Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

kluven

«У Керенского же, – продолжал Церетели, – была подлинно двойная игра.

Он вел с Корниловым переговоры, но хотел сам возглавить восстание. Корнилов же этой роли ему не давал. Из-за первой роли произошел разрыв. Когда Керенский увидел, что Корнилов первой роли ему никогда не даст, а может быть и расправится в конце концов с ним самим, Кренский и переметнулся к революционной демократии. Я виделся с Керенским во время восстания Корнилова. На него было жалко и противно смотреть. Это был совершенно потерянный человек. Он мне сказал: – Некрасова и Терещенко я уже не вижу два дня. Меня все покинули. Все. – И вдруг он отодвигает ящик письменного стола, вынимает револьвер и прикладывает к виску с какой-то жалкой, глупой и деланной
улыбкой. Он, вероятно, думал, что этот плохой актерский жест произведет на меня впечатление. Но на меня это не произвело решительно никакого впечатления, кроме чувства презрения и гадливости. Он мне тогда был просто противен.

И, вероятно, почувствовав это, он как-то неловко отнял револьвер от виска и спрятал его в стол. Зато, когда Корниловское выступление было подавлено, Керенский распушил хвост и вел себя так, будто это он подавил. Он вел себя опять, как «вождь». На самом же деле во время выступления Корнилова Керенский был совершенно жалок. А после Корниловского выступления и правые (кадеты) и левые (Совет) настолько презирали Керенского, что встал вопрос о его смещении. Для этой цели начались переговоры (негласные). От кадетов в них участвовали Набоков и Аджемов, а от Совета – я».

Церетели говорит, что об этом Набоков пишет в своих мемуарах, но не пишет об одном разговоре, самом и нтересном. У Церетели была мысль вместо Керенского выдвинуть В. В. Руднева или ген. Верховского или же, как он сказал, «на худой конец» Авксентьева. Но при переговорах с Набоковым все это провалилось, ибо Набоков, выслушав Церетели, сказал: – «Одним словом вы хотите вести вашу политику через человека более сильного, более подходящего, дабы ваша политика была более у дачной. Но мы этого не хотим. Ведь вы же не согласитесь на наших кандидатов? Например, на Милюкова?». – Церетели сказал: – «Конечно, нет». – «На Алексеева?». – «Тоже нет». – «Так, как же? Вы знаете, как я отношусь к Керенскому. (Набоков относился к Керенскому с полным презрением, – буквальные слова Церетели. Р. Г.). Но пусть уж он остается, мы предпочитаем, чтоб он как-нибудь дотянул до Учредительного Собрания. Лучших руководителей мы не хотим». – «Так все и осталось», – говорил И. Г.

Церетели говорил даже, что в возможности подавления восстания большевиков это отталкиванье от Керенского сыграло «некоторую роль». «Поддерживать Керенского» не хотели ни правые, ни левые, а этим пользовались большевики. Правильно писал один мемуарист, что победой над Корниловым «Керенский наголову разбил самого себя и тем похоронил „Февраль“».
kluven

Церетели:


«Плеханов был резко против всех циммервальдцев. Когда Гримм был разоблачен, как грязная личность, я потребовал от правительства его высылки из России. Плеханов это очень приветствовал, но обвинил меня в том, что я не воспользовался историей с Гриммом и не ударил по циммервальдцам вообще».
kluven

«Верхи французской социалистической партии

[Церетели] хорошо знали, и как лидера русских социал-демократов в 1917 году, и как кратковременного представителя Независимой Грузии. И вот как-то на съезд французской социалистической партии И. Г. пригласили как г остя. Считая его, вероятно, гостем почетным, председатель объявил, что среди нас присутствует «наш друг, известный русский и грузинский социалист Ираклий Церетели», и предложил И. Г. выступить с приветствием съезду. Раздались аплодисменты. Для И. Г. предложение было неожиданно. Но председатель жестом предлагает ему выйти на трибуну. Делать нечего. И. Г. поднялся на трибуну. Аплодисменты сильнее. А когда наконец стихли, И. Г. сказал (он хорошо говорил по-французски):

– Дорогие товарищи, я очень польщен (и т. д.)... Но я уже погубил две страны – Россию и Грузию, неужели вы хотите, чтоб я погубил еще третью – Францию...

Говорят, зал буквально взорвался от бури хохота и аплодисментов (французы любят остроумие и умеют его ценить).

Конечно, И. Г. был и оставался социалистом («безработным»). Этого мундира не снимал, сам от себя не отрекался, но в выступлении на съезде было, по-моему, не только «остроумие». Как мне кажется, под остроумием лежало глубокое разочарование и в революции и в революционерах. Помню, как при Николаевском И. Г. как-то мне говорил: – «Роман Борисович, да не слушайте, ради Бога, вы этих меньшевиков! Ведь всех меньшевиков нянька в детстве на голову уронила...

И Николаевский, и я смеялись. Но и под этой шуткой я чувствовал нечто тоже не совсем шуточное. Недаром И. Г. не сотрудничал в меньшевицком «Социалистическом вестнике», а о некоторых меньшевиках, как например, о Дане отзывался весьма неодобрительно. С Даном у И. Г. дело дошло до разрыва отношений и опубликования открытого письма в «Воле России» (орган эсэров), ибо «Соц. Вестник» письмо Церетели отказывался напечатать.

Известно, что в июльские дни 1917 года резолюцию о возможности вооруженного подавления большевицкого выступления «Совет Рабочих Депутатов» принял под давлением главного из лидеров – И. Г. Церетели. Как-то мы говорили об этом. И. Г. рассказал, как психологически трудно было провести такую резолюцию. – «Ведь в Совете многие еще считали большевиков товарищами, пусть «заблуждающимися», но товарищами. И вот когда мы (небольшое число членов Совета) убедили принять эту резолюцию, Либер тоже выступил за эту резолюцию, но после с ним произошла истерика, настоящий истерический припадок, он рыдал, как ребенок, говоря, что никогда не мог себе представить, чтоб ему, социалисту, пришлось вооруженной силой подавлять выступление своих же товарищей-социалистов и рабочих...»

Какова же судьба этого хрупкого (и честного) социалиста Либера при диктатуре его «все-таки товарищей»? Сначала Сталин сослал Либера в Сибирь, а потом – без всякой истерики! – расстрелял. Тем «социализм» Либера и кончился. Его судьба (и его истерика) характерны для многих русских и нерусских (иностранных) социалистов. Это их почти религиозная слепота. И их судьба быть расстрелянными «своими же товарищами».

В своих «Воспоминаниях о февральской революции» (которые И. Г. так и не окончил) об истерике Либера И. Г., разумеется, не пишет. Но пишет, что в о время речи Либера Ю. О. Мартов с места крикнул Либеру: «версалец!». Это было 76 лет тому назад! И теперь такой выкрик (характерный в Совете 1917 г.) представляется совершенно юмористическим. Приклеить социалисту-бундовцу Либеру кличку «версальца» 1871 года, которые под командой генерала Гастона де Галлиффе подавили (слава Богу!) Парижскую Коммуну, было «немножко несоразмерно». Впрочем, когда несколько позже Ленин просто выбросил из Совета Рабочих Депутатов всех меньшевиков с Ю. О. Мартовым во главе, Мартов тоже кричал какието «исторические» слова, но они у большевиков истерики не вызвали».
kluven

«В 1921-м году советская власть заказала мне портрет Ленина,

и мне пришлось явиться в Кремль. [...]

— Я, знаете, в искусстве не силен, — сказал Ленин, [...] — искусство для меня, это... что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык! вырежем. За ненужностью.

Вообще, к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг "ликвидировать безграмотность" отнюдь не следует толковать, как стремление к нарождению новой интеллигенции. "Ликвидировать безграмотность" следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель — вполне практическая. Только и всего».

(Ю. Анненков, "Владимир Ленин")

* * *

«Ленин сказал еще одну фразу, которая удержалась в моей памяти:

— Лозунг "догнать и перегнать Америку" тоже не следует понимать буквально: всякий оптимизм должен быть разумен и иметь свои границы. Догнать и перегнать Америку — это означает прежде всего необходимость возможно скорее и всяческими мерами подгноить, разложить, разрушить ее экономическое и политическое равновесие, подточить его и, таким образом, раздробить ее силу и волю к сопротивлению. Только после этого мы сможем надеяться практически "догнать и перегнать" Соединенные Штаты и их цивилизацию. Революционер прежде всего должен быть реалистом».

* * *

«В начале 1917-го года я прочел "Капитал" Карла Маркса, книгу, которая все чаще становилась в центре политико-социальных споров. Я читал ее, преимущественно, в уборной, где она постоянно лежала на маленькой белой полочке, отнюдь не предназначенной для книг. В другое время мне было некогда: я занимался другими делами и читал другие книги.

Шел юбилейный год: "Капитал" был впервые опубликован, в Германии, ровно пол-века тому назад, в 1867-м году. Марксов текст казался настолько устарелым, потерявшим реальную почву, что я читал его скорее как скучный роман, чем как книгу, претендовавшую на политическую и — притом — международную актуальность.

Все социальные условия жизни с тех пор видоизменились и упорно продолжали меняться, прогрессировать, находить наиболее справедливые формы. Книга Маркса казалась мне уже анахронизмом.

........

3-го апреля 1917-го года я был на Финляндском вокзале, в Петербурге, в момент приезда Ленина из-заграницы. Я видел, как сквозь бурлящую толпу Ленин выбрался на площадь перед вокзалом, вскарабкался на броневую машину и, протянув руку к "народным массам", обратился к ним со своей первой речью.

Толпа ждала именно Ленина. Но — не я.

"Историческая" речь Ленина, произнесенная с крыши военного танка, меня мало интересовала. Я пришел на вокзал не из-за Ленина: я пришел встретить Бориса Викторовича Савинкова (автора "Коня бледного"), который должен был приехать с тем же поездом. С трудом пробравшись сквозь площадь, Савинков и я, не дослушав ленинской речи, оказались на пустынной улице. С небольшими савинковскими чемоданчиками, мы отправились в город пешком. Извозчиков не было».

* * *

«Возле двери, ведущей в кабинет Ленина, постоянно стояли то один, то два, то целый десяток вооруженных красногвардейцев. На двери оставалась прибитой металлическая дощечка с надписью: "Классная дама"».

* * *

«Александр Ильич Ульянов, брат Ленина, активный народоволец, был в 1887-м году казнен в Шлиссельбургской крепости за участие в покушении на жизнь Александра Третьего. Я помню, как через несколько дней после Октябрьской революции, один из друзей моего отца, сидевший у нас в гостях, сказал, говоря о Ленине:

— К сожалению, не того брата повесили».

* * *

«Осенью того же двадцать третьего года мне случилось ехать в Москву с Григорием Зиновьевым (Аппельбаумом), в его личном вагоне. Первый председатель Третьего Интернационала (расстрелянный впоследствии Сталиным) говорил со мной о Париже. Глаза Зиновьева были печальны, жесты — редкие и ленивые. Он мечтательно говорил о Париже, о лиловых вечерах, о весеннем цветении бульварных каштанов, о Латинском квартале, о библиотеке Святой Женевьевы, о шуме улиц, и опять — о каштанах весны.

В Петербурге Зиновьев жил в гостинице "Астория", перед которой на площади — Исаакиевский собор, похожий на парижский Пантеон, построенный из сажи, и купол которого Зиновьев ежедневно видел из своей парижской комнаты. Перед входом в Пантеон — зеленая медь роденовского "Мыслителя" (упрятанного нынче в музей)... Багровые листья осеннего Люксембургского сада; на скамейке — японский юноша, студент Сорбонны, размышляющий над французским томом химии или философии; золото рыб в темной влаге фонтана Медичи; осенние листья, порхающие над аллеями; эмигрантские споры за бутылкой вина в угловом "бистро"...

Зиновьев говорил о тоске, овладевшей им при мысли, что Париж для него теперь недоступен.

Я никогда не забуду зиновьевской фразы [...]

— Революция, Интернационал — все это, конечно, великие события. Но я разревусь, если они коснутся Парижа!»

* * *

«Ленин умер 21-го января 1924-го года. [...] На следующий день после смерти Ленина я получил срочный вызов в Москву для того, чтобы написать портрет Ленина в гробу. Меня эта работа не вдохновляла и, чтобы избежать ее, я тотчас переселился на несколько дней к одной актрисе Большого Драматического Театра (бывший Суворинский театр), не оставив в моем доме моего нового адреса [...] Однако, приехав в Москву недели через три, я был немедленно вызван в Высший Военный Редакционный Совет, где мне предложили отправиться в основанный в Москве Институт В.И. Ленина [...]

В облупившемся снаружи и неотопленном внутри "Институте В.И. Ленина" (не путать с менее облупившимся, но столь же неотопленным в те годы московским "Институтом К. Маркса и Ф. Энгельса"), меня прежде всего поразила стеклянная банка, в которой лежал заспиртованный ленинский мозг, извлеченный из черепа во время бальзамирования трупа: одно полушарие было здоровым и полновесным, с отчетливыми извилинами; другое, как бы подвешенное к первому на тесемочке, — сморщено, скомкано, смято и величиной не более грецкого ореха.

Через несколько дней эта страшная банка исчезла из Института и, надо думать, навсегда.

Мне говорили в Кремле, что банка была изъята по просьбе Крупской, что более, чем понятно. Впрочем, я слышал несколько лет спустя, будто бы ленинский мозг был перевезен для медицинского исследования куда-то в Берлин».
kluven

О бурлаках


Вопреки расхожему мнению, бурлаки на Волге зарабатывали больше, чем художник, который их нарисовал

«Картина Репина в советское время считалась символом угнетения рабочего люда в царской России.
Мол, вот несчастные полуголодные бедняки работают как лошади, за три копейки тягая судна по Волге.



В действительности бурлаки и зарабатывали неплохо, и работа их строилась иначе.

По берегу они особо ничего не таскали. На трудных участках судоходного пути, где парусные и весельные торговые корабли шли против течения, вперёд посылали лодку, которая бросала якоря. От лодки на корабль тянулись тросы, которые крепились к барабану. Бурлаки - сильные здоровые мужики, стоя на корабле, тянули тросы от носа к корме, наматывая их на барабан, тянувший кораблик вперёд, преодолевая течение. На берег они сходили редко, обычно, чтобы снять корабль с мели или вытащить поломанное судно.

На картине Репина они как раз вытягивают судно, севшее на мель. Флаг перевёрнутый вверх ногами, который вы видите на картине - сигнал бедствия или поломки. Причём для этого рода работ, сходя на часто заболоченный илистый берег, бурлаки, чтобы не замарать обычную одежду, надевали рванину и старьё.

Теперь о зарплате. В середине 19 века обычный бурлак зарабатывал в месяц 60-80 рублей, а шишка - командир артели бурлаков - 100-120. Для сравнения земской врач и учитель гимназии - средний класс тогдашней России, получали в среднем 80 рублей в месяц. Фельдшер - 35-40. По сути, рядовой бурлак зарабатывал на уровне среднего класса, а командир артели и вовсе был обеспеченным человеком.

При этом в судоходный сезон бурлаков кормили за хозяйский счёт. То есть, деньги они свои не тратили, и могли потом полгода на них жить или открыть свой бизнес. Что многие и делали. Шишки потом становились командирами речных судов, а многие обычные бурлаки, сколотив состояние, уходили в купцы или покупали землю для ведения сельского хозяйства.

Да, труд был тяжелый, но хорошо оплачиваемый, нормальный вариант для здорового мужика, не чурающегося физической работы. Бурлаком пару лет проработал писатель и репортер Владимир Гиляровский, отпрыск зажиточной дворянско-казацкой семьи. Не проявив прилежности в учебе, он сбежал познавать Россию в бурлаки, где нашёл применение своей недюжинной силе, а заодно побывал во всех прибрежных городах Приволжья и Поволжья.

Зажиточность бурлаков доказывает и другой факт. Многие роскошные церкви, стоящие вдоль Волги-матушки, были построены на деньги бурлацких артелей.

Таким образом, на картине Репина мы видим не отчаявшихся голодных бедняков, а представителей обеспеченного среднего класса, которые вытягивают судно с мели, облачившись в старую рванину, чтобы не пачкать основную одежду, в которой они работают на судне.

Репин, к слову, писал эту картину три года, а продал за 3000 рублей. Заработок небольшой бурлацкой артели за два месяца -- шёл бы Репин не в художники, а в бурлаки, был бы побогаче в юности».
kluven

КАКОЙ СОВЕТСКИЙ АРТЕФАКТ НИ ПРИДПОДНИМЕШЬ, ЗА НИМ СТОИТ Б-ЦКИЙ ГЕНОЦИД РУССКОГО НАРОДА:


«Для образа главного героя картины "Опять двойка" позировал сын художника-авангардиста Густава Клуциса — Эдвард. Мальчик вырос сиротой. Густав Клуцис в 1938 году был арестован по обвинению в "причастности к контрреволюционной националистической организации" и был расстрелян на Бутовском полигоне НКВД. Интерьер на картине в 1952 году художник Федор Решетников писал в своей квартире, то есть бывшей Клуцисов». [1]

Фотографии: 1) картина "Опять двойка", (2) Густав Клуцис с сыном Эдвардом накануне ареста и убийства.

* * *

Это первый реставрационный слой.
Глубже него лежит следующий слой:

«Художественное образование Клуцис получил в Рижской городской художественной школе. В 1915 году был призван в армию и направлен в 438-й Охтенский пехотный полк, расквартированный в Петрограде. Военная служба не мешала занятиям живописью, — в Петрограде Клуцис посещал Школу Всероссийского общества поощрения художеств. В дни Октябрьского переворота примкнул к Сводной роте латышских стрелков при ВЦИК. Затем вступил добровольцем в команду пулеметчиков 9-го латышского стрелкового полка, охранявшего деятелей Совнаркома и ВЦИК в Смольном. В ночь на 11 марта 1918 года сопровождал поезд №4001 c Советским правительством при его переезде в Москву, когда на станции Малая Вишера едва не возникла перестрелка с балтийскими матросами.

В 1919 году Клуцис вступает в ВКП(б), в составе пулеметной команды состоял в охране Совнаркома и ВЦИКа в Московском Кремле.

Деятельность латышских стрелков не ограничивалась несением караульной службы. По распоряжениям коменданта Кремля Малькова латыши использовались и во время совместных карательных операций, проводимых ЧК, и в облавах против спекулянтов на Сухаревском рынке. Клуцис принимал непосредственное участие в подавлении вооруженного выступления анархистов и ликвидации эсеровского мятежа в июле 1918-го.

Решетников жил в том же доме, что и семья Клуциса. После ареста он воспользовался моментом, и уговорил жену Клуциса Валентину Кулагину поменяться с ним квартирами, а потом и из этой квартиры ее выселили — в барак по соседству. Племянник Решетникова вспоминал: "Жил дядя небедно, в трехкомнатной квартире возле стадиона «Динамо», держал домработницу. Мастерская — громадная, с антресолями, заставленными скульптурами и мольбертами, — находилась рядом. У жены была отдельная мастерская"».

* * *

О тех, кто жил в квартире до вселения в неё латышского чекиста Клуциса, и об их судьбе, неизвестно ничего.

* * *

В каморке папы Карло холст с нарисованным на нём очагом в прикрывал дыру в стене.

Советские художественные артефакты представляют собой холст прикрывающий когда геноцид русского народа, а иногда холсты людоедских пиров повешенные чтобы прикрыть ими геноцид русского народа.

* * *

– Что это? – в ужасе спросил я.

– А это-то? – ответил спокойно дед, который был, казалось, ничуть не удивлён: – Это, Илюха, кости в лесу ноют.

– Какие такие кости? – испугавшись ещё больше, спросил я.

– Такие кости. Непохороненные. Тут карательный отряд в двадцать первом году полдеревни в лесу перестрелял, а похоронить по-людски не дали. До сих пор черепушки находят в лесу. Я-то тогда совсем маленький был, а и то помню – пришли чекисты, собрали мужиков, увели в лес, и там бах-бах. И отец мой где-то тут лежит. Поди, разбери. А кости ноют, похоронить себя требуют – да куда там. Тут поп нужен. Так-то, Илюха....

Так я в первый раз встретился с настоящей Россией, не декоративной столичной чушью, а тем, что скрывалось за советскими декорациями. Русская земля усеяна русскими костями... [2]
kluven

Какой советский артефакт ни придподнимешь, за ним стоит б-цкий геноцид русского народа:


«Для образа главного героя картины "Опять двойка" позировал сын художника-авангардиста Густава Клуциса — Эдвард. Мальчик вырос сиротой. Густав Клуцис в 1938 году был арестован по обвинению в "причастности к контрреволюционной националистической организации" и был расстрелян на Бутовском полигоне НКВД. Интерьер на картине в 1952 году художник Федор Решетников писал в своей квартире, то есть бывшей Клуцисов».




Густав Клуцис с сыном Эдвардом накануне ареста и убийства




– Что это? – в ужасе спросил я.

– А это-то? – ответил спокойно дед, который был, казалось, ничуть не удивлён: – Это, Илюха, кости в лесу ноют.

– Какие такие кости? – испугавшись ещё больше, спросил я.

– Такие кости. Непохороненные. Тут карательный отряд в двадцать первом году полдеревни в лесу перестрелял, а похоронить по-людски не дали. До сих пор черепушки находят в лесу. Я-то тогда совсем маленький был, а и то помню – пришли чекисты, собрали мужиков, увели в лес, и там бах-бах. И отец мой где-то тут лежит. Поди, разбери. А кости ноют, похоронить себя требуют – да куда там. Тут поп нужен. Так-то, Илюха....

Так я в первый раз встретился с настоящей Россией, не декоративной столичной чушью, а тем, что скрывалось за советскими декорациями. Русская земля усеяна русскими костями...




https://ru.wikipedia.org/wiki/Опять_двойка_(картина)
https://mel.fm/istorii/2019348-children_painting
https://zen.yandex.ru/media/lichop/kto-etot-malchik-pozirovavshii-dlia-kartiny-opiat-dvoika-5cd27b3148289800b2189c15
kluven

(no subject)

С. Шмидт рассуждает:

"Левые, увы, очень слабы в экономике. На коротких этапах возведения пирамиды для Красного Фараона в виде мобилизационной экономики у них могут получаться впечатляющие цифры, но все быстро разъедается мелкобуржуазностью, низведенной до уровня грызни за чешский хрусталь, полкило буженины и пусть ношенных, но «фирменных» джинсов… Но вот в чем левым нет равных, так это в художественной эстетике и в этике жизнетворчества. В стиле. Маяковские и Пикассо – вот сила левых. Десятилетия сменяют друг друга, а «Билли Гейтс не канает супротив Че Гевары», о чем еще двадцать лет назад спел гениальный иркутский автор Олег Медведев…"
https://irktorgnews.ru/avtorskie-kolonki-sergey-shmidt/mogilbschiki-krasnogo-stilya

Сердцу не прикажешь: кому мил Маяковский и Пикассо, а кому -- Анненский и Ге.

Но нужно всё-таки писать верно: "в чем левым нет равных, так это в роде художественной эстетики милом другим левым".