Из сборника под ред. Вишневского:
В 1953 году, к моменту смерти Сталина, информационное поле демографической статистики и исследовательское поле демографии представляли собой выжженную пустыню.
Начавшаяся «оттепель» породила некоторые надежды на расширение статистической информации о демографических процессах, и действительно кое-какие сдвиги произошли, хотя и не сразу. Еще несколько лет статистические данные о населении оставались «секретными» и только в 1956 году они переходят в разряд «для служебного пользования» или «не для публикации в открытой печати» (в этом разряде они оставались вплоть до конца 1980-х, публиковались только избранные показатели).
В 1959 году — после 20-летнего перерыва — прошла, наконец, перепись населения, и, начиная с этого времени, статистические органы располагают непрерывными рядами многих демографических показателей. Однако [...] государственная статистика [...] часто не располагала даже элементарными данными. Так, долгое время не существовало информации о распределении населения по брачному состоянию, о брачной и внебрачной рождаемости, о распределении абортов по возрасту женщин; советские переписи населения не давали обычной в международной практике информации о домохозяйствах и т.д.
После переписи 1959 года было проведено еще три всесоюзные переписи — в 1970, 1979 и 1989 годах. Их программы постепенно совершенствовались, в них появлялись новые вопросы, давно ставшие обычными в переписных листах многих стран. Например, в программу переписи 1970 года был включен вопрос о числе рожденных детей; с 1979 года — впервые после 1926-го — при переписи населения стали получать данные о распределении населения по всем категориям брачного состояния; в 1989 году появился вопрос о месте рождения. [...]
Однако наличие тех или иных сведений в системе государственной статистики (или в других ведомствах) вовсе не означало, что эти сведения были доступны для исследователей, а тем более для общественности. В этом смысле показательна история публикаций результатов переписей населения. О публикации 56 томов материалов переписи 1926 года уже говорилось. После переписи 1939 года ограничились несколькими газетными публикациями (правда, в этом случае отсутствие материалов объясняют начавшейся войной). После переписи населения 1959 года в течение 4 лет было опубликовано 17 томов. Перепись 1970 года завершилась публикацией 7 томов. Но самой «непубликабельной» стала перепись 1979 года, через пять (!) лет после которой был издан всего один куцый том, не содержавший даже возрастных распределений.
Не лучше обстояло дело и с публикациями текущих статистических данных, даже самых элементарных. Курьезом стал запрет на публикацию данных о распределении родившихся по полу — слабо варьирующая биологическая константа, известная еще с XIV века. Долгое время была закрыта для публикации практически вся информация, касающаяся смертности, а, скажем, данные о смертности по причинам смерти и возрасту, без которых невозможен никакой серьезный анализ, были труднодоступны даже для исследователей, которые впервые получили возможность работать с ними только в конце 1980-х годов. Информация о смертности отсутствовала, зато в дезинформации, как было показано в разделе 15.2, недостатка не было.
В 1975 году впервые вышел демографический статистический сборник (Население СССР 1973), который дает хорошее представление о том, что можно и чего нельзя было знать гражданам СССР. В сборнике нет обычных для такого рода изданий данных о распределении населения страны по полу и возрасту, нет данных по брачному состоянию (правда, их тогда не было и в органах статистики), нет показателей таблиц смертности, сведений о младенческой смертности (кроме общего коэффициента для СССР в целом), информации о смертности по причинам смерти (кроме грубых показателей смертности от новообразований и болезней системы кровообращения на 100 тыс. населения, не распределенных по возрасту). Другие важнейшие данные, например ожидаемая продолжительность жизни (округленно, без десятых) или нетто-коэффициент воспроизводства населения, приводятся, но только одной цифрой — по СССР в целом, что, при огромном разнообразии демографических процессов в СССР, мало о чем говорило. Но даже и та до предела стерилизованная информация, которая содержалась в сборнике, показалась чрезмерной. Первоначально его издание хотели сделать регулярным, двухгодичным, был подготовлен очередной сборник и даже изготовлен его пробный экземпляр. Но в последний момент издание было приостановлено, а объем публикуемой демографической информации снова резко сократился.
В частности, данные об ожидаемой продолжительности жизни, брутто и нетто-коэффициенте воспроизводства населения с середины 1970-х годов перестали публиковаться даже в целом по СССР. Вся «открытая» демография с этого времени свелась к публикации данных об общей численности населения и показателей рождаемости, видимо, потому что они все же имели позитивный характер. В демографических ежегодниках ООН, в которых приводились данные по большинству стран мира, строки, относящиеся к СССР, заполнялись выразительными многоточиями.
Исполнителями (а иногда, возможно, и инициаторами) запретов на публикацию были сами работники статистики. Их позиция была противоречивой. С одной стороны, они были первыми, а порой и единственными, кто получал информацию о негативных демографических тенденциях, и, «как все советские люди», должны были опасаться, что публикация этих тенденций будет нарушать непорочный облик советского строя и «лить воду на мельницу буржуазной пропаганды». С другой же стороны, они не могли не понимать, что полное отсутствие доступа более или менее широкой аудитории к плодам их работы лишает эту работу всякого смысла. Характерный пример: в записке начальнику ЦСУ Л. Володарскому в феврале 1976 года отдел статистки населения «просит рассмотреть возможность дальнейшей публикации показателей детской и повозрастной смертности, а также средней продолжительности жизни», на что в апреле следует окончательный запрет, и он, конечно, исходил с более высокого партийно-правительственного уровня. [...]
Цензура распространялась не только на данные, которыми располагали органы статистики, под нее подпадала также и продукция исследователей. Например, существовал запрет на публикацию любых демографических прогнозов, причем не только официальных, составлявшихся ЦСУ СССР. При издании книги Б. Урланиса (Урланис 1974) из нее был изъят большой кусок, содержавший прогноз для СССР, составленный самим автором. Понятно, что таким образом поддерживалась информационная блокада советских граждан. Урланис пользовался только открытыми данными, за рубежом подобный прогноз для СССР мог составить и свободно опубликовать любой исследователь, что там и делалось.
Расширение доступной статистической информации, особенно после переписи 1959 года, способствовало росту общественного интереса к демографическим вопросам, тем более что оно пришлись на период, когда в советском обществе стала пробуждаться способность критически смотреть на свое собственное развитие и, хотя бы робко, обсуждать свои реальные проблемы. Это время породило надежды на возрождение и развитие демографической науки в СССР, но им суждено было сбыться далеко не полностью.
В 1963 году в журнале «Коммунист» было опубликовано письмо Б. Смулевича о необходимости возрождения в СССР двух научных дисциплин — демографии и социальной гигиены (Смулевич 1963). Сам факт публикации в главном партийном журнале страны этого письма и материалов его благожелательного обсуждения сыграл важную роль в последующем оживлении демографии. В Москве, Киеве (в Институте экономики Украинской академии наук, где в это время еще работал бывший директор закрытого в 1939 году Института демографии М. Птуха), в других городах, особенно в столицах союзных республик, стали возникать исследовательские центры, расширилась подготовка специалистов-демографов, резко выросло число демографических публикаций. И все же, несмотря на некоторые успехи, демографическая наука в СССР так и не приобрела серьезного влияния, не смогла занять того места, какое она получила во второй половине ХХ века в большинстве западных стран. Приведем лишь одну характерную иллюстрацию отношения к демографическим исследованиям в СССР.
В 1961 году Бюро отделения экономических, философских и правовых наук АН СССР образовало комиссию по созданию Института статистики и демографии, что само по себе свидетельствовало о некотором понимании научным сообществом стоящих перед демографией задач. В тот же день, 28 ноября 1961 года, была образована и другая комиссия — по организации Института применения математических методов в экономике. Второй институт (ЦЭМИ) был создан и вскоре стал ведущим академическим центром советской экономический науки. Что же касается первого, то институт был образован не в Академии наук, а при ЦСУ СССР. Слово «демография» в названии института отсутствовало, как, впрочем, и слово «статистика». Официально он назывался «Научно-исследовательский институт по проектированию вычислительных центров и систем экономической информации», но был более известен как НИИ ЦСУ СССР и впоследствии был переименован в «Институт статистики и экономических исследований». Его директором был назначен демограф А. Боярский, и в нем все же был создан отдел демографии. Этот отдел (впоследствии — «отделение демографии»), бессменным руководителем которого на протяжении более 40 лет был А. Волков, сыграл очень большую, может быть, решающую роль в развитии демографических исследований в СССР в 1960–1980-х годах, несмотря на то, что его возможности всегда были крайне ограниченными.
Даже в самые лучшие времена отдел занимал всего две небольшие комнаты, а число его сотрудников обычно не достигало 20 человек. Простое сравнение с ЦЭМИ, для которого было построено двадцатиэтажное здание и где работали сотни людей (при том что в стране, в том числе и в системе Академии наук, уже было огромное количество экономических институтов), ясно показывает истинное отношение власти и научного сообщества к демографии.
Хотя начиная с середины 1960-х годов демографические исследования в СССР все же понемногу развивались, так же как и демографическое образование, их институциональная организация совершенно не отвечала ни новому месту демографии в системе наук, которое она заняла в послевоенном мире, ни потребностям страны, как раз в это время втягивавшейся в новый демографический кризис.
Разумеется, дело было не только, а может быть, даже и не столько в ограниченности организационных возможностей демографической науки, сколько в общем климате, в котором она существовала десятилетиями.
Трудно представить себе другую общественную науку, не говоря уже о естественных, работа и результаты которой так мало интересовали бы тех, кто обладал властью в СССР. Почти абсолютная невостребованность результатов конкретных демографических исследований государственным аппаратом, крайняя затрудненность, а иногда и полная невозможность получения данных государственной статистики, необходимой для таких исследований, ограничения на публикацию их результатов — характерные черты всех послевоенных десятилетий.
Даже простое стремление демографии конституироваться в качестве самостоятельной научной дисциплины долгое время встречало мощное противодействие. В ходу были сложившиеся в сталинские времена идеологические табу. В частности, влиятельный в то время руководитель демографической статистики страны П. Подъячих заявлял, что идея о демографии как самостоятельной науке «заимствована у буржуазных ученых» и «базируется на том, что в основе развития общества лежат якобы вечные и неизменные биологические законы» (Подъячих 1968: 28), а «идея о науке демографии лишь сеет иллюзии о ее возможностях и отвлекает внимание от изучения вопросов населения учеными тех наук, в задачу которых это входит» (Подъячих 1969: 24). [...]
Идеологическая зашоренность численно увеличившегося сообщества демографов [...] далеко не исчезла, все развитие этой отрасли знания оставалось противоречивым. Проводилось немало конкретных исследований, публиковались их результаты, переводились работы зарубежных демографов, но в то же время большими тиражами издавались работы с очень сильной идеологической составляющей (см., например: Марксистско-ленинская теория 1971; Марксистско-ленинская теория 1974). Еще в 1985 году были люди, искренне убежденные, что «в условиях обостряющейся классовой борьбы в сфере изучения народонаселения в качестве важнейшей выдвигается задача противостоять методологической линии буржуазной науки» (Савиных 1985: 56).
Устраняясь от выполнения своих прямых исследовательских задач, подменяя их задачами идеологическими, демографическая наука вольно или невольно включалась в общую систему дезинформации, которая надежно ограждала население страны от знания и понимания ее демографических реальностей.
Противоречивое развитие привело и к противоречивым результатам. «Несмотря на очень скромные возможности, сравнительно немногочисленное сообщество советских демографов, начиная с конца 50-х годов, сделало немало для восстановления и развития своей науки. Отсутствие интереса со стороны властей имело и положительную сторону: дальше от царей — голова целей. Демография в это время развивалась в СССР, может быть, даже успешнее, чем иные области социального знания, обласканные властью. Но, конечно, это развитие не соответствовало интеллектуальным возможностям страны, а тем более масштабам ее реальных демографических проблем. Уровень демографических знаний и публикаций в СССР в 60–80-х годах во многом напоминал их западный уровень в период между войнами. Описание преобладало над анализом, а тем более синтезом, отсутствие достоверной информации нередко восполнялось спекулятивными рассуждениями, объяснения часто основывались не на научной теории, а на обыденном здравом смысле (Вишневский 1996: 112).
************************
К этому можно прибавить, что отрицание самого существования демографической дисциплины продолжалось в СССР как минимум в 1960-е гг. Так, ещё в 1966 г. П.Г. Подъячих (зам. нач. ЦСУ в 1948-59, затем член коллегии ЦСУ СССР и нач. управления по проведению Всесоюзной переписи населения в 1959-1971), приехав не демографическую конференцию, провозглашал ex cathedra, что такой науки как демография нет, есть только демографическая статистика, а выделение демографии в качестве отдельной науки является проявлением идеализма и враждебно марксизму. ("Вопросы демографии : Материалы конференции ...", Киев : Статистика, 1968, стр. 28-30, 33-34, 37, 39-40).
