Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Цитата из Бенуа

упоминаемая в заметке "Сахаров".

Включена в обсуждение явления обломовщины тогда же, на форуме "Русской Доктрины" в 1998 г.




[...] Мне представляется более убедительной другая теория происхождения обломовщины (которую мне как-то уже приходилось высказывать). Именно – что "обломовщина" (о свирепствовании которой на Московской Руси сведений подозрительно нет) является продуктом петровских реформ, результатом которых стало уничтожение подлинно-национальной культурной и бытовой среды русских.

Полноценное психическое развитие личности и раскрепощенное творчество лучше всего обеспечиваются такими условиями, когда в окружающей культурной среде человек встречает в ярко-выраженной форме элементы, соответствующие чертам его психики; когда окружающая среда находит отклик в его психике и человек узнает себя в этой среде; и привязывается этой связью к миру.

При отсутствии такой среды человек чувствует себя "не дома", его психика подавляется, и это не только подавляет способность к творчеству, но и родит апатию к жизни вообще – явление, действительно, очень известное в европеизированных русских кругах ("недуг, которому причину давно бы отыскать пора").

Человек оказывается отчужденным от себя.

Вот, для примера, что пишет тончайший эстет, ценитель и знаток западно-европейского искусства, один из лучших у нас, если не просто лучший, к "почвенникам" (в обыкновенном употреблении этого слова) во всяком случае непричислимый [*], и, наконец, (для знатоков, понимающих толк в крови) даже кровей самых различных, от венецианских начиная:

[*] “Меня, иностранца по крови и в душе, ...” – из частного письма Бенуа (“Новый Мир”, окт. 1998, стр. 148).

------------------------------------------

«Стоит только вспомнить, до какого мастерства живописи доходили некоторые наши художники: Левицкiй, Боровиковскiй, Щедрин, Кипренскiй, Репин, Серов, чтобы сейчас-же решить и безусловно, что чисто живописной способности в русском народе всегда было немало.

Итак, мастерство могло быть и было. Но тогда, может быть, не было, так-сказать, внутренняго матерiала: русскiе художники, в силу разных условiй, были на такой низкой ступени развитiя, что угнаться за своими товарищами писателями им нечего было и думать? Но и это предположенiе неверно. [... Иванов, Венецiанов, Федотов, Верещагин, Репин и Васнецов, Ге ...] все они и во главе их, повторяю, Иванов, – такiя явленiя, которыя ясно доказывают, что недостатка в значительных личностях среди наших художников отнюдь не было. Напротив того, вряд ли за все XIX столетiе в исторiи живописи сыщется где-либо такое собранiе отчаянных борцов и преобразователей.

Отчего же эти силачи и храбрецы, в общем, не дали ничего яркаго, решительнаго, окончательнаго и цельнаго, а вся их деятельность свелась к чему-то в конце концов недосказанному, серому и вялому, представляющему громадный интерес для нас, так как мы способны под непривлекательной корой открыть драгоценное для нас, затерянное, поломанное и загрязненное, но являющемуся для западных исследователей и ценителей чем-то столь неутешительным, что и до сих пор русская школа не добилась там, подобно русской литературе, заслуженнаго почета и любви. Откуда же та кора, которая сковывала и душила у нас даже самых сильных? Откуда такое блужданiе самых смелых, такой хаос намеренiй, желанiй, такое коверканiе часто недоразвитых способностей? Откуда, словом, все то, что является причиной неутешительнаго положенiя нашего искусства, на поприще котораго за все 200 лет, что существует у нас общеевропейское искусство, трудилось столько почтенных и превосходных людей?

Не оттуда ли, откуда вообще идет вся наша сумятица, а за ней, как следствiе ея, лень и апатiя "Обломовки": от нашей – боюсь сказать столь избитое, но все же верное слово – оторванности от почвы, от незаполнимой пропасти, существующей между коренной народной жизнью и той наносной культурой, которую мы еще и теперь так мучительно сознаем, не ужившись в теченiе двух столетiй с ней? Мы, ведь, все еще чувствуем себя чужими среди наших учрежденiй, нашего общества, всей нашей обстановки, и отдыхаем от этой вечной и мучительной натяжки, от этого мундира, только в бесконечных, чисто-русских беседах, в чтенiи тех же бесед, так дивно, полно и глубоко переданных нашими писателями, или в слушании тех песен, которые являются отдаленным, но верным отраженiем того, что слушает народ испокон веков.

Что же касается нашей живописи, скульптуры, архитектуры, художественной промышленности, то оне остаются для нас такими же чужими и неневистными, как наши гимназiи, департаменты или мертвые улицы Петербурга. Кто же виноват в том? Художества ли в том виноваты – или мы сами, общество, для котораго они существуют?

Не художества, не силы, ушедшiя на них, да и не мы сами по себе, а все наши взаимные отношенiя, отношения не выдуманныя, не случайныя, но коренящiяся в самой истории. Между русским обществом и русским искусством царит то же недоразуменiе, как 200 лет тому назад, когда вместе с кафтанами и париками к нам завезли голландскiя и немецкiя картины, итальянскiя статуи. Как могли люди вдруг полюбить всякiя аллегорiи, чужих богов, святых и ангелов, когда только что они все это должны были ненавидеть, а любили по-своему, но крепко, от всего сердца, нечто совершенно другое? [...]

Наше современное русское общество уже ни в каком случае не может считаться азiатским и варварским; душа его воспитана всем, что только есть свежаго и светлаго; оно само создало немало дивнаго и высокаго, изумившаго весь мiр и поучившаго его; однако [...] Нам все это иностранное до сих пор претит до отвращенiя. Против своей роли навязывали себе чужеземную роскошь наши деды, да и то не любовались ею, поглядывали на нее, как на чужой скарб, вторгнувшийся в их помещенiя [...] А в наше время [...] на все это прямо цинично махнули рукой, со всем этим развязались, все это продали, забыли, пользуясь случаем, что оно было заклеймено политическими и этическими ученiями 50-х-60-х годов. [...]

Изменив нашу жизнь, нам не привили новаго западнаго искусства, точнее – потребности в нем: оно нам вовсе еще не нужно. Разумеется, Федотов, Репин стали для нас ближе, занятнее, понятнее, нежели Егоров и Лосенко, но все же и они остались какими-то лишними: мы и их не впустили в свою внутреннюю жизнь [...], мы и на них смотрели как на мимолетную забаву [...] едва-ли нужную [...], а не как на главное, нужное, необходимое украшенiе нашего существованiя и поученiе нашего духа.

Русскiй человек, как и всякiй другой, нуждается в образах и формах, и древнiй русскiй человек находил удовлетворенiе этой потребности в расписанных палатах, в своих чудесных церквах, в литургiи, отчасти даже в иконах, несмотря на всю их застылось{*}; но когда взамен этого родного, взлелеяннаго из самаго сердца, принесли и навязали ему быть может и более совершенное по форме, но чужое, то он от своего-то по принужденiю отстал, но к новому так и не пристал. Ведь странно: в какой-нибудь простой избе с ея резьбой и полотенцами, в каком-нибудь девичьем наряде есть искусство, хоть и бедное, но вполне подходящее, милое и даже необходимое; простой, бедный мужик прямо нуждается в искусстве, он раскрашивает свои недолговечные барки, свою дугу (и как красиво!), свою посуду, – и все это так характерно, сочно, своеобразно и даже прекрасно, хоть и неумело; а в богатом доме кроме вздорнаго, ребяческаго, подчас испошленнаго копированiя западнаго искусства ничего не встретишь.

      {*} Пишется в 1901 г., до начала вскрытия древнерусских икон.

Общество не принимало участiя в развитiи искусства, или принимало в крайне слабой степени, а между тем взамен этого нашлось целое всемогущее учрежденiе, которое, не встречая никакого противодействiя со стороны безучастнаго к искусству общества, взяло на себя вершенiе судеб русскаго искусства, на основанiи самых правильных и патентованных данных, заимствованных из таких-же учрежденiй на Западе. Получилось нечто поистине ужасное: настоящiй источник одухотворенiя искусства – взаимодействiе художеств и общества – отсутствовал, а наместо его явился какой-то насос, принявшийся накачивать бедное русское искусство всякой схоластикой, уж окончательно отчуждавшей его от общества.

Но [...] и нас, позже всех положим, но наконец коснулось великое нацiоналистическое движение Запада. Сначала, как и там, явились предтечи-археологи, затем кое-кто из художников попробовал стать русским, а теперь уж почти все художники и все общество чувствуют великую радость оттого, что могут иметь свое русское искусство, по-своему творить, и даже по-своему красиво жить, по-своему наслаждаться своими красотами. Но это еще так ново для нас, для общества и художников, что лишь робко и с тревогой мы идем точно по новому, а в сущности по старому пути.

Бесчисленны ошибки, бесчисленны круженiя, многое душа наша позабыла, мы ощупью бродим в светлеющих сумерках. Но как-будто всходит заря, и, может-быть, не так далеко время, когда мы поймем друг друга, общество и художники, наконец влюбимся друг в друга, сольемся и создадим тогда нечто органически коренящееся в нас, как в частях великаго народнаго целаго, нужное, полное и животворящее, потому что – свое, родное».

(Александръ Бенуа, "Исторiя живописи в XIX веке. Русская живопись.", часть I, СПб. 1901, с. 2-5)

------------------------------------------

Явление "обломовщины" вряд ли можно считать специально-русским. Хотя я специально этим не интересовался, но, кажется, оно (в той или иной степени) вообще наблюдается в случаях групп (или, с различной конечно частотой и интенсивностью, индивидуумов), подвергающихся "аккультурации".

Шпенглер, употребляя (в главе о псевдоморфозах) русский случай в качестве примера, пишет как о явлении общем: «народу... была навязана искусственная и неподлинная история, постижение духа которой прарусскостью – дело абсолютно невозможное. Были заведены поздние искусства и науки, просвещение, социальная этика... Они были фальшивы, неестественны, невероятны до самого своего нутра. "Петербург самый отвлеченный и умашленный город на земном шаре" – замечает Достоевский. Хотя он родился здесь, у него не раз возникало чувство, что в одно прекрасное утро этот город растает вместе с болотным туманом... Все, что возникло вокруг, с той самой поры воспринималось подлинной русскостью как отрава и ложь», и так далее, причем далее – в выражениях еще более сильных.

[...]

Хотя психика со временем адаптируется к изменениям среды, но *современная* русская психика по прежнему находится не в соответствии с *современной* средой, поскольку многие изменения в среде не выростают естественным и органичным образом из русской психики (как это происходит в здоровых, немаргинальных культурных системах), а приносятся *извне* и натискиваются силком. С тех пор как Россия попалась на европейский крючок, она в значительной мере живет (точнее, ее тащит) по европейскому (а не собственному) времени, по чужой, а не по своей (внутренней) логике культурного развития. Потому с одной стороны порождающая обломовщину ситуация постоянно воспроизводится, а с другой – русским не удается стать хозяевами своей судьбы, причём в самом главном – в логике эволюции собственной культурной [психической] среды.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments