МАТРЕНА СТЕПАНОВНА БЫКОВА
родилась в 1918 г. в д. Топки нынешней Кемеровской области
«Я захватила только начало коллективизации, так как семья уехала из деревни в 1931 г. Жили мы в своей деревне неплохо. Отец два года работал уполномоченным по коллективизации. Образования не имел. Во время коллективизации жилось плохо. Отец, как уполномоченный, получал бумагу, в которой были указаны имена людей, подлежащих раскулачиванию. Он тайно ходил к этим людям и предупреждал, чтобы они прятали свое имущество, хлеб, продукты, за которыми он утром придет с местными активистами. Люди рыли большую яму около леса и прятали там вещи.
Высылали из деревни тех, у кого было большое хозяйство. Те люди имели не так уж много. И заработали всё это они сами. Жил у нас кузнец, Светлан Ефимович, который мог сделать любую вещь по заказу. Он иногда почему-то просто дарил эти вещи односельчанам. Его выслали в Нарым. И других – туда же. Детей иногда отправляли обратно в деревню, если в Нарыме умирали родители.
Активистами колхозов были в основном приезжие комсомольцы. Активисты приходили в любой дом и требовали картофель, масло, молоко, творог и т.д. Крестьянам оставляли крохи, которыми нельзя было прокормить семью. А семьи были большими - по 8-12 детей Активисты приходили и в наш дом. И нам пришлось отдать им свою картошку. Активисты в основном потом уезжали из деревни. А некоторых из них крестьяне убивали.
Рядом с нашей деревней была деревня Шишино. До колхоза там была церковь, ярмарка, школа-семилетка. Самое яркое мое воспоминание детства - это то, как мы бегали на ярмарку смотреть на очень красивые шали. Они были ярких расцветок и очень добротные. После коллективизации я таких платков больше не видела. После коллективизации базара не стало. А церковь разрушили и сделали из неё курятник.
Многие наши соседи уехали в город еще в начале коллективизации, так как хозяйство крестьянина стало небольшим. Иметь корову стало в радость. Она считалась кормилицей семьи. А раньше у каждого их было несколько, и за богатство это не считалось. А теперь заиметь больше двух коров, значит, считаться кулаком. Потому колхозники жили несытно, одежду носили заношенную и боялись, что к ним придут и заберут последнее.
Двери на замок не закрывали, так как в деревне жили в основном свои (родственники, друзья), все знали друг друга, доверяли. Воровство, конечно, было, но по мелочам. Но воровали, в основном, приезжие.
Работали колхозники много, а оплата по трудодням была очень низкой. Считай, её не было. При коллективизации все хозяйство забрали, заработанного на трудодни было слишком мало, чтобы прожить, не говоря уж о достатке, к которому мы привыкли до колхозов. Приходилось идти на воровство, чтобы семью прокормить. В нашей семье были осужденные за воровство колхозного имущества. Моя тетка получила 5 лет тюрьмы за то, что взяла несколько колосков после уборки на поле. Был также осужден 15-летний мальчик за сбор колосков. Многие доносили на своих же соседей, родственников. Хотя часто это делали, чтобы прикрыть себя. В народе относились к такому воровству по-разному, но большинство не считали это воровством.
Здания школы в нашей деревне не было. Школой служил дом, поставленный жителями деревни для двух учительниц из города. Я не проучилась и трех лет. У моей сестры - 5 классов образования, у брата – 3 класса. Грамотных людей было мало. Обучались охотно, но не всегда хватало времени на уроки в связи с работами на пашне. А иногда не было учителей и не было самого здания школы. Тогда приходилось идти за несколько километров в другую деревню. Грамотные люди если и были, то это были учителя или приезжие активисты, имеющие хотя бы 5 классов школы.
Было у меня два мужа. Первый, Нечаев, ушел на фронт, служил в разведке, дважды был ранен, погиб под Ярославлем. Я вышла за него не по своей воле, а по воле мачехи. Сосватали за соседа по улице. От него родился сын Анатолий. Затем я вышла замуж только в 1947 г. за Макарова Ф. М. и родила от него сына Валентина и дочь Нину.
На войну уходили охотно. Обратно вернулось мало мужчин. После войны жизнь не улучшилась, так как вся работа лежала на женщинах и детях. Голод во время войны был, но не в каждой деревне. Отец мой тоже воевал и вернулся домой живым. Умер в возрасте 73 лет. За 8 дней до того упал, подскользнувшись. Брат умер за день до похорон отца по неизвестной причине. Сестра Анна жива до сих пор, но четыре года лежит парализованная. У отца всего было девять детей: трое от моей матери Матрены и пятеро - от мачехи. А один был у мачехи от первого мужа. Мачеха была злой женщиной и отстраняла от себя не только нас, но и даже своих детей. Умерла она чуть позже после смерти отца. В моей собственной семье выжило всего три ребенка.
Остальные умирали, не достигнув и года, так как заболевали, а врачей тогда не было.
Пенсионеров в колхозах не было. Люди даже не знали такого термина. Многим колхозникам не выдавали паспорта».
«Я захватила только начало коллективизации, так как семья уехала из деревни в 1931 г. Жили мы в своей деревне неплохо. Отец два года работал уполномоченным по коллективизации. Образования не имел. Во время коллективизации жилось плохо. Отец, как уполномоченный, получал бумагу, в которой были указаны имена людей, подлежащих раскулачиванию. Он тайно ходил к этим людям и предупреждал, чтобы они прятали свое имущество, хлеб, продукты, за которыми он утром придет с местными активистами. Люди рыли большую яму около леса и прятали там вещи.
Высылали из деревни тех, у кого было большое хозяйство. Те люди имели не так уж много. И заработали всё это они сами. Жил у нас кузнец, Светлан Ефимович, который мог сделать любую вещь по заказу. Он иногда почему-то просто дарил эти вещи односельчанам. Его выслали в Нарым. И других – туда же. Детей иногда отправляли обратно в деревню, если в Нарыме умирали родители.
Активистами колхозов были в основном приезжие комсомольцы. Активисты приходили в любой дом и требовали картофель, масло, молоко, творог и т.д. Крестьянам оставляли крохи, которыми нельзя было прокормить семью. А семьи были большими - по 8-12 детей Активисты приходили и в наш дом. И нам пришлось отдать им свою картошку. Активисты в основном потом уезжали из деревни. А некоторых из них крестьяне убивали.
Рядом с нашей деревней была деревня Шишино. До колхоза там была церковь, ярмарка, школа-семилетка. Самое яркое мое воспоминание детства - это то, как мы бегали на ярмарку смотреть на очень красивые шали. Они были ярких расцветок и очень добротные. После коллективизации я таких платков больше не видела. После коллективизации базара не стало. А церковь разрушили и сделали из неё курятник.
Многие наши соседи уехали в город еще в начале коллективизации, так как хозяйство крестьянина стало небольшим. Иметь корову стало в радость. Она считалась кормилицей семьи. А раньше у каждого их было несколько, и за богатство это не считалось. А теперь заиметь больше двух коров, значит, считаться кулаком. Потому колхозники жили несытно, одежду носили заношенную и боялись, что к ним придут и заберут последнее.
Двери на замок не закрывали, так как в деревне жили в основном свои (родственники, друзья), все знали друг друга, доверяли. Воровство, конечно, было, но по мелочам. Но воровали, в основном, приезжие.
Работали колхозники много, а оплата по трудодням была очень низкой. Считай, её не было. При коллективизации все хозяйство забрали, заработанного на трудодни было слишком мало, чтобы прожить, не говоря уж о достатке, к которому мы привыкли до колхозов. Приходилось идти на воровство, чтобы семью прокормить. В нашей семье были осужденные за воровство колхозного имущества. Моя тетка получила 5 лет тюрьмы за то, что взяла несколько колосков после уборки на поле. Был также осужден 15-летний мальчик за сбор колосков. Многие доносили на своих же соседей, родственников. Хотя часто это делали, чтобы прикрыть себя. В народе относились к такому воровству по-разному, но большинство не считали это воровством.
Здания школы в нашей деревне не было. Школой служил дом, поставленный жителями деревни для двух учительниц из города. Я не проучилась и трех лет. У моей сестры - 5 классов образования, у брата – 3 класса. Грамотных людей было мало. Обучались охотно, но не всегда хватало времени на уроки в связи с работами на пашне. А иногда не было учителей и не было самого здания школы. Тогда приходилось идти за несколько километров в другую деревню. Грамотные люди если и были, то это были учителя или приезжие активисты, имеющие хотя бы 5 классов школы.
Было у меня два мужа. Первый, Нечаев, ушел на фронт, служил в разведке, дважды был ранен, погиб под Ярославлем. Я вышла за него не по своей воле, а по воле мачехи. Сосватали за соседа по улице. От него родился сын Анатолий. Затем я вышла замуж только в 1947 г. за Макарова Ф. М. и родила от него сына Валентина и дочь Нину.
На войну уходили охотно. Обратно вернулось мало мужчин. После войны жизнь не улучшилась, так как вся работа лежала на женщинах и детях. Голод во время войны был, но не в каждой деревне. Отец мой тоже воевал и вернулся домой живым. Умер в возрасте 73 лет. За 8 дней до того упал, подскользнувшись. Брат умер за день до похорон отца по неизвестной причине. Сестра Анна жива до сих пор, но четыре года лежит парализованная. У отца всего было девять детей: трое от моей матери Матрены и пятеро - от мачехи. А один был у мачехи от первого мужа. Мачеха была злой женщиной и отстраняла от себя не только нас, но и даже своих детей. Умерла она чуть позже после смерти отца. В моей собственной семье выжило всего три ребенка.
Остальные умирали, не достигнув и года, так как заболевали, а врачей тогда не было.
Пенсионеров в колхозах не было. Люди даже не знали такого термина. Многим колхозникам не выдавали паспорта».