ДМ. ОЛЬШАНСКИЙ
Восемь лет назад, между маем и августом четырнадцатого года, я находился в сумеречном состоянии сознания. Сумеречное оно было в том смысле, что украинские войска каждый день убивали каких-то случайных мирных русских людей - о жертвах и политзаключенных среди активистов и говорить нечего, - и ничего нельзя было с этим сделать, поскольку наша власть тогда решила ограничиться Крымом (что было самым плохим решением Кремля в двадцать первом веке), а здешняя интеллигенция, те самые люди, что всю жизнь разговаривали о гуманизме, о ценности жизни, о мире, и даже о праве на восстание, - равнодушно воротили морды, зевали, демонстративно не замечали разорванных женщин на площадях и автобусных остановках, и если их все-таки тыкали в эти лужи крови, они лениво цедили: ну, это другая страна, это не наше дело. Не надо было сепаратизмом заниматься, знать надо, против кого восставать.
И это было такое отчаяние, такой крик бессилия в запертой наглухо комнате, что я не знаю, как мы вообще пережили то тяжелое лето.
Годы прошли. И вот снова летят снаряды, но каждый раз, когда обнаруживается возможность обвинить во всем Россию, вся эта фантастически лицемерная сволочь, все эти Маши Слоним и Васи Гатовы - выродившиеся до крыс потомки масштабных сталинских палачей, - вскидываются и начинают говорить ровно то же самое, о чем тогда говорили все мы.
А потом как по команде замолкают, если украинская ракета опять прилетает на донецкую улицу, как то случилось совсем недавно.
Вижу - не вижу, вижу - не вижу.
На войне всех очень жалко. На войне за всех страшно - и за семью в Одессе, которой криворукие украинские зенитчики скинули на дом сбитую ракету, летевшую на военный аэродром, и за любую другую семью, пострадавшую в чистом виде по нашей вине, хоть бы и в самом враждебном нам Львове.
Но эта номенклатурная советская плесень, зазеленевшая на Кутузовском проспекте и объявившая себя совестью чужой ей России, - она физически не может выговорить даже вежливого, даже самого пустого хорошего слова, когда речь идет о тех, кого убила ее любимая Украина. О тех, кто погиб на неправильной стороне.
У нее не лезет это хорошее слово из ее поганого либерального рта.
А потом они так удивляются, что их здесь не любят.
И это было такое отчаяние, такой крик бессилия в запертой наглухо комнате, что я не знаю, как мы вообще пережили то тяжелое лето.
Годы прошли. И вот снова летят снаряды, но каждый раз, когда обнаруживается возможность обвинить во всем Россию, вся эта фантастически лицемерная сволочь, все эти Маши Слоним и Васи Гатовы - выродившиеся до крыс потомки масштабных сталинских палачей, - вскидываются и начинают говорить ровно то же самое, о чем тогда говорили все мы.
А потом как по команде замолкают, если украинская ракета опять прилетает на донецкую улицу, как то случилось совсем недавно.
Вижу - не вижу, вижу - не вижу.
На войне всех очень жалко. На войне за всех страшно - и за семью в Одессе, которой криворукие украинские зенитчики скинули на дом сбитую ракету, летевшую на военный аэродром, и за любую другую семью, пострадавшую в чистом виде по нашей вине, хоть бы и в самом враждебном нам Львове.
Но эта номенклатурная советская плесень, зазеленевшая на Кутузовском проспекте и объявившая себя совестью чужой ей России, - она физически не может выговорить даже вежливого, даже самого пустого хорошего слова, когда речь идет о тех, кого убила ее любимая Украина. О тех, кто погиб на неправильной стороне.
У нее не лезет это хорошее слово из ее поганого либерального рта.
А потом они так удивляются, что их здесь не любят.