«Верхи французской социалистической партии
[Церетели] хорошо знали, и как лидера русских социал-демократов в 1917 году, и как кратковременного представителя Независимой Грузии. И вот как-то на съезд французской социалистической партии И. Г. пригласили как г остя. Считая его, вероятно, гостем почетным, председатель объявил, что среди нас присутствует «наш друг, известный русский и грузинский социалист Ираклий Церетели», и предложил И. Г. выступить с приветствием съезду. Раздались аплодисменты. Для И. Г. предложение было неожиданно. Но председатель жестом предлагает ему выйти на трибуну. Делать нечего. И. Г. поднялся на трибуну. Аплодисменты сильнее. А когда наконец стихли, И. Г. сказал (он хорошо говорил по-французски):
– Дорогие товарищи, я очень польщен (и т. д.)... Но я уже погубил две страны – Россию и Грузию, неужели вы хотите, чтоб я погубил еще третью – Францию...
Говорят, зал буквально взорвался от бури хохота и аплодисментов (французы любят остроумие и умеют его ценить).
Конечно, И. Г. был и оставался социалистом («безработным»). Этого мундира не снимал, сам от себя не отрекался, но в выступлении на съезде было, по-моему, не только «остроумие». Как мне кажется, под остроумием лежало глубокое разочарование и в революции и в революционерах. Помню, как при Николаевском И. Г. как-то мне говорил: – «Роман Борисович, да не слушайте, ради Бога, вы этих меньшевиков! Ведь всех меньшевиков нянька в детстве на голову уронила...
И Николаевский, и я смеялись. Но и под этой шуткой я чувствовал нечто тоже не совсем шуточное. Недаром И. Г. не сотрудничал в меньшевицком «Социалистическом вестнике», а о некоторых меньшевиках, как например, о Дане отзывался весьма неодобрительно. С Даном у И. Г. дело дошло до разрыва отношений и опубликования открытого письма в «Воле России» (орган эсэров), ибо «Соц. Вестник» письмо Церетели отказывался напечатать.
Известно, что в июльские дни 1917 года резолюцию о возможности вооруженного подавления большевицкого выступления «Совет Рабочих Депутатов» принял под давлением главного из лидеров – И. Г. Церетели. Как-то мы говорили об этом. И. Г. рассказал, как психологически трудно было провести такую резолюцию. – «Ведь в Совете многие еще считали большевиков товарищами, пусть «заблуждающимися», но товарищами. И вот когда мы (небольшое число членов Совета) убедили принять эту резолюцию, Либер тоже выступил за эту резолюцию, но после с ним произошла истерика, настоящий истерический припадок, он рыдал, как ребенок, говоря, что никогда не мог себе представить, чтоб ему, социалисту, пришлось вооруженной силой подавлять выступление своих же товарищей-социалистов и рабочих...»
Какова же судьба этого хрупкого (и честного) социалиста Либера при диктатуре его «все-таки товарищей»? Сначала Сталин сослал Либера в Сибирь, а потом – без всякой истерики! – расстрелял. Тем «социализм» Либера и кончился. Его судьба (и его истерика) характерны для многих русских и нерусских (иностранных) социалистов. Это их почти религиозная слепота. И их судьба быть расстрелянными «своими же товарищами».
В своих «Воспоминаниях о февральской революции» (которые И. Г. так и не окончил) об истерике Либера И. Г., разумеется, не пишет. Но пишет, что в о время речи Либера Ю. О. Мартов с места крикнул Либеру: «версалец!». Это было 76 лет тому назад! И теперь такой выкрик (характерный в Совете 1917 г.) представляется совершенно юмористическим. Приклеить социалисту-бундовцу Либеру кличку «версальца» 1871 года, которые под командой генерала Гастона де Галлиффе подавили (слава Богу!) Парижскую Коммуну, было «немножко несоразмерно». Впрочем, когда несколько позже Ленин просто выбросил из Совета Рабочих Депутатов всех меньшевиков с Ю. О. Мартовым во главе, Мартов тоже кричал какието «исторические» слова, но они у большевиков истерики не вызвали».
– Дорогие товарищи, я очень польщен (и т. д.)... Но я уже погубил две страны – Россию и Грузию, неужели вы хотите, чтоб я погубил еще третью – Францию...
Говорят, зал буквально взорвался от бури хохота и аплодисментов (французы любят остроумие и умеют его ценить).
Конечно, И. Г. был и оставался социалистом («безработным»). Этого мундира не снимал, сам от себя не отрекался, но в выступлении на съезде было, по-моему, не только «остроумие». Как мне кажется, под остроумием лежало глубокое разочарование и в революции и в революционерах. Помню, как при Николаевском И. Г. как-то мне говорил: – «Роман Борисович, да не слушайте, ради Бога, вы этих меньшевиков! Ведь всех меньшевиков нянька в детстве на голову уронила...
И Николаевский, и я смеялись. Но и под этой шуткой я чувствовал нечто тоже не совсем шуточное. Недаром И. Г. не сотрудничал в меньшевицком «Социалистическом вестнике», а о некоторых меньшевиках, как например, о Дане отзывался весьма неодобрительно. С Даном у И. Г. дело дошло до разрыва отношений и опубликования открытого письма в «Воле России» (орган эсэров), ибо «Соц. Вестник» письмо Церетели отказывался напечатать.
Известно, что в июльские дни 1917 года резолюцию о возможности вооруженного подавления большевицкого выступления «Совет Рабочих Депутатов» принял под давлением главного из лидеров – И. Г. Церетели. Как-то мы говорили об этом. И. Г. рассказал, как психологически трудно было провести такую резолюцию. – «Ведь в Совете многие еще считали большевиков товарищами, пусть «заблуждающимися», но товарищами. И вот когда мы (небольшое число членов Совета) убедили принять эту резолюцию, Либер тоже выступил за эту резолюцию, но после с ним произошла истерика, настоящий истерический припадок, он рыдал, как ребенок, говоря, что никогда не мог себе представить, чтоб ему, социалисту, пришлось вооруженной силой подавлять выступление своих же товарищей-социалистов и рабочих...»
Какова же судьба этого хрупкого (и честного) социалиста Либера при диктатуре его «все-таки товарищей»? Сначала Сталин сослал Либера в Сибирь, а потом – без всякой истерики! – расстрелял. Тем «социализм» Либера и кончился. Его судьба (и его истерика) характерны для многих русских и нерусских (иностранных) социалистов. Это их почти религиозная слепота. И их судьба быть расстрелянными «своими же товарищами».
В своих «Воспоминаниях о февральской революции» (которые И. Г. так и не окончил) об истерике Либера И. Г., разумеется, не пишет. Но пишет, что в о время речи Либера Ю. О. Мартов с места крикнул Либеру: «версалец!». Это было 76 лет тому назад! И теперь такой выкрик (характерный в Совете 1917 г.) представляется совершенно юмористическим. Приклеить социалисту-бундовцу Либеру кличку «версальца» 1871 года, которые под командой генерала Гастона де Галлиффе подавили (слава Богу!) Парижскую Коммуну, было «немножко несоразмерно». Впрочем, когда несколько позже Ленин просто выбросил из Совета Рабочих Депутатов всех меньшевиков с Ю. О. Мартовым во главе, Мартов тоже кричал какието «исторические» слова, но они у большевиков истерики не вызвали».