Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Categories:

СУД НАД СОВЕТСКИМ РЕЖИМОМ ВО ФРАНЦИИ В 1949 Г.


В 1944 году советский инженер, капитан В.А. Кравченко работавший в занимавшейся поставками по ленд-лизу советской комиссии в Вашингтоне, разорвал с СССР и остался в США. В США Кравченко опубликовал знаменитую книгу "Я выбрал свободу" подробно (объём книги был около 1000 страниц) повествующую о советских геноцидальных политиках и преступлениях советского режима. Хотя книга по существу не говорила ничего нового по сравнению с тем, о чём многократно ранее писали авторы первой эмиграции, но на этот раз рассказ исходил из уст беженца из СССР, бывшего коммуниста и коммунистического чиновника, причём во время, когда советский коммунизм начинал становиться крупной проблемой для западных обществ, и в западном общественном мнении книга произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Во Франции книга была издана 500-тысячным тиражом, как раз тогда, когда Французская коммунистическая партия входила в состав правительства.

Стремясь как-то угасить влияние кнгиги, правители СССР через французскую коммунистическую газету Les Lettres Françaises (редактируемаую Луи Арагоном) обвинили Кравченко во лжи. В ответ Кравченко возбудил иск против Les Lettres о клевете, и состоялся судебный процесс, на который власти СССР поставили вереницу "свидетелей", включая советских бонз, до ген. прокурора СССР Руденко. Прения вскрыли справедливость обвинений книги Кравченко против советского режима, и суд фактически превратился в суд над большевицкими преступлениями. Процесс обрёл огромный мировой резонанс. Во Франции, процесс нанёс болезненный удар ФКП.

Из-за своего масштаба, процесс был назван «процессом столетия». На процессе давали показания сотни свидетелей: со стороны Кравченко выступали свидетели, пережившие советские лагеря, а со стороны коммунистов такие знаменитости, как настоятель Кентерберийского собора, Фредерик Жолио-Кюри и Жан-Поль Сартр. Кравченко выиграл этот процесс благодаря показаниям многочисленных свидетелей из числа беженцев из СССР, представлявших все слои населения, включая вдову убитого советским руководством немецкого коммуниста Гейнца Неймана Маргариту Бубер-Нейман, выданную советской стороной гестапо в 1940 году. Многочисленные свидетели — бывшие граждане СССР, оказавшиеся после войны в Канаде, Франции, Германии и других небольшевизированных странах — подтверждали описанные в книге факты — массовые "репрессии", "чистки", уничтожение крестьян во время коллективизации, широкомасштабное использование рабского труда заключённых, пытки при допросах, сфабрикованные процессы.

Процесс нанёс советской пропаганде едва ли не бОльший урон, чем собственно книга Кравченко.

Р. Гуль, помогавший Кравченко в ведении процесса, вспоминает о нём:

«За все существование коммунистического режима ему ни разу не был нанесен такой удар со стороны эмиграции, какой нанес ему Виктор Кравченко своим процессом против про-коммунистической газеты «Леттр франсэз». Книг, разоблачающих сущность этого режима, выходило много и до войны, но их взрывчатая сила по сравнению с «Я выбрал свободу» была силой бомбы в сравнении с атомным снарядом. В Париже, политическом центре Европы, своим процессом Кравченко нанес необычайный удар коммунизму. Он не только вновь привлек внимание всего мира к страшной теме своей книги, но заставил весь мир выслушать о советском режиме показания живых свидетелей, советских граждан, недавно вырвавшихся из-за железного занавеса на свободу.

В борьбе с коммунизмом В. А. Кравченко делал дело мирового масштаба. Его борьба была борьбой Давида с Голиафом, борьбой свободного человека с аппаратом всемогущего тоталитарного государства. Конечно, Кравченко знал, как длинны руки МВД и как беспощадна месть Сталина. Поэтому для его выступления нужны были большое мужество, смелость и воля.

Кто присутствовал на заседаниях суда во Дворце Правосудия, тот воочию видел, какое отчаянное сопротивление Кравченке и его свидетелям оказывали коммунисты. Это убедительнее всего говорило о том, как расценивал Кремль силу этого удара. Из-за океана и через Ла-Манш на процесс прилетели мелкие и крупные интернациональные «фирлингеры»; н а с цену в ыпущены были всякие «коммунизанствующие снобы» и попросту агенты Коминформа. Обойду молчанием показания всех этих «свидетелей», заслуживающих презрения.

Гораздо интереснее были выступления прилетевшей московской знати. Надо признать – и вовсе не для каламбура, – что самыми лучшими свидетелями для Кравченко были бесспорно эти, московские. Вероятно, подготовке их МВД посвятило не один десяток заседаний, дрессируя своих «свидетелей». И что же? Все кончилось полным провалом, признанным всей печатью. Впрочем, этот провал вполне естествен. Прилетевшие в Париж рабы-вельможи были бы великолепными «свидетелями» на любом московском процессе, где запытанные обвиняемые, под их показания, признавались бы во всех заказанных им преступлениях. Но свободный суд демократической Франции привел в замешательство сановников сталинского царства.

Вот перед судом – искушенный в сексотских делах коммунист Колыбалов. Он пересказывает заученный в Москве урок об «изменнике Кравченко». В горячей ответной речи Кравченко кричит Колыбалову, что это именно он, сталинец Колыбалов, загонял в концлагеря невинных людей, что Кравченко только случайно вырвался из лап НКВД на свободу. Речь Кравченко опрокидывает показания Колыбалова.

Этого не расскажешь, но в зале суда есть такой передающийся присутствующим как бы ветер, по которому все безошибочно чувствуют, где правда. В этом поединке симпатии всего зала были на стороне человека, боровшегося против режима полицейского государства. Страстное обвинение Кравченкой сталинского режима вызывает единственную реплику Колыбалова: «Я прошу не оскорблять моего горячо любимого вождя!» Эти слова покрыты смехом публики, и блестящей ответной репликой мэтра Изара: «Не мы, французы, виноваты в том, что ваша фраза вызывает здесь смех!»

Тот же московский урок об «изменнике Кравченко» рассказывает суду и Василенко. Но знатного члена Верховного Совета берет в оборот сам мэтр Изар. Он задает свидетелю вопрос за вопросом. Василенко старается увертываться, не отвечать. А когда мэтр Изар читает ему список расстрелянных НКВД его товарищей по партии, по службе, его начальников и, наконец, наркомов Украины, после каждого имени спрашивая, знал ли этих людей Василенко, вся публика в зале замирает, это самый патетический момент процесса. С посеревшим, растерянным и злобным лицом Василенко мечется у свидетельского барьера. Он отказывается отвечать, не понимая, какую неоценимую услугу этим он оказывает делу Кравченко. Под конец допроса, раздавленный «вызовом
мертвых», Василенко неожиданно вскрикивает: «А почему, собственно, вас так беспокоит судьба всех этих господ!?»

В свободном суде демократической страны подобная фраза звучит признаньем преступления и губит свидетеля сталинской диктатуры.

Все московские свидетели дезориентированы в атмосфере свободного суда. Последним появляется генерал Руденко. Его появление, вероятно, тщательно подготовлялось. Генерал вышел не оттуда, откуда выходят все свидетели. К удивлению самого председателя суда Дюркгейма, Руденко появился из двери на эстраде, где заседал суд, и не в штатском костюме, что приличествовало бы моменту, а в полной форме, с регалиями и даже в головном уборе с голубым околышем. С теми же стандартно-волевыми интонациями он дает свои показания об «изменнике Кравченко». Но первые же реплики В.А. Кравченко – «Вы лжете, Руденко!» – «Вы холуй режима!» – «Какое право вы имеете говорить от имени народа?!» – сбивают генерала с тона. Он просит председателя суда оградить его «от давления извне». Вероятно, в представлении этого коммуниста Кравченко должен бы был стоять перед ним со связанными за спиной руками. Но здесь свободная Франция, и Кравченко со всей присущей ему страстностью атакует Руденко, вскрывая перед судом биографию этого политического «генерала», не окончившего военной школы.

Руденко пытается рассказать суду о том, что советское правительство не помышляет о войне и занято только «борьбой с суховеями и превращением пустынь в оазисы». Кравченко кричит: «Вы бы лучше дали народу свободу, а потом уж занялись суховеями и оазисами!» Генерал пробует убедить французов, рассказывая им о чувстве дружбы, которую питает советское правительство к демократической Франции. Отвечая на это, Кравченко произносит свою самую сильную речь, захватившую всех присутствующих.

Указывая на Руденко как на представителя сталинского режима, Кравченко приводит суду цифры миллионов тонн боеприпасов, сырья, продовольствия, поставленных Сталиным Гитлеру за полтора года «спаянной кровью» дружбы двух диктаторов. «Вы, Руденко, уверяете Францию в дружбе Сталина? Но ведь вы со Сталиным во время войны своими поставками Гитлеру убивали французов! Вы убивали французских женщин, стариков и детей. Вы политические и уголовные преступники! Это Сталин выдал Европу на растерзанье фашизму!» По залу проносится одобрение. Зал с Кравченкой, а не со сталинским «генералом». На эти обвинения Руденко молчит, ему нечего ответить. И обратившись к председателю за разрешением уйти через ту же эстраду, под презрительные крики адвокатов и публики, генерал неожиданно покидает зал. «Куда же вы, Руденко?! Будьте смелее! Оставайтесь! Я вызываю вас! У меня есть что рассказать о вас на этом суде!» – кричит ему Кравченко. Но генерал ушел. Вероятно, сам Кравченко, ведущий процесс с большой силой и смелостью, не предполагал такого быстрого уничтожения своего главного противника.

В двенадцатом заседании суда сама защита «Леттр франсэз» подтвердила поражение всех своих московских свидетелей, отказавшись от вызова остальных, а их было выставлено до двух десятков!

С самого начала процесса всем присутствующим на нем было ясно, что инициатива атаки всецело в руках В. А. Кравченко, мэтра Изара и его помощника мэтра Гейцмана. Но было бы несправедливо преуменьшать громадную роль, сыгранную на процессе новыми советскими эмигрантами. Этот имеющий первостепенное политическое значение процесс надо по справедливости назвать процессом новой эмиграции против коммунизма. И если в обстановке французского суда московские коммунисты оказались побеждены его свободой, то новые эмигранты этой свободой воспользовались чрезвычайно удачно.

Всякий русский антибольшевик должен низко поклониться этим свидетелям. У многих из них остались в СССР родные и близкие. И все-таки на суде, не скрывая своих имен, они дали убийственные для сталинского режима показания, проявив тем большое гражданское мужество. В одних показаниях чувствовалась страшная измученность (тюрьмы, пытки, концлагеря, голод под Сталиным и под Гитлером), в других – жажда беспощадной борьбы. Я жалею, что переполненный разнообразными иностранцами зал (от фабричных рабочих до послов иностранных государств), не знал русского языка, не мог почувствовать по-настоящему глубину этого человеческого протеста против тоталитарного рабства. Но и в переводе эти показания дошли до иностранцев как предупреждение, как сигнал неминуемой борьбы. Из судебного зала эта тревога проникла в печать всего мира, и в этом было громадное значение процесса».
Subscribe

  • Передовой опыт суицидологии:

    "Когда у Лили произошел первый разлад с Бриком, еще до свадьбы, она решила принять цианистого калия. Ее мать заподозрив что-то, подменила таблетки,…

  • «Изменение внутрифакультетской ситуации

    открыло и для меня возможность вернуться (в сентябре 1950 г.) на кафедру истории западноевропейской философии. Наступили далеко не лучшие времена как…

  • «На дискуссии в январе 1947 г.

    выступал и З.Я. Белецкий со своими обычными уже выпадами против истории философии, поносил историков философии "за зазнайство". Но он был подвергнут…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 18 comments

  • Передовой опыт суицидологии:

    "Когда у Лили произошел первый разлад с Бриком, еще до свадьбы, она решила принять цианистого калия. Ее мать заподозрив что-то, подменила таблетки,…

  • «Изменение внутрифакультетской ситуации

    открыло и для меня возможность вернуться (в сентябре 1950 г.) на кафедру истории западноевропейской философии. Наступили далеко не лучшие времена как…

  • «На дискуссии в январе 1947 г.

    выступал и З.Я. Белецкий со своими обычными уже выпадами против истории философии, поносил историков философии "за зазнайство". Но он был подвергнут…