Sergey Oboguev (oboguev) wrote,
Sergey Oboguev
oboguev

Categories:

АЛЕКСАНДРА КОНСТАНТИНОВНА ФЕДОРИНА

родилась в 1918 г. в д. Абашево нынешней Кемеровской области

Моя мать, Вахромеева Прасковья Дмитриевна, и отец, Трушкин Константин Акимович, оба из деревни Бутовой-Степной. И тот и другой жили в работниках. Мы, дети, никогда не слышали, чтобы они промеж собой скандалили.

Изба у нас была одностеночка, деревянная. А у некоторых были и мазанки. На столе салатов, как сейчас, конечно, не было. Но поесть всегда можно. Особенно на праздники. После коллективизации всё, конечно, изменилось. Голод стал. Хлеба не было. Кисели всякие варили. Лебеду ели. В войну потом это повторилось. Хорошо хоть картошка была. Из неё все пекли. И хлеб тоже.

Мама умерла рано, ещё до колхозов. Осталось нас шестеро детей, самому младшему, из которых – четыре года. Я тоже маленькая была. Пришлось по миру ходить, то есть, в побирушках. Я долго ходила, пока меня не отдали в няньки, в Денисовку. В мои обязанности входило только за ребенком смотреть. Делать ничего не заставляли, не обижали. Но чужое, оно чужое и есть. Все вместе жили, а я одна. Очень тянуло домой. Однажды собралась и ушла: сама ребенок ещё.

Мне было лет двенадцать, когда наши уехали в Новостройку на заработки. Оставили нас вдвоем с младшим братом, чтобы мы огород поливали, да за домом присматривали. Есть нечего было. Пойду в д. Гагаркино, где отцовы братовья жили. Пока иду по деревне, побираюсь – где хлеба буханку дадут, где накормят. Да братья ещё чего дадут. Им же неудобно, что племянница побирается. Вот и живем с братом неделю. Потом опять иду к дядькам «в гости».

К беднякам люди относились по-всякому. К нам плохо не относились. Помогали, кто чем мог. К богачам – так же, к одним хорошо, к другим плохо. Это от человека зависит.

Когда открыли школу, то в неё принимали только по одному человеку из семьи. Брата вот старшего взяли, а меня нет: рассаживать детей некуда было. Но потом и меня взяли. Училась охотно. Но вскоре родители перестали пускать меня в школу. Как и большинство других. Семьи большие, их кормить надо. Это потом по городам учиться стали, а в деревнях не до того было. Я потом в вечернюю школу ходила. Вот теперь только расписываться и умею.

Я что-то не помню, чтобы мои родители или кто-то из взрослых о политике говорили. [...]

С 1932 г. я стала работать в колхозе. Детворы тогда много в колхозе работало. Пололи хлеба. [...] Тут уже я какой-никакой хлеб стала получать, да по пять копеек за трудодень. После уборки на полях что-то оставалось. Мы собирали. За это судили. Всё равно ведь пропадало. Но нельзя было, и всё тут. Боялись, но собирали. А что делать было? Голодно.

Работали много. Но - ни обуться, ни одеться. И на работе и дома ходила босиком. Замуж вышла. Платье у меня всего одно было. От матери досталось. Вещь дорогая. Одевала только по большим праздникам. Родила дочь, завернуть не во что было. Она у меня целый месяц нагишом лежала. Никакой свадьбы у нас с мужем не было. Сошлись - и всё. Свекровь ушла, оставила нам одно ведро, две ложки да чашку. Вот и всё хозяйство. [...]

Как проходила коллективизация и раскулачивание, я как-то не запомнила. Вроде загоняли в колхозы. Скотину и машины, - все забирали. [...]

Ссылали тех, на кого кто-то заявление написал. Некоторые потом вернулись. Зло, например, я на тебя стану держать, напишу заявление, тебя и заберут. И всё! Потом так делалось в 1937 г. Одного из моих дядек так забрали. Он в колхозе за жеребцами ходил. На него кто-то за что-то донес и забрали его, как тогда говорили, «по линии НВКВД», как «врага народа». А какой он враг? Он труженик был. Как все.

Активистами в колхозе становились те из деревенских, кто пошустрее был. Они получше нас жили. [...]

В 1955 г. меня в Москву посылали, на ВДНХ, как хорошую доярку. Помню, что у меня тогда паспорта не было. Ездила со справкой. И вообще, тогда мы выезжали из деревни только по справке председателя.

Когда началась война, мужики пошли на фронт. Охотно – неохотно… Молчком. Повестка пришла - иди. Куда денешься? Попрощаются с семьей: «Жди, врага разобьем и дома будем». Весь наказ нашему брату был: «Растите детей. Вернусь…». Мало вернулось.

После войны тяжело жили. Налогами нас давили очень даже хорошо. Держишь свинью – отдай 500 руб. налогу, поросенка – 500 руб., корову – 500 руб. Но и тех нельзя было держать, сколько хочешь. Корову, например, можно было держать только одну. Лошадь держать совсем не разрешалось. А тут ещё кроме денег надо было налоги продуктами сдавать: молоко – сдай, шерсть – сдай, яйца – сдай, мясо – сдай, овчину - сдай. Себе ничего не оставалось. Вот уж когда Маленков всё отменил, тогда, конечно, мы стали получше жить. Нам дали паспорта, ввели выдачу аванса деньгами (один раз в квартал), отменили налоги на тех крестьян, которые хозяйства не имели, повысили закупочные цены на сельскохозяйственные товары.

В деревне у нас церкви не было. Только - часовенка. Но священник был. Очень его уважали. Почему тогда церкви закрывали - не знаю. Помешали они, наверное, кому-то. [...]

Все местные разъехались - кто куда. Мои братья тоже уехали из деревни. [...]
Tags: lopatin
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments