец, что в любой момент может «скоро начаться». С такими принципами люди, естественно, оказываются безнадежной жертвой любого эмигрантского самообмана и мечутся от одной глупости к другой.

Большевики-ленинцы хотят быть представителями самого далеко идущего, самого крайнего направления.

В наши дни быть атеистом, к счастью, уже не мудрено. Что может быть проще, чем позаботиться о массовом распространении среди рабочих превосходной французской материалистической литературы прошлого века. Но нашим большевикам это не по вкусу. Чтобы доказать, что они всех радикальнее, – бог, как в 1793 г., отменяется декретом:

«Пусть Коммунизм навеки освободит человечество от этого призрака минувших бедствий» (от бога), «от этой причины» (несуществующий бог – причина!) «его нынешних бедствий. – В Коммунизме нет места попам; всякая религиозная проповедь, всякая религиозная организация должна быть запрещена».

И это требование – превратить людей в атеистов par ordre du mufti [по велению муфтия] – подписано членами РКП, которые наверняка имели возможность убедиться, во-первых, что можно писать сколько угодно приказов на бумаге, нисколько не обеспечивая этим их выполнения на деле, а во-вторых, что преследования – наилучшее средство укрепить нежелательные убеждения.

Второй пункт программы – коммунизм.

Здесь мы уже находимся в гораздо более привычной области, ибо корабль, на котором происходит здесь плавание, имеет название «Манифест Коммунистической партии», опубликованный в феврале 1848 года. Но как только мы спускаемся с высот теории в область практики, – обнаруживается отличительная особенность большевиков:

«Мы – коммунисты потому, что хотим достигнуть своей цели, не останавливаясь на промежуточных станциях, не идя на компромиссы, которые только отдаляют день победы и удлиняют период рабства».

Немецкие коммунисты являются коммунистами потому, что они через все промежуточные станции и компромиссы, созданные не ими, а ходом исторического развития, ясно видят и постоянно преследуют конечную цель: уничтожение классов и создание такого общественного строя, при котором не будет места частной собственности на землю и на все средства производства. Большевики являются коммунистами потому, что они воображают, что раз они хотят перескочить через промежуточные станции и компромиссы, то и дело в шляпе, и что если, – в чем они твердо уверены, – на этих днях «начнется», и власть очутится в их руках, то послезавтра «коммунизм будет введен». Следовательно, если этого нельзя сделать сейчас же, то и они не коммунисты.

Наконец, наши большевики являются «революционерами».

Что касается напыщенных слов, то в этой области бакунисты, как известно, достигли предела человеческих возможностей; тем не менее большевики считают своим долгом перещеголять и их. Но как? Известно, что весь социалистический пролетариат, от Лиссабона и Нью-Йорка до Будапешта и Белграда, немедленно же взял на себя en bloc [совокупную] ответственность за действия Парижской Коммуны. Большевикам этого мало:

«Что касается нас, то мы требуем своей доли ответственности за те казни, которые постигли врагов народа» (следует подсчет расстрелянных), «мы требуем своей доли ответственности за те поджоги, которые были произведены для разрушения орудия монархистского или буржуазного гнета или для защиты сражавшихся».

Во всякой революции неизбежно делается множество глупостей так же, как и во всякое другое время; и когда, наконец, люди успокаиваются настолько, чтобы вновь стать способными к критике, они обязательно приходят к выводу: мы сделали много такого, чего лучше было бы не делать, и не сделали многого, что следовало бы сделать, поэтому дело и шло скверно.

Но какое отсутствие критики требуется для того, чтобы канонизировать революцию, объявить ее непогрешимой, утверждать, что с каждым сожженным домом, с каждым расстрелянным заложником поступили в точности, вплоть до точки над i, так, как следовало! Не значит ли это утверждать, что в майскую неделю народ расстрелял именно тех людей, и не больше, кого необходимо было расстрелять, сжег именно те строения, и не больше, какие следовало сжечь? Разве это не то же самое, как если бы стали утверждать, что во время первой французской революции каждый обезглавленный получил по заслугам – сначала те, кто был обезглавлен по приказу Робеспьера, а затем – сам Робеспьер?

(К. Маркс и Ф. Энгельс, "Сочинения", изд. 2-е, Госполитиздат, т. 18, стр. 510-517)

* * *

Дорогой Ленин! Вы чересчур склоняетесь к теории о том, что России предназначено играть в пролетарской революции роль слабого и определяющего звена. Это противоречит экономическим и политическим фактам сегодняшнего дня. Промышленное развитие России уступает промышленному развитию Англии; оно уступает в данный момент и промышленному развитию Германии, которая сделала гигантский шаг с 1860 года. Рабочее движение в России не может сравниться сегодня с рабочим движением в Германии. Но ни русским, ни немцам, ни англичанам, никому из них в отдельности, не будет принадлежать слава уничтожения капитализма; если Россия – может быть – подаст сигнал, то в Германии, стране, наиболее глубоко затронутой социализмом и где теория наиболее глубоко проникла в массы, будет решен исход борьбы, и все же еще ни Россия, ни Германия не обеспечат окончательной победы, пока Англия будет оставаться в руках буржуазии. Освобождение пролетариата может быть только международным делом. Если вы попытаетесь превратить это в дело одних русских, вы сделаете это невозможным. То, что руководство буржуазной революцией принадлежало исключительно Франции, – привело, вы знаете куда? – к Наполеону, к завоеванию, к вторжению Священного союза. Желать, чтобы России в будущем была предназначена такая же роль, значит хотеть извращения международного пролетарского движения, значит сделать Россию посмешищем, ибо за пределами вашей страны смеются над этими претензиями.

(т. 39, стр. 75-76)

* * *

Коммунисты очень хорошо знают, что всякие заговоры не только бесполезны, но даже вредны. Они очень хорошо знают, что революции нельзя делать предумышленно и по произволу и что революции всегда и везде совершенно не зависели от воли и руководства отдельных партий и целых классов.

(т. 4, стр. 331)

* * *

Разумеется, за политические действия и промахи РКП(б) несут ответственность большевики. Как это обычно бывает, когда власть попадает в руки доктринеров, они делали как раз обратное тому, что им предписывала доктрина их школы. Воспитанные в школе заговорщичества, спаянные свойственной этой школе строгой дисциплиной, они полагали, что сравнительно небольшое число решительных, хорошо организованных людей в состоянии в благоприятный момент не только захватить власть, но и, действуя с огромной, ни перед чем не останавливающейся энергией, удерживать ее с помощью этого в своих руках до тех пор, пока не удастся вовлечь народные массы в революцию и сплотить их вокруг небольшой кучки вожаков. Это прежде всего предполагало строжайшую диктаторскую централизацию всей власти в руках нового революционного правительства.

(т. 22, стр. 197-8)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments