Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Categories:

ЕВДОКИЯ ЯКОВЛЕВНА БЫЧКОВА

родилась в 1920 г. в д. Лебеди Промышленновского района нынешней Кемеровской области.

У моего отца, Уфимцева Якова Матвеевича, было пятеро детей: Петр (1914 г.р.), Арсентий (1916 г. р.), Егор (1917 г. р.), я и младший Илюшенька (1922 г. р.). Отец был мастером на все руки: печи клал, плотничал, катал пимы. Богато не жили. Но и нужды никогда не знали. Тогда народ работящий был. Так что в каждом доме харчи были. Потому и воровства никакого не было. Зачем воровать, например, картошку, если у тебя самого её девать некуда? А вот прошлым летом у меня сосед много-о-о картошки перетаскал по ночам. Пьяница!!

И раньше пьяницы были. Но мало. Но тогда даже пьяницы работали, не воровали. А сейчас они ничего не делают. Только воруют и пьют.

Держали мы тогда трех лошадей, трех коров, восемь-десять овец и много-много гусей. Егор угонял их весной на озеро, изредка ходил проведать, а уже по снегу пригонял домой. И ни разу ни один гусь не пропал! Вот какие времена тогда были! Но это до колхозов было.

Однажды, когда мне было 7-8 лет, я слышала, как отец советовался с мамой, сбывать или оставлять зерно. Цена на него тогда что-то маленькая стала. И решили родители придержать зерно. Жалко было отдавать задарма. А через какое-то время к нам пришел чужой человек с ружьем и стал спрашивать – какой урожай собрали и куда дели? На следующий день незнакомые вооруженные люди ездили по дворам и забирали с каждого двора по 15-20 мешков пшеницы. И у нас забрали. Не помню сколько. Помню только, что мама сильно плакала. Говорила, что сеять теперь нечего будет.

[Видимо, речь идёт об осени-зиме 1927-1928 гг. Из-за низких закупочных государственных цен на зерно крестьяне не стали продавать его государству и придержали в закромах. В стране начались перебои с хлебопродуктами. Этот кризис можно было преодолеть экономическими мерами: поднять закупочные цены. И крестьяне сами бы привезли хлеб. Но руководство ВКП(б) встало на путь насильственного изъятия хлеба, фактически, вернулось к методам периода гражданской войны. Сигнал к политике изъятия «излишков» дал Сталин, посетивший в январе 1928 г. Сибирь. См. документы в конце рассказа.]

А весной следующего года опять ходили в нашей деревне по дворам и забирали зерно. Но приходили уже только к тем, кто с осени его спрятал.

Все знали, откуда про него чужие прознали. Свои же, лебединские, и выдали. Они получили за это четверть отобранного зерна. [Такая плата за предательство (25%) своего односельчанина практиковалась в годы продразверстки (1918-1920 гг.)]. В тех хозяйствах, где находили спрятанное зерно, забирали не только, как в прошлый раз, «излишек», а всё зерно. До зернышка. Не оставляли даже семенного. Мало того, забрали и плуги, и бороны, и скотину. Называли это раскулачиванием. А людей, спрятавших зерно, называли кулаками.

А я глядела во все свои глазенки и не понимала, почему дядя Назар, отец моей подружки Люськи, плохой человек. Жили они побогаче нас. У них и скотины, и земли было больше. Хотя у них работники батрачили, но никто из деревенских на дядю Назара не обижался. Наоборот, его уважали. Он по совести со всеми рассчитывался. Когда их сослали, многие их жалели. С собой им разрешили взять только то, что можно унести в руках. А много ли унесешь? Не знаю, куда они подались. Но, видно, далеко. Никакой весточки, ни слуха о них уже не было. Как в воду канули.

А вскоре стали появляться колхозы. В них первыми записались партийцы. Наш председатель записался в колхоз раньше всех. Он грамотный был. Семь классов закончил. Такого образования ни у кого в деревне не было.

Бедняки, у кого по одной коровенке было, в колхоз шли охотно. Они же привыкли, что ничего у них нет. А те, кто побогаче, не торопился своё добро общим делать.

Мой отец говорил: «Как же это так может быть, чтобы моя корова стала и не моя, и не Васькина, а ничья, то есть, колхозная? Не нравится мне это!» Сначала он категорически отказался от колхоза. Но потом пошел к председателю и записался. Я только потом узнала, что ему пригрозили поступить как с дядей Назаром. Отец хоть и упрямым был мужиком, но, видно, пожалел нас.

Тяжело было в колхозе работать. Мы родителей и не видели: они всё на работе да на работе. Это сейчас не успеют уйти на работу, как, смотришь, назад идут, на обед. Да на праздники по четыре дня отдыхают. А тогда ни обедов, ни выходных, ни праздников не знали. Работали всю жизнь, как волы, за палочки. Если хороший урожай, то почти по килограмму пшеницы на трудодень давали. А если засуха – граммов по триста каких-нибудь отходов. И всё это только в конце года. А как целый год жить?

Вот и воровали в колхозе кто что мог. Отец, я помню, специально делал в карманах прорехи, чтобы зерно ссыпать в подклад. А мама нарочно надевала большие сапоги, чтобы в них что-то можно было принести. Знали люди, что это худо, что это воровство. Но знали также, что без этого никак не прожить.

Не очень помогало и личное хозяйство. На него сделали такие большие налоги, что сколько не держи, всё равно семье ничего не останется. Всё уйдет государству. Потому и не стремились много скотины держать. Ходишь за скотиной, ходишь, а ни молока, ни мяса, ни шерсти не видишь.

Много недовольных было. Придут на колхозное собрание – кричат, шумят, спорят. А перемен, всё одно, никаких не наступало. И уйти из колхоза никак нельзя. Ведь паспортов у колхозников не было. Я так думаю: потому им и не давали их, чтобы деревенские из колхоза не сбежали. Взять хотя бы моих родителей. Будь их воля, ни дня бы в колхозе не задержались.

Тяжело в колхозе жилось. Году, наверное, в 1933 указ вышел – кто украдет хоть самую малость колхозного добра, посадят на десять лет или вовсе расстреляют. Сколько безвинных людей извели!

Жил у нас в Лебедях тракторист Гриша Михеев. Как-то ночью к нему пришёл наш деревенский активист. А с ним ещё двое незнакомых. Сказали, что он враг народа, и забрали. Куда забрали, за что – ни словом не обмолвились. И с того дня о нем никто, ничего не знал. А парень он был – загляденье. И добрый (мухи не обидит), и не пьяница, и работящий. Чем такой человек народу навредить мог? Не знаю. Одно знаю – ничем! Оговорил его кто-то!

В «поежовщину» тоже много народу пропадало. Заберут кого, и не слуху, и не духу о нем. Только один раз слух прошел, что видели нашего лебединского мужика на Лене. Золото, вроде, он там мыл на государство. Была у нас в Лебедях церковь. Много верующих в неё ходило из соседних деревень. Молиться, креститься, венчаться, дом освятить – всё в церковь шли. Когда партийцев много стало, говорить начали, что, мол, верить надо в партию, а не в Христа. Если коммуниста в церкви увидят, то непременно исключат его из партии. А потом партийцы сказали, что церковь не нужна и сломать её надо.

В деревне нашёлся доброволец, полез колокол снимать. А колокольня у нас высокая была. Залез он туда и сорвался. Не убился. Но язык у него отнялся. Всю жизнь глухонемым и был. Видно, Бог его наказал!

Германская война нас, конечно, стороной не обошла. Почти всех лебединских мужиков забрали. Никого не спрашивали, хочет он воевать или нет. А братья мои, все четверо, самовольно пошли на фронт. Да только Арсентий и вернулся. Илюшеньку в ту же осень убили, Петра - в 1943 г., ближе к весне, а Егора – уже на ихней земле. Где-то там его и похоронили. Мало кто возвратился. А кто и возвратился – либо хромой, либо без руки, либо глухой.

В войну голода не было - деревня всё же. Но питались, конечно, хуже, чем до войны. В один год, помню, картошка не уродилась. А морковки было много. Так мы её ели вместо картошки. Летом костянику в лесу собирали, малину, грибы. Саранки копали. Саранка - сладкая. Натолчем её в ступе и едим. Из картошки драники пекли. Суп с крапивой варили. После войны легче стало. Не сильно, но легче. Паспорта нам выдали. Тогда же и налоги на скотину поменьше стали.

В 1945 г. я замуж вышла за Павла Ивановича Бычкова. Он тоже фронтовик. В 1946 г. у нас родился Павел, а в 1948 г. – Дмитрий. И года Димочке не исполнилось, когда муж мой умер. Умер во сне. Врачи сказали, что сердце у него больное было. А он на него никогда не жаловался.

Павел шофером стал, А Дмитрий - учителем. А из Лебедей я уехала, как на пенсию пошла. Сыновья меня сюда перевезли в 1975 г. Тяжело одной-то. А здесь они меня часто навещают.

Ни за границей, ни на курортах я ни разу не была. Не до того было. Одной двух сыновей вырастить – шуточное ли дело.

А живем мы в стране плохо потому, что работать никто не хочет, но денег много всем надо. Можно ли их осуждать? Мы вот и вовсе без денег работали. Хорошо ли это? Вот и привыкли люди, что хоть работай, хоть не работай - заплатят всем одинаково. Никто ни о чем не заботится. Один на другого надеется. А другой - на третьего. Ни у скотины, ни у машины нет хозяина. А кто о чужом печься станет?

Во время реформ ещё хуже стало. Всего много, но всё очень дорого. Порядка нигде нет. Кругом хозяйничают воры. Вот они – в чести! Реформы нам не помогут. Людям надо меняться! Тогда и жизнь наладится.

===============

Сводка №5 ЭКУ ОГПУ
о хлебозаготовительной кампании 1927/28 года и настроение крестьянства.
11 января 1928 г.
Самарская губерния

[…] Середняк Османкин Бугурусламский […] говорил […] - крестьянский труд чрезвычайно дешев, а производственные товары рабочих очень дороги, власть за бесценок скупает весь хлеб и отправляет его за границу, а крестьянам за это ничего не дает. Если будет война я и остальные крестьяне будем обязательно воевать, но тогда восстановим власть чисто крестьянскую, чтобы крестьяне не жили так под угнетением рабочих […] Крестьяне поступают правильно, что не везут на рынок хлеб. В этом виновата Советская власть, которая за 10 лет своего существования не смогла поставить промышленность на твердые рельсы. […]

(Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. В 5-ти томах. 1927-1939. Т. 1 1999. С. 142, 143)
Tags: lopatin
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments