Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Рейк, “Еврейские остроты”

Т. Рейк – “Еврейские остроты”

 

(Этнический мазохизм в еврейском юморе)

 

Теодор Рейк (1888-1969) – видный психоаналитик, один из первых учеников Фрейда и наиболее преданных его последователей.  Рейк преподавал психоанализ в Вене (где он родился), Берлине и Нидерландах.  В 1938 г. из-за гонений на евреев он иммигрировал из Германии в США и преподавал в Нью-Йорке, где в 1948 г. стал основателем Национальной ассоциации психоаналитиков.  Рейк – автор около 40 книг, некоторые из которых посвящены специально еврейским проблемам.

 

В книге “Еврейские остроты” Рейк обращается к исследованию еврейского острословия как источника для понимания психологии евреев:  “Удастся мне это изыскание или нет, я убежден, что исследование еврейского острословия добавит новое измерение к психологическому пониманию еврейского народа.”

 

В трех главах этой книги, из которых мы цитируем отрывки [*], автор затрагивает тему этнического самоотрицания, доходящего до степени мазохизма; делаемые им наблюдения о психологической подложке рассматриваемого явления относимы не только к еврейской себя-ненависти, но бросают свет также на природу русской интеллигентности.

[*] Theodor Reik, “Jewish Wit”, NY, 1962, стр. 20, 219-233 (раздел “Psychology and psychopatology of Jewish Wit”).


 

ПСИХОЛОГИЯ И ПСИХОПАТОЛОГИЯ
ЕВРЕЙСКИХ ОСТРОТ

 

Самоуничижение в еврейских остротах

 

Статья “Психоанализ и еврейские шутки”, написанная Мартином Гротьяном, которому мы обязаны и другими ценными работами в области психоанализа, замечательна смелым проникновением в существо проблемы.  Что бы ни говорить об еврейских остротах, они безжалостно насмехаются над слабостями, проступками и недостатками евреев.  Фрейд ранее уже отмечал в своей книге о шутках, что характер этого самоиздевательства и превращения себя в посмешище отличается от шуток, которые сочиняют о еврейских особенностях не-евреи.  Дух резчайшего самокритицизма и сарказма по отношению к себе не ограничивается у евреев лишь шутками, он присутствует также и в речах пророков, жестоко бичевавших своих современников.  Израиль Зангвиль даже назвал Библию антисемитской книгой.  Отличительная черта описываемого явления <...> – особый род направленной на себя агрессии, возможно в смешении с другими эмоциональными течениями.

 

Именно к пониманию природы этого явления и обращается работа Мартина Гротьяна.  Гротьян исходит из того, что остроты вообще возникают из агрессивной наклонности, оскорбления или шокирующей мысли, подаваемых в замаскированной форме [*].  Этот выброс агрессии должен быть внезапным.  В еврейских остротах враждебность или агрессивность мазохистским образом направляются против самого еврея.  Еврею опасно проявлять в открытую свою враждебность и агрессивность по отношению к окружающим недругам, и вот гонимый, подвергающийся издевательствам и осмеиваемый еврей, делая себя мишенью каждой собственной остроты, тем самым отклоняет свою враждебность (открытое проявление которой против могущественных преследователей было бы небезопасным для него) от гонителей и обращает ее вместо них на самого себя.  Результатом, говорит Гротьян, оказывается не поражение, но “победа через поражение” – т.е. в точности та формула, которую мы вывели при исследовании психологии мазохизма.  Еврей, образно говоря, вынимает нож из вражеской руки, оттачивает его и вонзает в себя, а затем галантно возвращает его антисемиту с безмолвным укором: “посмотрим, сможешь ли ты ударить хотя бы вполовину этой силы”.

[*] Разумеется, указываемое свойство – специфика именно еврейского юмора (что далее подчеркивает сам Рейк), а не вообще юмора как такового; причем как непосредственно еврейского, так и культурно-генетически еврейского, однако усвоенного лицами иной этничности.  Об этой его особенности высказывали наблюдения разнообразные авторы.  Так, по замечанию Вл. Крупина (журнал “Дневник писателя”, янв. 1996, стр. 47-9):

 

«С чего, кто и когда решил, что король юмора – Чарли Чаплин [**]?  Он король издевательства над людьми.  Весь его юмор извлекается из тех ситуаций, когда герой Чаплина хамит, хулиганствует, пакостит, мелко гадит, дрессирует блоху и так далее.  Малолетнего совращает выбивать стекла, женщин в годах ставит в неприятные ситуации.  Если несет лестницу, то ею непременно кого-то ударит, зацепит, и всё вроде нечаянно.  Если тащит санитарные носилки, то угадает так, чтобы больной с носилок вывалился в воду; если покупает торт, то им вымажет кого-то.  А эти бесконечные пинания под зад, эти залезания под юбки, игры с предметами, которые шестерки киноведения называют гениальными.  Смотришь, и возникает чувство неловкости и даже брезгливости, которое естественно, когда герой икает, вовлекает других в неприличные истории, ворует, обманывает, подличает – и все это с юмором.  И ведь в самом деле многое смешно, например, возвращение пьяного домой.  Но над чем смех?  Человек падает, роняет на себя предметы, ему же в конце концов больно, и мы над этим смеемся.  Причем, этот якобы смешной чудак с ногами навыворот, он еще и презирает всех остальных.  Фильм “Король в Нью-Йорке” дела не спасает.»

[**]  Чарли Чаплин по происхождению не был евреем, однако его старший полубрат Сидней Хоукс-Чаплин был полуевреем (по отцу, предшествующему мужу матери Чаплина).  Сиднею дали фамилию отчима, Чаплин, после того как его отец-еврей исчез в неизвестном направлении, а мать сочеталась браком с будущим отцом Чарли Чаплина.  (David Robinson, Chaplin: His Life and Art, NY, 1985, стр. 22, 155.)  Сидней практически вырастил Чарли, с семилетнего возраста заменив ему бросившего семью и вскоре умершего отца, а позднее и ставшую недееспособной мать, и большую часть юности братья были неразлучны.  Сидней был готов жертвовать для Чарли чем угодно, а юный Чарли очень почитал его; во взрослом возрасте Сиднея и Чарли Чаплинов связывала не только личная привязанность, но также деловые отношения (Сидней был продюсером и актером).  Третья жена Чарли Чаплина, Полетта Годдард, была еврейкой.  Большая часть социальных контактов Чарли Чаплина была с евреями.  Употребляя выражение Л. Радзиховского, можно сказать, что Чаплин существенно принадлежал к “еврейской сфере”.  Чаплин резко и эмоционально воспринимал антисемитизм и с почти конвульсивной остротой реагировал на него, а также всегда выделял евреев в своих симпатиях.  Он иногда подначивал газетных корреспондентов, утверждая им, что он сам еврей.  Благодаря отчасти этим его утверждениям, а главным образом вероятно благодаря взглядам и специфическому поведению Чаплина, многие действительно принимали его за еврея, включая таких разных людей как составители справочника “Who is Who in American Jewry (изд. Еврейского биографического бюро, NY), в ранних изданиях которого ошибочно указывается, что Чаплин – еврей, а его настоящее имя будто бы Израиль Тонштейн, или Эдгар Гувер и оперативники ФБР (в собранном ФБР досье на Чаплина, заведенном еще в 1922 г. по поводу его прокоммунистических симпатий и связей и с тех пор непрерывно пополнявшемся, большей частью однако некритической и недостоверной информацией, утверждается, что Чаплин еврей, пытающийся сойти за нееврея: эти сведения некритически, без проверки позаимствованы из названного справочника).  Наглядным примером характерного восприятия Чаплина может служить Ханна Арендт, уже в 1944 г. включившая литературный портрет Чаплина в число нескольких литературных иллюстраций евреев-выскочек и парий, приведенных ею в очерке “Еврей как пария: скрытая традиция”, наряду с Гейне, Лазаром и Кафкой, хотя и с оговоркой, что Чаплин лишь “подозревается” ею и общественным восприятием в еврействе, но подозревается именно на основании ментальности его фильмов и характера его воззрений.  В сноске (быть может, позднейшей) Арендт поясняет: “Чаплин недавно заявил, что он ирландского и цыганского происхождения, однако мы избрали его для нашего обсуждения потому, что даже в том случае если он и не еврей, он все равно воплощает и в художественной форме резюмирует характер, порождаемый ментальностью еврея-парии... Хотя [определенные еврейские свойства] не позволили еврейскому народу принять положительное участие в политической жизни современного общества, именно эти качества, воплотившись в драматической форме, вдохновили одно из самых видных произведений современного искусства – фильмы Чарли Чаплина.  В образе Чаплина самый непопулярный в мире народ вдохновил одну из самых популярных фигур современности...”  Затем Арендт обсуждает сходство между характером героев Чаплина и характером гейневского шлемихля в духе, близком к анализу Рейка, в частности указывая, что “поскольку [герой Чаплина] находится под всеобщим подозрением, ему приходится переносить множество нападок за то, чего он не делал.  В то же время, поскольку он переходит все границы приличного [игра слов: поскольку он стоит вне черты оседлости] и не связан путами общественных норм, ему безнаказанно удается очень многое.  Эта неоднозначная ситуация рождает смешанное чувство страха и наглости – страха законов общества [нееврейской социальности], как будто бы они являлись неодолимой естественной силой, и знакомой иронической дерзости перед лицом фаворитов этой силы [т.е. неевреев].  Над этими фаворитами можно вволю поиздеваться, наслаждаясь такими издевательствами, потому что известно, как их можно дурить, при этом избегая ответственности перед ними...  Наглость чаплиновского подозреваемого по существу та же, что и у гейневского шлеймихля, только она представляет уже не беззаботное и невозмутимое нахальство поэта, якшающегося с небесами, и потому могущего строить нос земному обществу, а напротив – это беспокойная, тревожная наглость, так знакомая поколениям евреев, наглость маленького “жидка”, который не признает порядок мироустройства, потому что это не его порядок, и он не видит в нем справедливости для себя самого.” (Hannah Arendt, The Jew as Pariah: Jewish Identity and Politics in the Modern Age, NY, 1978, стр. 69, 79-81.)

«Под стать Чаплину его отпрыски – наши юмористы.  Издававшиеся во времена застоя и волюнтаризма, они издевались над сантехниками, например, известные райкинские: “Я тебе две винтки не довинчу, я тебе две вертки не доверчу” и тому подобное.  Весь этот юмор был настолько непрерывен и назойлив, что казался единственным юмором.»

 

«Совершенно естественно, что юмор разных народов различен.  Еврейский юмор не может стать русским.  Но именно только еврейский юмор и навязывался нашим кино и телевидением.  Вся эта одесско-жаргонная лексика успешно внедрялась в речь, в порчу нравов.  Утесов в своей книге воспоминаний гордится тем, что пел для Сталина блатную песню: “С одесского кичмана бежали три уркана”, а шутник нашего времени Иванов требует у Ельцина расправ над патриотами.  Юмористы театра обдирают как липку классику, на все лады ставят Гоголя, да так ставят, что хвалят в рецензиях постановки, вставание с ног на голову, а не текст, ради которого обычно и делается постановка.  Весь юмор, например, Хазанова, ниже пояса, Жванецкого – издевательство над всем и вся, обычно над нашим уровнем жизни.  О, они очень умело это делают.»

 

«Русский юмор добр.  Смешно, но и грустно.  “Боже, как печальна наша Россия”.  “Чему смеетесь? Над собой смеетесь”.»

 

«Наши пересмешники презирают тех, кого смешат (вспомните: “мужик, ты будешь тем-то, а ты, мужик, тем-то”); нам рассказывают, что уже невыгодно ездить в Америку, что бабки колотить можно в СНГ (Задорнов), издеваются над всем и вся, кроют в эфире (Ширвиндт) матом, в газетах (Быков) пишут матерными словами...»

Существенная особенность подлинно еврейской остроты, по мнению Гротьяна, – это агрессия, обращенная на себя.  Еврейская шутка словно бы говорит: “Вам ни к чему нападать на нас, мы это сделаем сами, и даже лучше.  Мы можем снести это, мы знаем наши слабости, и в некотором роде даже горды ими.”  В еврейских шутках, добавляет Гротьян, заключена своеобразная меланхолия и иногда – упрямая гордость.  “Вот мы каковы и такими мы останемся, покуда мы евреи.”

 

Даваемое Гротьяном психоаналитическое объяснение настолько проницательно и серьезно, что мы можем без стеснения высказать доброжелательный критицизм.  В отличие от других психологов, затрагивающих лишь поверхность вопроса, теория Гротьяна тянется вглубь, но все же остается на поверхности постижения проблемы.  Гротьян понимает, что мазохизм еврейских острот – лишь “маска”, но он не вскрывает лица, таящегося за этой маской, не пытается сорвать маску с шутящего еврея.  Хотя нужно согласиться, что агрессия, по всей видимости, является главной тенденцией еврейских острот [*], необходимо подчеркнуть, что она не ограничивается [в выборе мишеней] только людьми, ни даже одними антисемитами, но часто направлена против социальных институтов – таких как религия или закон, которые <...> мешают еврею наслаждаться жизнью. <...>

[*] См. предшествующее примечание.

Теория Гротьяна также упускает из виду, что мазохистские элементы еврейских шуток коренятся в подсознательном чувстве вины <...> проявляющемся в самоуничижении и выражаемом в шутках <...>

Многие наблюдатели отмечали, что еврейские анекдоты и шутки жестоко издеваются над еврейскими особенностями и слабостями.  Это странное отношение было приписываемо мазохистскому характеру еврейского острословия.  Некоторые авторы, как напр. д-р Готьян, видят в этой черте главную подсознательную природу еврейских острот.  Но как называть это своеобразное явление – является не столь важным по сравнению с его значимостью для психологии еврейского народа, единственно интересующего нас здесь предмета.

 

Мы уже указывали на несколько причин того, почему можно сомневаться, являются ли эти мазохистские особенности всепроникающими и пронизывающими весь характер еврейского юмора.  Даже помимо существования многих шуток, в которых не наблюдается самоуничижения и издевательства над собой, нужно учесть то важнейшее обстоятельство, что самоуничижение часто обращается в свою противоположность – чрезмерную самоуверенность и даже наглость. <...>

 

Однако наблюдение о существовании интенсивной самоуничижительной и себя-издевательской тенденции в еврейском юморе справедливо, вне зависимости от того, назовем ли мы его мазохистским или псевдомазохистским.
 

 

Изнанка еврейских историй

 

Насколько мне известно, никто доселе не отметил, что эта смесь самоиронии и элегичности присутствует не только в шутках, но и в произведениях еврейских авторов. <...>

 

Нижеследующие замечания основываются не только на моих исследования и клиническом опыте, но также на докладе, сделанном одним из моих наиболее одаренных студентов, Джулем Найдсом, в Национальной ассоциации психоаналитиков в 1960 г.  Найдс, любезно упоминающий, что он многим обязан моим психоаналитическим исследованиям мазохизма, описывает определенный тип личности, характеризуемой чувством подозрительности и ощущением, что за нею критически следят или ее преследуют, а также чувством превосходства, доходящим иногда до патологической мании величия [*].  Параноидальному характеру свойственно крайне резко реагировать на реальные или воображаемые нападки, быть до крайности критичным по отношению к другим и заставлять их чувствовать, что они стоят по достоинству ниже его.

[*] Любопытно, что этот тип личности распространен не только среди евреев, но и среди “русской интеллигенции”.  Ср. яркое противоречие между, с одной стороны, интеллигентским чувством приниженности и уничиженности перед “Европой”, а с другой – претензии на “вселенскость”, разрешение “последних вопросов” и экзальтированность чувством некоего собственного величия, ощущение себя “сосудом Промысла” (особенно резко заметное во Вл. Печерине, Герцене, Огареве, Вл. Соловьеве и некоторых позднейших знаковых для интеллигенции деятелях).

Если мазохист гиперкритичен по отношению к себе, считает себя слабым, малозначительным, презренным и зависимым, уничижает и умаляет себя или сервильно пытается снискать расположение окружающих, то, напротив, в характере параноика – предполагать, что он окажется мишенью враждебности, и предупреждать нападки своих реальных или воображаемых врагов, издеваясь над ними, либо оскорбляя их.

Из этого описания очевидно, что параноидальный и мазохистский характеры представляют два противоположных, взаимодополнительных полюса.  Однако их не только связывают некоторые общие черты, но клинический опыт учит нас, что за мазохистской направленностью часто скрывается параноидальная.  Их общий источник – недостаток силы, могущества.  Мазохист может сосуществовать с людьми только заискивая перед ними и поддаваясь им.  Общим для обоих характеров является огромное упрямство.  Но если мазохист настаивает на том, что он неадекватен и неполноценен, то его противоположность пытается снова и снова утвердить свое чувство превосходства.  <...>

 

Еврейские шутки трудно отнести к одному из установленных сравнительной психологией типов.  Множество приведенных нами примеров достаточно для утверждения, что они осциллируют между заискиванием и дерзостью, между мазохистским характером поведения и параноидальным.  Параноидальный настрой в большинстве случаев, конечно, латентен или скрыт, но он проявляет себя не только в подразумеваемой во многих шутках претензии, что евреи – любимцы Бога, но также в их подсознательном чувстве собственного превосходства.  Чувство меланхолии, выражаемое поговоркой “Как тяжко быть евреем”, иногда сменяется чувством того, что принадлежность к этому народу – привилегия <...>


 

Подсознательные претензии

 

<...> Хотя, как упоминалось выше, мазохистские наклонности среди еврейского народа известны психоаналитикам и отмечались ими, никто, насколько я знаю, не рассматривал подразумеваемую ими параноидальную направленность.  Фрейд указал, что в еврейских шутках таится скрытое вознаграждение себя, и Гротьян приложил мою формулу “победа через поражение” к рассмотрению психологии этих острот.  Психология дошла до этих пределов, но этого недостаточно.

 

Не психоаналитик, а современный писатель, Артур Шницлер, отчетливо распознает параноидальность как свойство характера большинства евреев.  В романе “The Way to The Open” один из персонажей, миссис Эренберг, сетует на своего мужа: “Это его идея-фикс.  Он видит антисемитов повсюду, даже в собственной семье.”  Шницлер употребляет даже самый термин мания преследования.  В том же романе Георг фон Вергентин говорит своему еврейскому другу: “Из-за этой своей мании ты утратил способность видеть в мире что-либо кроме еврейского вопроса”.  Извиняясь за невежливость, он утверждает, что его друг страдает “манией преследования”.  Это слово явно употребляется в качестве синонима формы параноидальных делюзий с фиксацией на преследованиях.

 

Несколько десятилетий спустя (после Шницлера) я пытался пытался прояснить эту своеобразную осцилляцию между мазохистской и параноидальной настроенностью евреев в моей книге “Миф и вина”.  Я подразумеваю, конечно, не неизменную групповую характеристику, но психологическую наклонность, определяемую судьбой еврейского народа.

 

Шницлер пишет, разумеется, о современных евреях.  Всегда ли и прежде наблюдалось описываемое им явление? <...>

 

Мазохистская настроенность древнего Израиля просматривается по крайней мере в его отношениях с Богом, чьи кары он принимает как заслуженные и без малейшего ропота.  Израильтяне рассматривали жестокое обращение с ними со стороны своих могущественных соседей как наказание за свои грехи, особенно за богоотступничество.  Параноидальная настроенность в форме идеи величия очевидна в еврейской претензии на то, чтобы быть “избранным народом”.  Подземная связь между параноидальной и мазохистской настроенностью просматривается даже в идее, что Бог наказывает тех, кого он любит.  На такое исключительное положение евреи претендовали с древнейших времен.  На чем же они могут основывать свои претензии на исключительность?

 

Глубинная психологическая причина этому сокрыта и секрет раскрывает только малоприметное замечание Фрейда – на которое поныне никто не обратил внимание и, во всяком случае, не подчеркнул его значимости.  Это замечание, напоминающее скользящий взгляд или промолвку, содержится в очерке, в котором Фрейд обсуждает различные типы личности, встречающиеся в практике психоаналитика [*].  Человек одного из описываемых типов ведет себя так, словно бы для него сделано исключение из закономерностей жизни и общие правила к нему не относятся.  В эту категорию Фрейд включает, например, шекспировского Ричарда III, монологи которого он анализирует.  Подсознательная основа, на которой эти люди основывают свои претензии на исключительность, состоит в пережитом ими травматическом опыте или каком-либо увечьи, недостатке (физическом или ином), в котором они считают себя невиновными.  Они ожидают компенсации за причиненную им жизнью несправедливость или повреждение (например, врожденное заболевание).

[*] Sigmund Freud, “Some Character Types Met With in Psychoanalytic Work” // Collected Papers of Sigmund Freud (в 5 томах), London, 1949-1950, т. 4, стр. 321.

Психоаналитически интерпретируя эти невротические случаи, Фрейд делает важное замечание, о котором я упомянул выше:

“Я не стану здесь входить в обсуждение очевидной аналогии между пороками характера, возникающими вследствие перенесенной в детстве длительной болезни, и поведением целых народов, прошлое которых полно страданий.”

Ясно, что Фрейд подразумевает еврейский народ, но здесь не место обсуждать значительность этого отрывка <...>

 

Психоаналитически рассматривая индивидуумов этого типа, Фрейд указывает, что претензии, выводимые ими из перенесенной в раннем возрасте несправедливости и из порождаемой этим мятежности, приводят к отягчению конфликта, заканчивающемуся неврозом.

 

Сходный настрой отразился и в истории древних евреев.  Их парноидальное и вызывающее умонастроение [attitude] проявилось по отношению не только к Богу, Который назвал евреев “жестоковыйным народом”, но также к народам, среди которых евреи жили и к которым они относились со скрытым чувством собственного морального превосходства и непокорностью. <...>

 

Встречаем ли мы в еврейском острословии проявления этих двух существенных реакций?  Можно полагать, что мы не так часто встречаемся с их чистыми видами, но весьма часто – со смешанными формами, например с насмешливой смиренностью или же с наглостью как отчаянным прорывом через запуганность и подчинение.  Во многих еврейских шутках ясно и часто проявляется соединенная полярность мазохистской и параноидальной психики. <...>

 

Нашей исходной посылкой было утверждение, что мазохистская настроенность не является, в противоположность мнению Гротьяна и других психологов, единственным и господствующим элементом в психологии еврейского острословия.  Истина одновременно проще и сложнее.  Мы наблюдаем осцилляцию между мазохистским уничижением себя и параноидальным чувством собственного превосходства [*].

[*] Иными словами, у евреев чувство этнической себя-ненависти или этнического самоотрицания часто соединяется с раздутым еврейским этноцентризмом.  В этом существенное отличие от интеллигентской ситуации, т.к. “русскими интеллигентами” русский этноцентризм, напротив, утрачен ниже всяких здоровых пределов, необходимых для поддержания целостности русского социума и психологического благополучия и стабильности его членов.

Оставляя в стороне индивидуальные характеристики и принимая во внимание только эмоциональную почву, в которой коренятся эти еврейские шутки, мы получаем главный результат, высвечиваемый нашим психоаналитическим исследованием:  Еврейские шутки осциллируют между сервильностью и надменностью.

Tags: self-hatred
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments