Category: архитектура

kluven

Посмотрел с рекреационными целями вполглаза сериал "Ленинград-46".

Насколько меня хватило: чуть далее середины (что охватывает по хронологии 1946-1950 годы).

* * *

Что показательно, в сериале с названием "Ленинград-46" ни сном ни духом не упомянуто Ленинградское дело.

По подсчётам Вл. Кузнечевского, «репрессиям по этому "делу" были подвергнуты [в СССР] более 32 тысяч этнически русских руководителей партийного, государственного, хозяйственного звена [...] Ещё раз подчеркну, репрессиям были подвергнуты только этнически русские руководители».

32 тысячи этнически великорусских руководителей -- это целый русский политический класс подвергнутый избиению. После этой точки остановки к распаду СССР уже не было.

В сериале с названием "Ленинград-46" эти события не отражены НИКАК.

* * *

Но это частное. Более же общее впечатление, относящееся ко всем вообще современным РФ-ным сериалам про советских сыщиков-бандитов, СМЕРШевцев-шпионов и т.д., которые я видел, это что герои в них делятся на две основных категории. У одной на лице нарисованы три класса образования, у другой -- пять классов (у особых интеллектуалов -- семь).

Увы, ни с одной из категорий этих славных граждан я ассоциироваться не в состоянии, причём ни по какому измерению: ни в социальном смысле, ни в национальном (как, например, способен ассоциироваться не только с Арсеньевым, но и с русскими солдатами в "Дерсу Узала").

В национальном отношении что те (бандиты), что другие (сыщики) -- выбрито советские люди (речь не о действительных исторических "прототипах", а о характерах изображаемых сериалами). С ними мне детей не качать, экзистенциально мы совершенно чужие.

В социальном же отношении хотя и нельзя сказать, что разницу между тремя и пятью классами я не ощущаю вовсе, но (даже лорнируя с пристрастием) всё же крайне смутно. При этом когда "положительными героями" выступают доблестные служащие НКВД, разница с бандитами теряется совсем.

Нельзя также не заметить, что авторы сериалов изображают этих своих героев если и не исторически достоверно, то художественно-достоверно. Чувствуется, что они им свои, кровиночки.

Это, повторю, общее впечатление от данной категории сериалов.

Но в сериале "Ленинград-46" его ощущение резко обостряется архитектурой. В других сериалах, когда герои с тремя и пятью классами образования сражаются между собой на фоне советской 3-5-классной же архитектуры, не возникает чувства дисгармонии между передней сценой и фоном, "сценической обстановкой". Но когда общество, верх которого образован лицами с 5 классами образования, изображается на фоне архитектуры оставленной дореволюционным обществом, возникает не только чувство разительной дисгармонии, но и зияющей социальной пустоты на месте "вместо".
kluven

Наблюдение


4 самых высотных здания в Европе находятся в России.
6 из 7 самых высотных зданий в Европе находятся в России.
14 из 23 самых высотных зданий в Европе находятся в России.
https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_tallest_buildings_in_Europe

Вывод: в России недостаточно земли.
kluven

Виктор Мараховский в ФБ

Минутка изумлений.

Я, ув. друзья, конечно, не специалист. Но всё-таки не кажется ли нам странным, что охранкой арестованы внезпно полтора десятка общественных деятелей, просто отстаивавших право на независимость своей страны, поддерживаемое более чем 70% населения - а мировая общественность молчит и молчит интеллигенция?

Где Жан Рено с заявлением "Мне стыдно, что я испанец"?

Где Пенелопа Крус с фото в инсте "простите нас, каталонцы"?

Где Педро Альмодовар, прибивающий себя за атласные полы туники к брусчатке Пласа-Майор?

Где, я спрашиваю, объявивший об эмиграции Перес-Реверте?

Где ваша хвалёная гордость?

Хотя что взять с нации, вырезавшей и высылавшей граждан по национально-религиозному признаку ещё столетиями тому. Что взять с нации, которая так и не дала достроить собор Святого Семейства в ненавистной им свободолюбивой Барселоне.

Что взять с нации работорговцев, наводнивших Новый Свет чёрными невольниками.

Но ничего.

Антонио Гауди vindrà - les coses bé posarà!
kluven

Россия, которую мы потеряли

Originally posted by macos at Россия, которую мы потеряли



Сейчас покажу вам то, от чего волосы встанут дыбом. Среди бесконечно унылых и однообразных русских деревень стоят никому не нужные памятники истории. Драгоценности валяются под ногами, но их не замечают, топчут, а то и просто гадят, используя как туалет.

В одной только Тверской области - сотни заброшенных церквей. Добротные каменные строения, лучшие в этих убитых деревнях, стоят и гниют под вечными дождями.

В 1930-е религию объявили вне закона. В городах церкви взрывали, в сёлах переделали в коровники. У глубоко религиозного народа вырезали самую суть, и звали строить новый мир.

Когда ветер снова переменился, люди перестали верить в коммунизм, теперь уже колхозы стали не нужны.

Среди умирающих деревень стоят руины величественных соборов, место которым на площади имперского Петербурга, а не тверской глуши. А где-то и след людей простыл, одни леса да болота. И лишь обглоданный скелет церкви напоминает о былом.

Этим летом я проехал по богом забытым местам и ужаснулся масштабу катастрофы.

Collapse )
kluven

Ольшанский в ФБ


Самое время куда-нибудь ехать.

Уехать, даже не дожидаясь окончательного тепла.

В Павлово-на-Оке, где с высокого берега второй по важности нашей реки хочется бесконечно смотреть на величественную пустоту.

В Гороховец, где обозревать родину надо с холма, на котором стоит мужской монастырь.

В Галич, где нужно терпеливо искать сначала один выход к озеру, потом второй, потом третий, а потом подняться над городом, ближе к железной дороге, - и там замереть.

В Великий Устюг, где главное - вовсе не Дед Мороз, а музейный, почти пустой Троице-Гледенский монастырь, с его барочным иконостасом, от которого не отвести глаз.

В Тотьму, где, когда насмотришься на храмы-корабли, переходишь Сухону и уходишь в прозрачный, легкий сосновый лес.

В Чухлому, которая просто - лучшее место в мире. Не знаю, почему так получилось. Но это факт.

В деревню Троицкое на Ветлуге, где, за двумя деревянными церквями, открывается даже не "красивый вид", а - буквальный "Властелин колец".

В Ворсму, маленький город на озере, с таким же маленьким монастырем.

В Кинешму, где царит важная, купеческая, никитомихалковская Волга, и есть гостиница в особняке у собора - с высоким, оставшимся от купцов потолком, в который обязательно надо упереться сонным взглядом, едва проснувшись.

В картинно прекрасную деревню Воздвиженье на другом берегу от Кинешмы, где я как-то отвлекался от литургии на одну местную - ох - Маланью-Аксинью, но этот грех мне, возможно, простят.

В Юрьевец, с его теплым дымом сырым утром, безлюдной площадью и колокольней, такой же высокой, как настоящая Маланья-Аксинья, и такой же сурово-гордой.

В Рыльск - на берегу реки Рыло. Не верите, что на берега реки Рыло надо попасть? Напрасно, Рыльск сказочно хорош собой.

В Касимов, великий город Касимов, где надо долго ходить по холмам тамошних окраинных слобод, а потом выбрать место и забыть обо всем, кроме Оки и того, что за Окой. А за Окой - ничего.

В Сынтул - это поселок недалеко от Касимова - где у непотревоженного совком деревянного храма сохранилось одно из лучших деревенских кладбищ, какие я видел, кладбище, похожее на английский церковный двор из мира Бибиси.

В Гусь Железный - это еще один поселок недалеко от Касимова - где местный собор производит неизгладимое впечатление на хрупкую психику.

В Лух, где однажды я оказался за столом прямо в церкви, и монах, сидевший напротив меня, с которым мы накатили, был ну совершенно из 1913 года, не хватало только самовара и разговора о Распутине.

В Елец, о котором я готов говорить без конца, но достаточно и того, чтобы попасть в тамошнюю великокняжескую церковь, а потом долго, одышливо подниматься в гору к женскому монастырю - и вдруг оглянуться, и посмотреть вниз.

В Арзамас, город моей долгой любви, где два грандиозных собора - один кафедральный, а другой чуть подальше, на выезде, в поселке Выездное, - словно бы соревнуются, кто из них торжественнее, и побеждает дружба.

В Лебедянь, о которой достаточно знать уже то, что она так немыслимо называется - Лебедянь. И в реальности там - не хуже.

В Болхов, лучший город Орловской губернии, каким-то чудом сохранивший старорусское обаяние.

В Липин Бор, малозаметный советский поселок, где шумят волны Белоозера, и начинается Север.

В поселок с романтическим названием Сясьстрой, где, перебравшись через реку, хорошо стоять под зеленым шпилем Успенской церкви.

В Тихвин, где главное - это чудотворная икона в грандиозном монастыре, но если кто не верит в иконы, то тогда главное - это окружающие город бескрайние сосновые леса на петербургско-вологодской дороге, одной из лучших дорог на свете, где хочется остановиться на любом километре и уйти в лес.

В Нило-Сорскую пустынь, дом великого русского святого, дом и дурдом - пока оттуда не выселили психов, и не сделали "шикарно, как и все на Руси".

В Устюжну, где ты приходишь в Казанскую церковь, садишься на скамеечку, смотришь на фрески - и не уходишь уже никуда.

В Николо-Бережки, куда надо попасть рано утром, потолкаться на службе в барочной церкви, а потом выбраться во двор - и почтительно остановиться в мокрой траве, у могилы Островского.

В Судиславль, на который надо смотреть с соборной горы, образцовой, что твой Саврасов, и где хорошо ночевать перед исчезновением в костромской бесконечности.

В Городец, где, можно, конечно, ходить в свежеустроенные музеи в отреставрированных особняках, а можно просто стоять и молчать у самой Волги - и это, пожалуй, даже интереснее.

В Макарьев, где я бы с удовольствием поселился. Поэтому я не буду его рекламировать.

В Нерехту, город исключительного покоя, Нерехту, которую почему-то никто не знает и не замечает, а она стоит того, чтобы пройти ее всю, и еще вернуться.

В Кашин, любимый мой город, где я люблю идти в темноте по Социалистической улице, и заглядывать в каждые три окна низеньких ветхих домов.

В Старицу, где надо бродить по холмам на другой стороне Волги от идеально восстановленного монастыря.

В Торопец, ради которого - и только его одного - уже стоило проложить Новую Ригу.

В Белев, еще один город, где надо сидеть - на этот раз во дворе полуразрушенного монастыря - и смотреть на Оку. Думаете, это когда-нибудь надоедает - сидеть и смотреть на Оку?

В Крапивну, где такой городской собор, что я когда-то глупо мечтал там с кем-нибудь обвенчаться. Не женитесь на женщинах, которым не понравится город Крапивна.

В деревню Небылое под Юрьевом-Польским, где на Яхроме стоит тихий мужской монастырь. Обязательно где-нибудь должно быть изумительной красоты место под названием Небылое. И оно есть.

В Кологрив.
Кологрив, которым должна заканчиваться история о России, потому что туда ведет дорога - очень плохая дорога, - которая там и кончается, Кологрив, куда сложно и непонятно зачем попадать, Кологрив, который, как и вся наша трудная, грустная родина, дает тебе только одно утешение: если ты все-таки там оказался, ты понимаешь, что любишь его, он родной, он прекрасен.
kluven

Версаль навстречу сентябрю-1939

О причинах создания и об изначальной обречённости
уродливого детища Версальского  договора


Если б мы стали доказывать, что версальский мир – несправедливый мир; что он угнетает целые огромные народы; что он вызывает в них прилив национализма и полонение пред милитаризмом; что контрибуция Германии – чудовищный грабёж; – над такими сантиментальностями посмеялись бы новейшие идеологи военных побед. «Разве только тот мир прочен, который основан на уважении к побежденным? Но Меттерних, Наполеон, Бисмарк?» Однако, как ни реакционны были Меттерних или Бисмарк, они были дальновидны. Они умели заложить устои прочнаго, т.е. более или менее длительнаго мира. Они умели создать прочное равновесие в политической системе Европы, – некоторое устойчивое равновесие, которое в течение целых исторических эпох почти не нарушалось. На чем держится версальская система? Вот предпосылки ея устойчивости:

Во-первых, незыблемость союза победителей, раньше всего Франции и Англии. Разрыв союза, т. е. обособление политики Франции и Англии по отношению к побежденным, неизбежно влечет за собой соглашение одной из них с Германией, направленное против другой. С таким соглашением наступает прекращение «версальскаго» состояния Европы. Оно означает смерть Версаля. Но можетъ ли союз победителей оказаться прочным, длительнымъ? Кто знает традиционную, т.е. вызываемую ея положением, политику Англии, для того нет сомнений на этот счет. [...]

Во-вторых, условием устойчивости «новой Европы» является отсутствие России на европейской арене. Версальский мир был заключен в момент такой слабости России, какой она не знала ни до, ни после этого. Равновесие Европы было создано, но это было равновесие в одной лишь западной Европе. Вожди союзников считали и продолжают и сейчас считать особенно счастливым то обстоятельство, что в Версале не было России. Предполагалось, что с Россией дело будет устроено особо, и что ее удастся включить в версальскую систему, т. е.: заставив ее признать «новую Европу», связать ее новыми договорами и сделать ее одним из новых устоев европейскаго равновесия. На короткое время это может удаться. Но надолго ли?

Если две чашки весов находятся в равновесии, – можно ли бросить на одну из них такую мелочь как Россия, без того чтоб нарушить равновесие? Россия сейчас еще очень слаба; но что может быть более наивным, чем спекуляция на вечную слабость России? [...]

В третьих, устоем Версаля является предположение, что Германия на целыя десятилетия останется во всех отношениях слабым государством. Во всех отношениях: не только политически, но и экономически. Между тем первое при известных условиях было бы возможно. Второе же невозможно. [...]

Таковы три главных устоя послевоенной Европы: прочность союза Франции с Англией, отсутствие России в Европе, и экономическая слабость Германии. И так как эти три условия, имеющияся налицо в данный момент, могут сохраниться лишь на мимолетное историческое мгновение, – судьбы версальскаго здания решены. Поэтому вопрос, который стоит сейчас перед Европой, состоит уже не в том, сохранится ли устойчивость нынешней системы, а в том, как и в каком направлении пойдет ея изменение.

Р о л ь  П о л ь ш и

Я перечислил выше три основных условия прочности современной европейской системы. К ним надо прибавить еще одно: Польшу. Без сильной Польши нет Версаля. Польша – суррогат прежней Российской Империи, союзницы Франции. Сложная постройка, удовлетворяющая союзников- победителей, опирается на западе на плечи Франции, на востоке – на плечи Польши. Она рухнет поэтому, лишь только Польша ослабнет под тяжелой ношей.

Именно поэтому в вопросе о Польше пришлось отступить от национальнаго принципа, выставленнаго победителями для центральной Европы. Важно было иметь не чистонациональное польское государство, а могущественную военную державу, – хотя бы путем нарушения «национальнаго принципа» в отношении к соседям Польши. Если бы ограничить Польшу пределами чисто-польской национальности, то новое государство имело бы населения 15-16 миллионов человек, т. е. не больше, чем второстепенныя государства вроде Юго-Славии, Чехо-Словакии или Румынии. Между тем, та роль, которую предназначено было играть Польше, требовала наличности большой армии, а для этого – гораздо большаго населения. Поэтому создано было государство с населением вдвое большим. До присоединения частей Верхней Силезии Польша имела уже свыше 30 миллионов населения, а в настоящее время она обставляет по численности населения 4/5 Франции или Италии; по территории она значительно превосходит Италию. Она сделалась, с исчезновением Австро-Венгрии и России, как активных сил, крупной державой в континентальном трио, управляющем судьбами Европы: Франция, Италия и Польша.

И соответственно этому ея армия является второй в Западной Европе по своим размерам.

Однако, это новое, в несколько лет возникшее громадное государство страдает такой внутренней слабостью, какой не знает ни одно другое. Если взять его национальный состав, то [...] поляки составляют, таким образом, 59% всего населения. Если принять еще во внимание «Виленщину», занятую польскими войсками, – то поляки составляют немногим больше половины населения своего государства. Из пяти больших национальных меньшинств Польши (украинцы, немцы, евреи, великороссы, литовцы) четыре нации (т.е. все кроме евреев) тянут в сторону соседних государств. Оне представляют громадную центробежную силу и превращают Польшу в новую Австрию, только при бесконечно менее благоприятной внешней обстановке. [...]

В полном контрасте с военным могуществом Польши стоит ея хозяйственное состояние. [...] Таким образом, к фактам обостренной внутренней национальной борьбы присоединяется и такая громадная сила, как экономический застой, вызывающий обостренную классовую борьбу.

Между тем, своей великодержавной и воинственной политикой Польша окружила себя врагами со всех сторон.

Войну с Россией она закончила аннексией большой территории с 3.7 милл. населения, и вся дальнейшая политика ея, как союзника Франции, превратила ее в самаго опаснаго соседа для России. Далее, на севере она граничит с Литвой. Половину Литвы она заняла войсками Желиговскаго и отнюдь не собирается отдать ее обратно. Даже формальнаго мира нет между Литвой и Польшей. Ея отношения с Германией известны. Если Франция ограничилась Эльзас-Лотарингией, то Польша прорезала Германию своим корридором и получила области с 2 миллионами немцев. «Худой мир», который существует между Польшей и Германией, пожалуй и лучше «доброй ссоры»; но он является повидимому прологом к ссоре очень недоброй. Наконец, даже отношения Польши с Чехо-Словакией отнюдь нельзя назвать вполне дружественными, хотя оба государства являются детьми одних и тех же родителей.

Польша окружена врагами. Те же враги и внутри ея. Ея политическая жизнь грозит вызвать большия внутренния вспышки. Здесь, повидимому, та точка, куда история приложит свой рычаг, когда созреют условия для ликвидации Версаля. Ибо здесь линия наименьшаго сопротивления.


Д. Далин, "После войн и революций", Берлин, 1922, стр. 265-272



Очень возможно, а при нынешнем увлечении и упоении военными победами — и очень вероятно, что гордиевы узлы будут разрублены военными методами.

[...] политика Англии и Франции — в особенности Франции — будет состоять в том, чтоб создать блок России и Польши против Германии; ея лозунгом будет примирение России и Польши.

Будет ли прочное соглашение достигнуто? Это очень маловероятно. У России нет никаких оснований примкнуть к союзу, направленному острием против Германии; наоборот, именно с Германией связывает ее общность интересов во множестве международных вопросов. С другой стороны, великодержавная, милитаристская, гордая своим величием Польша едва ли пойдет на сколько-нибудь серьезные жертвы. Поэтому, нынешния польско-русския отношения могут на некоторое время улучшиться, но о полном союзе не может быть речи, пока не исчезнет агрессивный, великодержавный характер Великой Польши. Если он в ближайшие годы не исчезнет, — а на это надежды мало, — и если, что очень возможно, в России у власти будет стоять воинствующее правительство (все равно какое: большевистское ли охвостье Красин - Трухачевский, или демократически - милитаристское типа Бриан - Фош, или чисто-военная крестьянская диктатура), дело скоро дойдет до военнаго столкновения.

Если дело дойдет действительно до военнаго столкновения, то это развяжет все национальныя страсти, и в западной Польше возстание немцев может сделаться фактом даже в том случае, если-б со стороны официальной Германии ему не оказывалось никакой поддержки. Но Германия не останется, конечно, безмолвной. Такой момент, когда исчезает один из главных ея врагов, может быть использован усиливающимся монархизмом для государственнаго переворота. Обещая быстрое облегчение тяжелаго бремени, лежащаго на Германии, такой переворот может в этот момент оказаться удачным. Безмолвный или тайный союз с Россией делается явным, и Франция имеет пред собой союз обеих побежденных стран.

Как дело будет развиваться дальше? Можно строить много всевозможных комбинаций, которыя все приводят, однако, к одному и тому же результату. [...] итогом громадных потрясений будет:

Освобождение Германии от невыполнимаго бремени и возстановление ея границ на востоке;

Полное или почти полное уничтожение независимой Польши;

Превращение России и Германии в абсолютистския, крайне-реакционныя государства и ликвидация демократии в центральной и восточной Европе.

[...]

Если современное равновесие в Европе неустойчиво, то преобразование, ея военными методами неизбежно ведет к этим последствиям. Министры и дипломаты союзников сделали все, что в их силах, чтоб направить Европу по этому пути.

Там же, стр. 273-276.
kluven

о пользе и необходимости преподавания логики

Рискуя высказать банальность, замечу о чрезвычайной желательности преподавания в школе логики или хотя бы матлогики, и уже на основе этого фундамента -- всякого иного преподавания математических (а ещё лучше -- и социальных) дисциплин, начиная с теории множеств и далее введения чисел [*].

[*] Речь, разумеется, не о 1 классе, а о том, чтобы семи- или 8-классникам 1-го сентября сказать "дети, забудьте всё, чему вас до сих пор учили" и начать с преподавания логики.

С "биением по рукам" и "тыканием носом" учеников всякий раз, когда они пытаются делать логический прогал, для постановки дисциплины мышления.

Вот пример. Безотносительно к самой теме, но именно как иллюстрация тезиса о плачевном состоянии дисциплины мышления:

Originally posted by limonov_eduard at Исаакиевская война в Питере

Собор строился на церковные деньги?

Нет, Исаакиевский собор строился с 1818 по 1858 года на деньги государства, как сейчас модно говорить «на деньги налогоплательщиков», построил его французский архитектор Огюст Монферран, которому также платило государство

Кто строил Исаакиевский Собор? Монахи, послушники, священники, дьяконы?

Нет. Строили крепостные крестьяне.


Удары по рукам:

Государство строившее собор было каким? секулярным или христианским?

Крепостные крестьяне строившие собор (и равно же тягловое население империи, на средства от обложения которого собор строился) были/было по исповеданию кем? христианами или агностиками?
kluven

Четвертый сон Веры Павловны

Здание, громадное, громадное здание, каких теперь лишь по нескольку в самых больших столицах, — или нет, теперь ни одного такого! [...] Но это здание, — что ж это, какой оно архитектуры? теперь нет такой; нет, уж есть один намек на нее, — дворец, который стоит на Сайденгамском холме: чугун и стекло, чугун и стекло — только. Нет, не только: это лишь оболочка здания, это его наружные стены; а там, внутри, уж настоящий дом, громаднейший дом: он покрыт этим чугунно-хрустальным зданием, как футляром; оно образует вокруг него широкие галереи по всем этажам. Какая легкая архитектура этого внутреннего дома, какие маленькие простенки между окнами, а окна огромные, широкие, во всю вышину этажей! его каменные стены — будто ряд пилястров, составляющих раму для окон, которые выходят на галерею.

Вере Павловне приснился ОФИС.

* * *

дворец на Сайденгамском холме:
kluven

Ольшанский в ФБ

Сегодня я долго бродил по широкому полю у монастырской стены, и поле было в цветах и высоких травах, известных мне и совсем неизвестных, а за полем пряталась река - веселая, пока не пришли тучи, - а за рекой на холме зевал низенький русский город, и колокольни стояли над крышами, сонными огородами и зарослями разной дурнины.
В монастыре служили с репродуктором, так что я с поля отчетливо слышал службу, а больше никаких звуков не было, и вокруг до такой степени никого не было, кроме трав, туч и колоколен, что я почему-то стал думать: вот человек, он родился, допустим, в 1914-м, а умер - в 1986-м. Он прожил семьдесят с хвостом лет среди войн, голода, арестов, трудодней, Досаафов и ГТО, вышвыриваний в степь за лишнюю корову и коровников в бывшем монастыре.
Прожил и умер. И никогда - разве что в самом бессознательном детстве - не имел возможности увидеть то, что сейчас вижу я.
Увидеть полное - по его меркам - спокойствие и безразличие России вокруг, которая больше не хочет переделывать монастырь, переделывать город, и от человека в пустом поле ничего больше не хочет, хочешь стой, а хочешь пляши.
Этот мой воображаемый человек не увидел такой несусветной свободы, не знал, что она снова будет. И что в поле будет слышна служба через репродуктор - он не узнал.
А я знаю.
И у меня во все стороны снова тот прокудин-горский, которого он был лишен, - словно бы не было ни Доссаафа, ни лишней коровы, одна идиллия с сонными огородами за рекой и благословивладыко - благословенноцарство.
Но главное тут - слово "снова".
Главное тут - "словно бы не было".
Потому что все было.
Ох, было.
И голод, и ГТО, и целая жизнь, прожитая между тем огородом и этим.
Но - думал я дальше - если бы еще один человек, и на этот раз уже из мира тех огородов и тех колоколен, из предыдущего прокудин-горского, возник бы здесь вместо меня, и оглядел по-хозяйски пустое поле, оставленное им сто с лишним лет назад, и увидел бы монастырь, и высокие травы, и низкие крыши, и даже услышал далекий железнодорожный гудок, - что он сказал бы?
Он бы сказал разочарованно: ну неужели здесь за эти сто с лишним лет ничего не изменилось? Что - правда-правда - совсем ничего?
И что ему можно ответить?
Ну, видишь ли, Досааф...
Ну, видишь ли, ГТО...
Не хочу отвечать.
Здесь был рай - и здесь есть рай.
И точка.
Нет, только что на реку приехал джип, из него вышли пацанчики и включили музон.
Тыц-тыц-тыц.
Так значит все-таки что-то было - в невидимом промежутке между этой колокольней и той?
Тыц-тыц-тыц.
Все равно рай.
Травы и крыши на том берегу, и благословенно царство.
Не было ничего.