Начавшаяся «оттепель» породила некоторые надежды на расширение статистической информации о демографических процессах, и действительно кое-какие сдвиги произошли, хотя и не сразу. Еще несколько лет статистические данные о населении оставались «секретными» и только в 1956 году они переходят в разряд «для служебного пользования» или «не для публикации в открытой печати» (в этом разряде они оставались вплоть до конца 1980-х, публиковались только избранные показатели).
В 1959 году — после 20-летнего перерыва — прошла, наконец, перепись населения, и, начиная с этого времени, статистические органы располагают непрерывными рядами многих демографических показателей. Однако [...] государственная статистика [...] часто не располагала даже элементарными данными. Так, долгое время не существовало информации о распределении населения по брачному состоянию, о брачной и внебрачной рождаемости, о распределении абортов по возрасту женщин; советские переписи населения не давали обычной в международной практике информации о домохозяйствах и т.д.
После переписи 1959 года было проведено еще три всесоюзные переписи — в 1970, 1979 и 1989 годах. Их программы постепенно совершенствовались, в них появлялись новые вопросы, давно ставшие обычными в переписных листах многих стран. Например, в программу переписи 1970 года был включен вопрос о числе рожденных детей; с 1979 года — впервые после 1926-го — при переписи населения стали получать данные о распределении населения по всем категориям брачного состояния; в 1989 году появился вопрос о месте рождения. [...]
Однако наличие тех или иных сведений в системе государственной статистики (или в других ведомствах) вовсе не означало, что эти сведения были доступны для исследователей, а тем более для общественности. В этом смысле показательна история публикаций результатов переписей населения. О публикации 56 томов материалов переписи 1926 года уже говорилось. После переписи 1939 года ограничились несколькими газетными публикациями (правда, в этом случае отсутствие материалов объясняют начавшейся войной). После переписи населения 1959 года в течение 4 лет было опубликовано 17 томов. Перепись 1970 года завершилась публикацией 7 томов. Но самой «непубликабельной» стала перепись 1979 года, через пять (!) лет после которой был издан всего один куцый том, не содержавший даже возрастных распределений.
Не лучше обстояло дело и с публикациями текущих статистических данных, даже самых элементарных. Курьезом стал запрет на публикацию данных о распределении родившихся по полу — слабо варьирующая биологическая константа, известная еще с XIV века. Долгое время была закрыта для публикации практически вся информация, касающаяся смертности, а, скажем, данные о смертности по причинам смерти и возрасту, без которых невозможен никакой серьезный анализ, были труднодоступны даже для исследователей, которые впервые получили возможность работать с ними только в конце 1980-х годов. Информация о смертности отсутствовала, зато в дезинформации, как было показано в разделе 15.2, недостатка не было.
В 1975 году впервые вышел демографический статистический сборник (Население СССР 1973), который дает хорошее представление о том, что можно и чего нельзя было знать гражданам СССР. В сборнике нет обычных для такого рода изданий данных о распределении населения страны по полу и возрасту, нет данных по брачному состоянию (правда, их тогда не было и в органах статистики), нет показателей таблиц смертности, сведений о младенческой смертности (кроме общего коэффициента для СССР в целом), информации о смертности по причинам смерти (кроме грубых показателей смертности от новообразований и болезней системы кровообращения на 100 тыс. населения, не распределенных по возрасту). Другие важнейшие данные, например ожидаемая продолжительность жизни (округленно, без десятых) или нетто-коэффициент воспроизводства населения, приводятся, но только одной цифрой — по СССР в целом, что, при огромном разнообразии демографических процессов в СССР, мало о чем говорило. Но даже и та до предела стерилизованная информация, которая содержалась в сборнике, показалась чрезмерной. Первоначально его издание хотели сделать регулярным, двухгодичным, был подготовлен очередной сборник и даже изготовлен его пробный экземпляр. Но в последний момент издание было приостановлено, а объем публикуемой демографической информации снова резко сократился.
В частности, данные об ожидаемой продолжительности жизни, брутто и нетто-коэффициенте воспроизводства населения с середины 1970-х годов перестали публиковаться даже в целом по СССР. Вся «открытая» демография с этого времени свелась к публикации данных об общей численности населения и показателей рождаемости, видимо, потому что они все же имели позитивный характер. В демографических ежегодниках ООН, в которых приводились данные по большинству стран мира, строки, относящиеся к СССР, заполнялись выразительными многоточиями.
Исполнителями (а иногда, возможно, и инициаторами) запретов на публикацию были сами работники статистики. Их позиция была противоречивой. С одной стороны, они были первыми, а порой и единственными, кто получал информацию о негативных демографических тенденциях, и, «как все советские люди», должны были опасаться, что публикация этих тенденций будет нарушать непорочный облик советского строя и «лить воду на мельницу буржуазной пропаганды». С другой же стороны, они не могли не понимать, что полное отсутствие доступа более или менее широкой аудитории к плодам их работы лишает эту работу всякого смысла. Характерный пример: в записке начальнику ЦСУ Л. Володарскому в феврале 1976 года отдел статистки населения «просит рассмотреть возможность дальнейшей публикации показателей детской и повозрастной смертности, а также средней продолжительности жизни», на что в апреле следует окончательный запрет, и он, конечно, исходил с более высокого партийно-правительственного уровня. [...]
Цензура распространялась не только на данные, которыми располагали органы статистики, под нее подпадала также и продукция исследователей. Например, существовал запрет на публикацию любых демографических прогнозов, причем не только официальных, составлявшихся ЦСУ СССР. При издании книги Б. Урланиса (Урланис 1974) из нее был изъят большой кусок, содержавший прогноз для СССР, составленный самим автором. Понятно, что таким образом поддерживалась информационная блокада советских граждан. Урланис пользовался только открытыми данными, за рубежом подобный прогноз для СССР мог составить и свободно опубликовать любой исследователь, что там и делалось.
Расширение доступной статистической информации, особенно после переписи 1959 года, способствовало росту общественного интереса к демографическим вопросам, тем более что оно пришлись на период, когда в советском обществе стала пробуждаться способность критически смотреть на свое собственное развитие и, хотя бы робко, обсуждать свои реальные проблемы. Это время породило надежды на возрождение и развитие демографической науки в СССР, но им суждено было сбыться далеко не полностью.
В 1963 году в журнале «Коммунист» было опубликовано письмо Б. Смулевича о необходимости возрождения в СССР двух научных дисциплин — демографии и социальной гигиены (Смулевич 1963). Сам факт публикации в главном партийном журнале страны этого письма и материалов его благожелательного обсуждения сыграл важную роль в последующем оживлении демографии. В Москве, Киеве (в Институте экономики Украинской академии наук, где в это время еще работал бывший директор закрытого в 1939 году Института демографии М. Птуха), в других городах, особенно в столицах союзных республик, стали возникать исследовательские центры, расширилась подготовка специалистов-демографов, резко выросло число демографических публикаций. И все же, несмотря на некоторые успехи, демографическая наука в СССР так и не приобрела серьезного влияния, не смогла занять того места, какое она получила во второй половине ХХ века в большинстве западных стран. Приведем лишь одну характерную иллюстрацию отношения к демографическим исследованиям в СССР.
В 1961 году Бюро отделения экономических, философских и правовых наук АН СССР образовало комиссию по созданию Института статистики и демографии, что само по себе свидетельствовало о некотором понимании научным сообществом стоящих перед демографией задач. В тот же день, 28 ноября 1961 года, была образована и другая комиссия — по организации Института применения математических методов в экономике. Второй институт (ЦЭМИ) был создан и вскоре стал ведущим академическим центром советской экономический науки. Что же касается первого, то институт был образован не в Академии наук, а при ЦСУ СССР. Слово «демография» в названии института отсутствовало, как, впрочем, и слово «статистика». Официально он назывался «Научно-исследовательский институт по проектированию вычислительных центров и систем экономической информации», но был более известен как НИИ ЦСУ СССР и впоследствии был переименован в «Институт статистики и экономических исследований». Его директором был назначен демограф А. Боярский, и в нем все же был создан отдел демографии. Этот отдел (впоследствии — «отделение демографии»), бессменным руководителем которого на протяжении более 40 лет был А. Волков, сыграл очень большую, может быть, решающую роль в развитии демографических исследований в СССР в 1960–1980-х годах, несмотря на то, что его возможности всегда были крайне ограниченными.
Даже в самые лучшие времена отдел занимал всего две небольшие комнаты, а число его сотрудников обычно не достигало 20 человек. Простое сравнение с ЦЭМИ, для которого было построено двадцатиэтажное здание и где работали сотни людей (при том что в стране, в том числе и в системе Академии наук, уже было огромное количество экономических институтов), ясно показывает истинное отношение власти и научного сообщества к демографии.
Хотя начиная с середины 1960-х годов демографические исследования в СССР все же понемногу развивались, так же как и демографическое образование, их институциональная организация совершенно не отвечала ни новому месту демографии в системе наук, которое она заняла в послевоенном мире, ни потребностям страны, как раз в это время втягивавшейся в новый демографический кризис.
Разумеется, дело было не только, а может быть, даже и не столько в ограниченности организационных возможностей демографической науки, сколько в общем климате, в котором она существовала десятилетиями.
Трудно представить себе другую общественную науку, не говоря уже о естественных, работа и результаты которой так мало интересовали бы тех, кто обладал властью в СССР. Почти абсолютная невостребованность результатов конкретных демографических исследований государственным аппаратом, крайняя затрудненность, а иногда и полная невозможность получения данных государственной статистики, необходимой для таких исследований, ограничения на публикацию их результатов — характерные черты всех послевоенных десятилетий.
Даже простое стремление демографии конституироваться в качестве самостоятельной научной дисциплины долгое время встречало мощное противодействие. В ходу были сложившиеся в сталинские времена идеологические табу. В частности, влиятельный в то время руководитель демографической статистики страны П. Подъячих заявлял, что идея о демографии как самостоятельной науке «заимствована у буржуазных ученых» и «базируется на том, что в основе развития общества лежат якобы вечные и неизменные биологические законы» (Подъячих 1968: 28), а «идея о науке демографии лишь сеет иллюзии о ее возможностях и отвлекает внимание от изучения вопросов населения учеными тех наук, в задачу которых это входит» (Подъячих 1969: 24). [...]
Идеологическая зашоренность численно увеличившегося сообщества демографов [...] далеко не исчезла, все развитие этой отрасли знания оставалось противоречивым. Проводилось немало конкретных исследований, публиковались их результаты, переводились работы зарубежных демографов, но в то же время большими тиражами издавались работы с очень сильной идеологической составляющей (см., например: Марксистско-ленинская теория 1971; Марксистско-ленинская теория 1974). Еще в 1985 году были люди, искренне убежденные, что «в условиях обостряющейся классовой борьбы в сфере изучения народонаселения в качестве важнейшей выдвигается задача противостоять методологической линии буржуазной науки» (Савиных 1985: 56).
Устраняясь от выполнения своих прямых исследовательских задач, подменяя их задачами идеологическими, демографическая наука вольно или невольно включалась в общую систему дезинформации, которая надежно ограждала население страны от знания и понимания ее демографических реальностей.
Противоречивое развитие привело и к противоречивым результатам. «Несмотря на очень скромные возможности, сравнительно немногочисленное сообщество советских демографов, начиная с конца 50-х годов, сделало немало для восстановления и развития своей науки. Отсутствие интереса со стороны властей имело и положительную сторону: дальше от царей — голова целей. Демография в это время развивалась в СССР, может быть, даже успешнее, чем иные области социального знания, обласканные властью. Но, конечно, это развитие не соответствовало интеллектуальным возможностям страны, а тем более масштабам ее реальных демографических проблем. Уровень демографических знаний и публикаций в СССР в 60–80-х годах во многом напоминал их западный уровень в период между войнами. Описание преобладало над анализом, а тем более синтезом, отсутствие достоверной информации нередко восполнялось спекулятивными рассуждениями, объяснения часто основывались не на научной теории, а на обыденном здравом смысле (Вишневский 1996: 112).
************************
К этому можно прибавить, что отрицание самого существования демографической дисциплины продолжалось в СССР как минимум в 1960-е гг. Так, ещё в 1966 г. П.Г. Подъячих (зам. нач. ЦСУ в 1948-59, затем член коллегии ЦСУ СССР и нач. управления по проведению Всесоюзной переписи населения в 1959-1971), приехав не демографическую конференцию, провозглашал ex cathedra, что такой науки как демография нет, есть только демографическая статистика, а выделение демографии в качестве отдельной науки является проявлением идеализма и враждебно марксизму. ("Вопросы демографии : Материалы конференции ...", Киев : Статистика, 1968, стр. 28-30, 33-34, 37, 39-40).