Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

kluven

ФЕДОСИЯ КУЗЬМИНИЧНА ЛАПИНА (МАСЛОВА)

родилась в 1918 г. в с. Яя-Борик Яйского района нынешней Кемеровской области

По рассказам родителей наше село образовалось в 80-90-е годы прошлого века. Сюда приехали в основном выходцы из Курской губернии. За освоение новых земель они были освобождены царем от всех податей на 20 лет. Потом этот срок продлили ещё на 10 лет. А потом была революция.

Семья состояла из девяти человек: родители, пять сыновей и две дочери. На семью выделяли 10 десятин (1 десятина – это 1 га. и 20 соток). Если рождался мальчик, то добавляли ещё одну десятину. Главный доход приносила пшеница. Двор был полон всякой скотины. Весь инвентарь был свой. Семья считалась зажиточной, как потом стали называть - кулацкой.

Время коллективизации помню хорошо. В 1929 г. в нашем селе образовалась коммуна. У крестьян отобрали всё, даже кур. Коров, лошадей, овец, конечно, тоже. Люди плакали. Никому не хотелось отдавать своё добро. Но сделать ничего было нельзя. Коммунарам выдавали в месяц по пуду хлеба на взрослого и полпуда на ребенка. Молоко давали на семью – кому по три литра, кому по пять. Если семья состояла из трех человек: мать, отец, ребенок, то молока они вообще не получали. С коммуной ничего не получилось. Она просуществовала всего один год и развалилась. Скотина стала дохнуть, её раздали хозяевам. Но не всю. Коров вернули только по одной на двор, лошадей вообще не возвращали.

А в 1930 г. опять начали сгонять. Теперь уже в колхоз «Луч». Крестьяне, конечно, сопротивлялись. Охотно туда шли только лодыри. Тех, кто был против колхозов, раскулачивали и отправляли в Нарым. Кажется, куда ещё дальше Сибири ссылать? Но нашли – Нарым. В октябре 1930 г. из нашей деревни несколько семей отправили туда. До нас дошли вести, что многие из них до Нарыма не доехали. Они погибли при переправе через Томь. Тогда было очень холодно, дети заболели и умерли. Наша семья чудом избежала раскулачивания. Очень трудно было расстаться со своим добром. Ведь его своим трудом наживали. Наш сосед был пимокатом. У него была шерстобивка. Он не захотел сдавать её в колхоз, затащил в баню и поджёг.

В том же году разорили церковь. В деревне жил очень верующий человек, самый верующий из всех нас. Звали его Петрушка. Вот этого самого Петрушку заставили снять колокола и увезти в Ижморку, которая тогда была нашим районным центром. Иконы в доме нам запрещали держать. Мы их прятали. Тайком молились.

Первым нашим председателем колхоза был Тименцев. Его прислали к нам из района. Там он работал землеустроителем. Председателем он проработал несколько лет. В 1937 г. наш колхоз разделили на три: «8-е Марта», «Гигант», «им. Тельмана». Председатели у нас менялись очень часто. Например, в нашем колхозе «8-е Марта» с 1937 по 1950 гг. сменилось 10 председателей. Некоторых из них помню, как мы звали: Кузько, Макар, Жуков, Прокоха, «Кошлатый», Емельян Иванович, Яков Иванович, Строганов.

В колхозе был всего один коммунист по фамилии Макаренко. Его боялись, как огня. Он всегда ходил с пистолетом. За глаза люди называли его надсмотрщиком. Говорили, что ему «только плётки и не хватает». Когда и как он стал коммунистом, никто не знал. Говорили, что в соседнем селе Почитанка его приняла партячейка.

Председателей выбирали на собрании из своих. Смотрели, если был хоть немного грамотным и если у него в своё время было зажиточное хозяйство. Надеялись, что раз он со своим хозяйством смог управиться, значит, и колхоз вывести сможет.

Но всё равно наш колхоз оставался самым бедным из всех трех колхозов, образовавшихся в нашем селе. Главной причиной считалось, что наши поля были удалены от деревни на 10-15 км. Работать ходили пешком. Очень часто оставались ночевать в поле. Люди стали роптать, и тогда их стали возить на лошадях. Работать в колхозе было очень трудно. Дневная, например, норма на жатве – 50 соток на один серп.

