«Как-то Эйдук засиделся у меня до 11—12 часов вечера.

Было что-то очень спешное. Мы сидели у моего письменного стола. Вдруг с Лубянки донеслось (ветер был оттуда) «заводи машину!». И вслед за тем загудел мотор грузовика. Эйдук застыл на полуслове. Глаза его зажмурились как бы в сладкой истоме, и каким-то нежным и томным голосом он удовлетворенно произнес, взглянув на меня:

— А, наши работают...

Тогда я еще не знал, что означают звуки гудящего мотора.

— Кто работает? что такое? — спросил я.

— Наши... на Лубянке...— ответил он, сделав указательным пальцем правой руки движение, как бы поднимая и опуская курок револьвера. — Разве вы не знали этого? — с удивлением спросил он.— Ведь это каждый вечер в это время... выводят в расход кого следует...

Холодный ужас прокрался мне за спину... Стало понятно и так жутко от этого понимания... Представились картины того, что творилось и творится в советских застенках, о чем я говорил выше... Здесь рядом, чуть-чуть не в моей комнате...

— Какой ужас! — не удержался я.

— Нет, хорошо... — томно, с наслаждением в голосе, точно маньяк в сексуальном экстазе, произнес Эйдук, — это полирует кровь...»