Да ещё давили налогами. Налог накладывался на каждого, как только ему исполнялось 16 лет. Когда началась война, стало ещё труднее. В войну и после войны колхозники облагались большими налогами. Они назывались госпоставками. Колхозник должен был сдать в год: 300 л. обезжиренного молока, 200 л. молока стандартной жирности; 40 кг мяса, 1 свиную непаленую шкуру (независимо – держишь ты свинью или нет); 10 кг. сухого табака; 100 яиц; 400 кг картошки; 4 кг брынзы; 1 кг шерсти на одну овцу. Эту норму госпоставок мы обязаны были сдавать независимо от урожая. Кроме того, мы обязаны были брать государственный заем. Каждый работающий в колхозе должен был купить облигацию за 300 или 500 руб. Но у нас денег не было, так как за трудодни полагались только продукты.

Каждый колхозник за год должен был отработать не меньше 120 трудодней. Что такое трудодень? В нашем колхозе он равнялся 100 соткам. Нарубить и привезти воз дров – 25 соток. Привезти конский навоз – 25 соток. Трудодень получить было не так уж и легко. Но некоторые умудрялись выработать их больше 700. Если колхозник вырабатывал меньше годовой нормы, его судили и давали 10 лет. Мотивировка была – «ведение паразитического образа жизни».

Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать. Из колхоза-то они убежали. Но когда пришли устраиваться на производство, с них потребовали справку от председателя колхоза. Её не оказалось. Их вернули в колхоз, судили и посадили в тюрьму. Вырваться из колхоза было почти невозможно.

Колхозник обязан был не только хлеб выращивать. Зимой нас посылали на лесозаготовки. Нас посылали на строительство шахт в Анжеро-Судженске. Мы и дороги строили. Приходила разнарядка: прислать столько-то колхозников. Нас и посылали. Мы работали даром. В войну и после войны сильно голодали. Но даже колосок боялись унести домой: вдруг кто-то донесет. «Подлизал» у нас хватало. С фронта несколько человек вернулись коммунистами. Эти уже отличались от плёточника. Им приходилось уже самим работать, пример показывать.

Вздохнули колхозники во времена Хрущева. В 1956 г. отменили трудодни и ввели оплату деньгами. А в 60-е годы мы уже и паспорта получали. Колхозникам даже пенсию стали выплачивать, о чем мы раньше и представления не имели. Правда, она была небольшая, и оплата её равнялась 10 трудодням.

Прожила большую и трудную жизнь. Но самая лучшая жизнь была тогда, когда мы вели единоличное хозяйство!
kluven

АЛЕКСАНДРА КОНСТАНТИНОВНА ФЕДОРИНА

родилась в 1918 г. в д. Абашево нынешней Кемеровской области

Моя мать, Вахромеева Прасковья Дмитриевна, и отец, Трушкин Константин Акимович, оба из деревни Бутовой-Степной. И тот и другой жили в работниках. Мы, дети, никогда не слышали, чтобы они промеж собой скандалили.

Изба у нас была одностеночка, деревянная. А у некоторых были и мазанки. На столе салатов, как сейчас, конечно, не было. Но поесть всегда можно. Особенно на праздники. После коллективизации всё, конечно, изменилось. Голод стал. Хлеба не было. Кисели всякие варили. Лебеду ели. В войну потом это повторилось. Хорошо хоть картошка была. Из неё все пекли. И хлеб тоже.

Collapse )

К беднякам люди относились по-всякому. К нам плохо не относились. Помогали, кто чем мог. К богачам – так же, к одним хорошо, к другим плохо. Это от человека зависит.

Collapse )

С 1932 г. я стала работать в колхозе. Детворы тогда много в колхозе работало. Пололи хлеба. [...] Тут уже я какой-никакой хлеб стала получать, да по пять копеек за трудодень. После уборки на полях что-то оставалось. Мы собирали. За это судили. Всё равно ведь пропадало. Но нельзя было, и всё тут. Боялись, но собирали. А что делать было? Голодно.

Работали много. Но - ни обуться, ни одеться. И на работе и дома ходила босиком. Замуж вышла. Платье у меня всего одно было. От матери досталось. Вещь дорогая. Одевала только по большим праздникам. Родила дочь, завернуть не во что было. Она у меня целый месяц нагишом лежала. Никакой свадьбы у нас с мужем не было. Сошлись - и всё. Свекровь ушла, оставила нам одно ведро, две ложки да чашку. Вот и всё хозяйство. [...]

Как проходила коллективизация и раскулачивание, я как-то не запомнила. Вроде загоняли в колхозы. Скотину и машины, - все забирали. [...]

Ссылали тех, на кого кто-то заявление написал. Некоторые потом вернулись. Зло, например, я на тебя стану держать, напишу заявление, тебя и заберут. И всё! Потом так делалось в 1937 г. Одного из моих дядек так забрали. Он в колхозе за жеребцами ходил. На него кто-то за что-то донес и забрали его, как тогда говорили, «по линии НВКВД», как «врага народа». А какой он враг? Он труженик был. Как все.

Активистами в колхозе становились те из деревенских, кто пошустрее был. Они получше нас жили. [...]

В 1955 г. меня в Москву посылали, на ВДНХ, как хорошую доярку. Помню, что у меня тогда паспорта не было. Ездила со справкой. И вообще, тогда мы выезжали из деревни только по справке председателя.

Когда началась война, мужики пошли на фронт. Охотно – неохотно… Молчком. Повестка пришла - иди. Куда денешься? Попрощаются с семьей: «Жди, врага разобьем и дома будем». Весь наказ нашему брату был: «Растите детей. Вернусь…». Мало вернулось.

После войны тяжело жили. Налогами нас давили очень даже хорошо. Держишь свинью – отдай 500 руб. налогу, поросенка – 500 руб., корову – 500 руб. Но и тех нельзя было держать, сколько хочешь. Корову, например, можно было держать только одну. Лошадь держать совсем не разрешалось. А тут ещё кроме денег надо было налоги продуктами сдавать: молоко – сдай, шерсть – сдай, яйца – сдай, мясо – сдай, овчину - сдай. Себе ничего не оставалось. Вот уж когда Маленков всё отменил, тогда, конечно, мы стали получше жить. Нам дали паспорта, ввели выдачу аванса деньгами (один раз в квартал), отменили налоги на тех крестьян, которые хозяйства не имели, повысили закупочные цены на сельскохозяйственные товары.

В деревне у нас церкви не было. Только - часовенка. Но священник был. Очень его уважали. Почему тогда церкви закрывали - не знаю. Помешали они, наверное, кому-то. [...]

Все местные разъехались - кто куда. Мои братья тоже уехали из деревни. [...]
kluven

«В наших местах в предвоенные годы в большинстве колхозов

четвероногих друзей почти не оставалось. В несколько голодных зим они или передохли, или сами колхозники их съели.

У нас, в предгорьях Урала, с самою начала коллективизации цвет «хлеба» менялся в зависимости от времени года. Осенью от примеси размолотых дубовых желудей «хлеб» был фиолетовым. Зимою его цвет зависел от количества картофеля и других овощей, в него добавляемых. А весною выпекался богатый «витаминами» конского щавеля зеленый хлеб.

Справедливости ради следует заметить, что наконец (о, торжество революции!) в деревне наступило равенство. Разного цвета хлеб должны были есть все колхозники. Если же кто и ухитрялся достать больше других зерна и на сделанной самим мельничке намолоть к празднику немного муки — чистый хлеб нужно было есть скрыто от чужих глаз. Тайну труднее было хранить тем, кто имел семью. Детвора — народ откровенный. Проболтаются своим приятелям, подругам и тогда...

Одно лето в нашей деревне смертность от голода была настолько высокой, что власти забеспокоились. Приезжала комиссия с «органами», конечно. Первым делом произвели тщательный обыск по всей деревне. Три дня искали, а потом нашли у одною колхозника в пчелином улье пуд пшеницы. Его осудили на десять лет!.. А то как же?.. Это «из—за него» колхозники голодали. Это он должен был совершить чудо, накормив своих односельчан хлебом, приготовленным из пуда пшеницы, да так, чтобы собранных остатков хватило до конца колхозной системы.

Никогда, даже в средневековье, даже во время монгольского ига, еще не было подобного издевательства над народом.
Даже за сбор колосьев на убранном поле (а не за стрижку, Боже упаси!) люди получали по два года лагерей.
За взятие небольшого количества намолоченного зерна — десять лет.

Ежегодно колхозник обязан был сдавать государству шестьдесят шесть килограммов мяса, определенное количество литров молока, яиц, овечьей шерсти, независимо от того, имел ли он животных и птицу или нет.

В древнем Египте плененным евреям фараон приказал петь во время работы, на что старший из племени смело ответил:
— Работать будем, петь не будем.
Сталинские фараоны более дикими методами заставили голодных колхозников работать и петь, прославляя «любимую» партию и её «вождя».
Как будто огромный круг в развитии человеческого общества, начинавший с гомо-сапиенс, замыкался им же.

Выползшее из недр земли на арену власти красное чудовище не имело ничего человеческого.

Неудивительно, что люди ждали избавления. Они его видели только в ВОЙНЕ. Её ждали миллионы заключенных, замученные беспросветной кабалой колхозники, чудом выжившие кое-кто из раскулаченных. Ждали её многие и в городах. О войне говорили в семье в отсутствие детей, воспитанных в школах на примере Павлика Морозова, в узком кругу друзей. И если кто-нибудь замечал в раздумье, что противник может захватить страну, — ему дружно отвечали:
— Все равно!.. Хуже не будет!

Но война пришла не такой, как представляли её люди в своих мечтах».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

«В то время партия количественно была невелика —

не помню, из какого числа членов она состояла. Знаю только, что в ней сравнительно очень мало было так называемых «рабочих от станка», — несмотря на все привилегии, рабочие неохотно шли в партию, — и партийные заправилы жаловались, что партия, по своей малочисленности, не имеет всюду, где это политически необходимо правительству, своих людей. И вот ЦК партии по инициативе Ленина решил прибегнуть к оказавшемуся чреватым последствиями «тур-де-форс». [...] ЦК решил «широко открыть двери» всем желающим. Была назначена «партийная неделя» (или «ленинская неделя»), в течение которой все желающие могли свободно записываться в партию. По всей России были разосланы ЦК в партийные организации циркуляры с предложением устраивать в течение этой недели митинги и собрания, на которых предлагалось вести широкую агитацию, поручая ее испытанным товарищам-ораторам и принимая все меры к наиболее успешному вербованию. [...]

Проходя по рядам собравшихся в зале «клиентов» и сидя среди них в ожидании начала заседания, я с интересом прислушивался к их разговорам.

— ...известно, надо записаться, — говорил какой-то немолодой уже рабочий вполголоса своему соседу, — никуда ведь не подашься, вишь времена-то какие несуразные наступили, что и не сообразишь никак...

— Это точно, — отвечал его сосед, такой же немолодой рабочий, — времена такие, что прямо перекрестись — да в прорубь. Жить нечем. Как придет день получки, да как начнут с тебя вычитать невесть за что — а слова пикнуть не смей, а то сейчас тебя под жабры — ну так вот, как подсчитаешь, что осталось на руках-то, так хоть плачь... Отдашь получку бабе-то, а та и грыть: «подлец, пьяница, опять пропил, креста, мол, на тебе нет», и ну плакать да причитать... Эх, а какой там «пропил», сам не знаю, за что повычитали, ну, известно, объяснить ей не могу... А хлеб, слышь, на Сухаревке уже 175 целковых за фунт, вот что... Видно, и впрямь прогневали Господа-Батюшку, не иначе последние времена пришли...

— Известно, — убежденно подтвердил его собеседник, — последние... Вот слыхал, поди, на кресте-то церкви Николы на Курьих Ножках знамение явилось — всегда, тоись и день и ночь, ровно лампада, свет какой-то виден, народ, вечно собравшись, глядит, бабы-то плачут... А милиция, известно, разгоняет, потому не велено, чтобы знамения, значит, народу являлись, а кто чего говорить об этом начнет, «пожалуйте», мол, да и поведут тебя в Чеку, ну а там...

— Ну, уж чего там говорить, — известно... Нечего делать, надо записываться в партию... Ну, а что касаемо света на кресте, так это, брат, вещь умственная, понимать, значит, надо, к чему он, свет-то этот...

Я пересел в другой ряд. Там шли такие же разговоры: голод, мол, ничего не поделаешь, надо записываться в партию...

— Непременно надо, — поддакивала какая-то бойкая бабенка. — Ведь в партии-то, сказывают, всего вдоволь дают... сахару сколь хошь, муки, да не какой-нибудь, а самой настоящей крупчатки... ботинки, ситец, — прямо-таки все что угодно, пожалуйте...

И снова разговоры о свете на кресте церкви...

Я открыл заседание. Я сказал несколько слов о значении «ленинской недели» и о том, что ораторы выяснят подробно, зачем и почему организована эта неделя и почему следует пользоваться ею. Затем стали говорить ораторы. [...] Ораторы следовали один за другим... Речи кончились. Я сделал краткое резюме и пригласил всех, желающих войти в партию, записаться у секретаря собрания, у столика которого образовался хвост. Я сошел с эстрады. Ко мне стали подходить с вопросами «клиенты».

— А правда ли, товарищ, бают, что кто запишется, тем будут выдавать пайки, сахар, крупчатку, ботинки?.. — спросила меня одна женщина.

— За что будут выдавать? — притворяясь, что не понимаю ее и желая выяснить себе миросозерцание этой «клиентки», спросил я.

— Ну, как за что, — бойко отрапортовала она, — известно за что, за то что мы согласились, вошли в вашу партию, что теперь вашу руку будем тянуть... Знамо, не зря тоже, это мы понимаем... — тараторила она при поддакивании других.

До позднего вечера шла эта запись... на крупчатку, сахар... Партия не росла, а патологически пухла...

— Знаете, товарищ Соломон, — с сиявшим лицом сообщил мне секретарь, окончив запись и передавая мне списки, — 297 человек записалось...»
kluven

«Однажды Зленченко прибежал ко мне

и, смакуя заранее «сенсационное» дело (он, этот праздношатающийся бездельник и пустопляс, со вкусом вникал в эти «дела», плавая в них, как рыба в воде), заявил мне:

— Ах, товарищ Соломон, хорошо, что я застал вас... сегодня предстоит сенсационное дело... Жена высококвалифицированного товарища... известного... стоящего на высоком посту, товарища Овсеенко-Антонова, требует суда... Возмутительная история... Товарищ X. на кухне похитила у нее, имейте в виду, при свидетелях, целую кастрюлю молока, вскипяченного для своих детей...

И было разбирательство, тянувшееся всю ночь...»
kluven

Устроенный коммунистами голод 1947 года: письмо с уральской деревни

(Заметка https://catofoldmemory.livejournal.com/151685.html)




Я уже писал о том, как коммунисты устроили в 1946-1947 гг. голод в Свердловской области - https://catofoldmemory.livejournal.com/39482.html

В сентябре 1946 года правительство озаботилось "снижением расхода хлеба по пайковому снабжению" - постановление Совета министров СССР от 16 сентября, затем постановление Совмина СССР от 27 сентября об экономии в расходовании хлеба. Для государственной экономии старикам, детям, иждивенцам, жителям сельской местности выдача продуктовых карточек прекратилась. Особенно досталось селу. В Свердловской области из 363 тысячи получателей карточек в сельской местности осталось только 40 тысяч.

Одновременно «Во время голода продолжался экспорт зерна и помощь странам Восточной Европы. В 1946-47гг. было вывезено 2,5 млн.т. В 1948г. было экспортировано – 3,2 млн. т.». https://www.proza.ru/2013/06/13/312 Конкретно в 1946 году было отправлено на экспорт более 1 млн тонн хлеба http://ecsocman.hse.ru/data/579/695/1217/004.POPOV.pdf

Люди, которые умирали с голода в Свердловской области, умирали из-за целенаправленной политики советского правительства, которое за счет своего населения играло в гегемона Европы.

Но одно дело читать статистику, сколь людей умерло и страдало от голода, а другое - читать письма этих людей. Тяжело.

Начало 1947 года - в Свердловске бедствует с двумя детьми учительница Данилова. В отчаянии пишет в деревню отцу погибшего на фронте мужа - вдруг удастся старику продать дом, потому как ничего другого ценного нет.

Ответное письмо ничем не порадовало. У старика даже нет денег на марку - на конверте штамп "доплатить".

"Здравствуйте, Таисия Николаевна, Иза, Стасик. Пишет Вам дедушка. От Вас получил письмо. Пишете "Продавать дом". Покупать некому. Во всех колхозах колхозники стоят в тупике. Один разговор "Хлеба нет". А мы тоже в течение двух месяцев не видали куска хлеба. Продовольствие одна картошка. Я нигде не работаю, с пайка снят. Настасия в колхозе ничего не получает. Жизнь наша очень тяжела. Я обещаю - дом продам Вас без доли не оставлю. Больше помочь нечем".



kluven

ЕВДОКИЯ ГАВРИЛОВНА ИВАНОВА

родилась в д. Игратовка на Украине в 1917.

Collapse )

Когда началась коллективизация, мне двенадцатый год шел. Помню, крик, плач. Всех из дома выгоняли. Ничего взять с собою не давали, кроме того, что на себе было. Сажали на подводы и куда-то увозили. Говорили, что в Сибирь везут. Семья у соседей большая была. Страшно было, когда их увозили.

После раскулачивания в деревне сразу тихо стало. Одни собаки выли. Мы все по домам сидели. И никаких вестей от них не было. Никогда, никто их не вспоминал, боялись. И до сих пор никто не знает, что с ними стало. Мы-то бедные были, нас не тронули. Отец добровольно в колхоз пошел. Собирали, говорили, что будет очень хорошо. Ни в чем, мол, не будем нуждаться, ни бедных, ни богатых не будет.

Работали мы от зари до зари. Тяжело было, голодно. Collapse ) Тыквы в печке сушили, толкли, пекли лепешки из отрубей. У нас не было даже обыкновенной сковороды. Ничего у нас не было. Буряков натушим, наварим, вот и вся еда.

Потом в 33-м году голод стал везде. Пошла я раз в райцентр, в столовой детей беспризорных кормили. Дядька говорит: «Ты что здесь, пойдем еды возьмем». Дали мне манной каши, хлеба кусочек. А он отобрал у меня, и сьел, сукин сын. А я стою, смотрю, молчу, плачу. А что скажешь-то?

А в 19 лет я замуж вышла. Какая там мебель! Переодеться-то и то не во что было. Радио включили, мы и рады были. Каганец (железная крышечка и жир) коптит – весь наш свет. Collapse )

Нет, раньше много не пили, время знали. Вот праздник какой-нибудь отгуляют, неделю гуляют. А как рабочая пора настала, все прекращают. И все лето не пьют, не гуляют. Разве когда зимой выпьют, да осенью, когда свадьбы играют. Collapse )

В школу я ходила недельки две, потом дочка родилась. Читать так я и не научилась, писать – только простые слова. А те, кто 3 класса имел, это уже шибко хорошо было. Такие чинами работали уже.

Ох, и врагов народа помню. Уже дети у меня были. Пришел как-то сосед с работы. Подошел «воронок» и забрал его. Взяли - и с концами. И с тех пор его не видали. Приписали ему злодейство. Дескать, клади сжег. Во всех деревнях сажали людей.

А уехать никуда нельзя было, документов не было. Человеку справку давали.

А когда война началась, ох, ох! У нас уже в августе был немец и три года толокся. А ведь мы работали на него. И вот теперь справку взять не могу о работе во время войны. Не знаю, где взять. Пишу, все молчат. А после войны жить не лучше стало. А налоги какие большие были! На корову налог – сдать теленка, 4 кг. масла, 400 л молока. Потом пошли эти облигации. Деньги с нас выжимали. А сколько детей в войну погибло!

В 14 лет всех увозили. Куда? А Бог их знает. Кого – в Германию. Кого – на Урал или Сибирь [видимо, речь идет о мобилизации подростков в ФЗО]. Уж и не знаю, куда лучше.

Collapse )
kluven

ЕЛИЗАВЕТА ВАСИЛЬЕВНА ВАЛОВА

родилась в 1917 г. в д. Андреевка Щегловского района нынешней Кемеровской области.

Семья наша состояла из девяти человек: тятя, мама, четыре сестры и три брата. Отец умер рано. Мы росли сиротами. Потом братья поженились, а сестры повыходили замуж. Остались мы с младшим братом и мамой. Но не голодали. И деньги у нас с мамой водились: выращивали поросят, возили их на Кемеровский рудник. Продашь, и себе что-то купишь. Не сказать, что всего вдоволь было. Но мы были и обуты, и одеты. Хозяйство наше было не хуже, чем у других.

А потом наступил 1931 г. Начались колхозы. Тогда у людей всё отбирали, их хозяйства разоряли, а самих отсылали в Нарым. Ни один из них не вернулся. Даже писем от них не было. Разорили и наше хозяйство. Оставили нам лошадь, корову, штуки две овечки, несколько куриц. Нас не спрашивали, хотим мы или не хотим в колхоз. Иди, и всё! Никто не протестовал. Деваться было некуда. Если не хочешь заходить в колхоз, значит, ты идешь против власти и тебя ссылают.

В нашей Андреевке ещё до колхозов коммуна образовалась. Тогда нашли 7 кулаков и сослали в Нарым. Но наши деревенские их кулаками не считали. Почитали их как самыми честными тружениками. Они работали, не покладая рук. Их выслали, а из их хозяйств коммуну образовали. При коллективизации эту коммуну к колхозу присоединили. Первого председателя нашего колхоза прислали из города. Я даже фамилию его запомнила – Панарин. Его сразу незалюбили. В деревенском хозяйстве он ничего не понимал. Как он начал ездить на коне по паханому полю! Сердце кровью обливалось. Коня было жалко! Одного коня запалил. Второго запалил. Много пил. Осень подошла, собрали урожай, продали. Он все наши деньжонки забрал и уехал. Никто его больше не видел. Всё, что на трудодни нам приходилось, увез с собой. И оставил нас на целый года ни с чем. А ведь партийный был!

Потом нам из города в председатели стали предлагать других. Но мы стояли на своём. Говорили, что никто нам не нужен, лучше поставим своего рядового колхозника. Так и сделали. Вот тогда нам легче стало жить.

В колхозе мы работали с братом вдвоем. Оба несовершеннолетние. Мама уже старая была. Но пенсию, конечно, не получала. В колхозе не было пенсионеров.

Рабочий день у нас был ненормированный. Работали с утра до позднего вечера, пока солнце не сядет или пока работу не закончим. Например, на сенокосе не отпускали до тех пор, пока не только сено сгребем, но и в стог его не смечем, и не укроем, как следует. Только тогда запрягали лошадей и везли нас в деревню.

За работу нам ставили трудодни. Но с нас часто высчитывали столько, что к концу отчетного года и получать нечего. Осенью на трудодни хлеб выдавали. Его нам едва хватало до Нового года. Да и какой это хлеб! Первоклассный государству сдавали, а нам хлеб второго и третьего сорта доставался. Мясо у нас своё было, а вот хлебушка всегда не хватало. Наш председатель давал нам, женщинам, лошадь, и мы ездили за ним в магазин на рудник. Он от нас был недалеко – километров шесть. В магазине хлеба давали только по две булки в руки. Стояли в очереди весь день.

Какие копейки с продажи мяса заработаем, у нас их все по налогу забирали. Рудник был рядом. [Кемеровский угольный рудник - в 8 км. от Андреевки]. Мы могли бы уехать. Но не было паспортов. Справки, которые мы просили у председателя, нам не давали. Могли бы воровать колхозное добро. Но с этим строго было. Обнаружат в кармане зерно, дадут пять, а то и десять лет.

Но друг у друга не воровали. Это было позорно! Даже замков не было. Двери на палочку закрывали, чтобы люди видели, что дома никого нет. Не то, что сейчас... Был у нас в селе только один – разъединственный пьяница – Шипицын Андрей. Но он тоже работал в колхозе, как все. Школа у нас была только до 4 классов. Я её и окончила. Открыли вечернюю школу. В неё очень много ходило взрослых. Но это ещё до колхозов. А потом, когда в колхоз загнали, учиться ни ребятишкам, ни взрослым уже некогда было.

Церковь была в Промышлёнке. Ходили в неё как на праздник. Бывало, мама настряпает на Пасху, мы с братом пойдем в церковь, стоим всю ночь. Но её разрушили. Куда иконы делись, не знаю. А из церкви сделали амбар, куда хлеб ссыпали. Сейчас я в церковь не хожу.

В колхозе никто не жил справно. Все жили плохо. Даже на ноги обуть нечего было. Нищета была. Мне нечего больше сказать.

Да и вспоминать не хочется о такой тяжелой жизни!
kluven

«Очередной по счету эмигрантский флейм. [1]

Но по своему интересный. Мальчиш-Плохиш из Америки объясняет, что новая волна эмиграции, под названием sovok, совершенно беспринципна - ящики печенья и бочки варенья они получили, но преданными Америке не стали. Даденный Америкой комьютер, сервер и свобода слова обязывают честного человека с их помощью писать об Америке только хорошее, хвалить бейсбол и гамбургер, ругать лапту и пельмени. А они играют в КВН, и лояльны России.

Что довольно нелогично с его стороны - в чем смысл "свободы хвалебного слова"; какая может быть преданность к какой бы то ни было родине у человека, чья лояльность продается за печенье и варенье? Это как требовать от Иуды искренней верности римским властям. Либо то, либо другое, либо "верный", либо "неверный".

На что ему и не преминули тут же заметить, в духе: "с какой это стати мы должны быть лояльны Америке за какие-то деньги? Что ж нам теперь, из благодарности за жареную индейку и Песах забыть? Кстати, с Песахом вас". Ну, это хотя бы логичная, внутренне непротиворечивая позиция предателя, "за деньги мы предаем, а не становимся верными".

На что Мальчиш-Плохиш тут же уточняет, мол, и вас с праздником песах, bar_koxba, конечно же, я не имел в виду, что Америку обязательно любить, я имел в виду, что надо обязательно презирать Россию. [2] После чего эти эмигранты сливаются во взаимопонимании. Недоразумение исчерпано.

А по-моему, описанные им люди sovok как раз честны и принципиальны, в отличие от обеих указаных категорий. Они приехали за колбасой, они подрядились выполнять за неё какую-то работу, они честно делают эту работу - но этим контракт и исчерпывается, они не собирались за зарплату предавать ни старую родину, ни любить новую, да этого никто и не требует.

Так что автор поста любит Америку и презирает Россию совершенно добровольно и бесплатно. Душа, что ли, требует? Эдакий профессиональный кодекс предателя - "каждое съеденное тобой печенье обязательно должно иметь своего преданного".

Иначе непонятно».




[1] http://art-of-arts.livejournal.com/120894.html

[2] http://art-of-arts.livejournal.com/120894.html?thread=4560958#t4560958
kluven

Грузин в России - больше, чем поэт,

Писатель, офицер, или чиновник.
Грузин в России - это чистый свет,
Он - вечный полдник, радостей виновник.

Он нам поёт! Он делает банкет!
Он - тамада, он - празник в мире буден!
В нём всё прекрасно - вкус его и цвет,
И плоти запах сладок и беструден.

Ах, ненаглядный - он у нас один!
Нам некого любить! Просты и грубы,
Мы паримся: всех радостей грузин
Обиделся на нас. Верните Бубу!

Прострёмся же во прахе и в пыли:
Мы недостойны праздничного пира.
Отныне наши жалкие рубли
Не купят благосклонности кумира -

Вахтанг, как лебедь, рвётся в облака,
Летит в Литву, плывёт во Украину! (вариант - в Европу)
Им - сонм улыбок, Рашке - ни фига,
России он показывает спину! (вариант - сами понимаете)

О Путин злой! Как мог - и как посмел
Лишить нас счастья! солнца! света! смысла!
Вахтанг нам в души дул, он сердцем пел,
А ныне он ушёл. Как стало кисло.

Покайся Путин покайся Медвед
отдай отдай Абхазию Осетию Всёнасветию
всё отдай всё ваще всё отдай грузинам
всё отдай проси прощенья у грузин грузин грузин!!!
мы не можем без грузин
без грузин грузин грузин
Бубы Бубу вороти
вороти моли плати
целуценьки галстуцек
галстуцек целуценьки

мы умрём без радости без грузинской сладости
ненавижу сюху-Русь
скуку-ссуку-суку-гнусь!

а Грузия любушка житница здравница
невеста счастливица красавица
солнце вино чебуреки
вовеки вовеки вовеки