Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

kluven

СОВЕТСКОЕ -- ЗНАЧИТ ОТЛИЧНОЕ


22,4% запасных частей поставленных промышленностью СССР для использования Госагропромом РСФСР в 1985 и первой половине 1986 года были бракованными. Речь идёт о проценте брака в поставках прошедших контроль ОТК заводов-производителей, в сопровождающих документах на которые стоят отметки ОТК, удостоверяющие качество изделия.

Что любопытно, вопреки обычным законам социалистической экономики, брак был выше в начале года, а не в его конце. В 1-2 кварталах 1985 года доля бракованных запчастей в поставках составляла 26%.





("Повышение надёжности сельскохозяйственной техники : Межвузовский сборник научных трудов", Саранск 1987, стр.138-139.)
kluven

ФЕДОСИЯ КУЗЬМИНИЧНА ЛАПИНА (МАСЛОВА)

родилась в 1918 г. в с. Яя-Борик Яйского района нынешней Кемеровской области

По рассказам родителей наше село образовалось в 80-90-е годы прошлого века. Сюда приехали в основном выходцы из Курской губернии. За освоение новых земель они были освобождены царем от всех податей на 20 лет. Потом этот срок продлили ещё на 10 лет. А потом была революция.

Семья состояла из девяти человек: родители, пять сыновей и две дочери. На семью выделяли 10 десятин (1 десятина – это 1 га. и 20 соток). Если рождался мальчик, то добавляли ещё одну десятину. Главный доход приносила пшеница. Двор был полон всякой скотины. Весь инвентарь был свой. Семья считалась зажиточной, как потом стали называть - кулацкой.

Время коллективизации помню хорошо. В 1929 г. в нашем селе образовалась коммуна. У крестьян отобрали всё, даже кур. Коров, лошадей, овец, конечно, тоже. Люди плакали. Никому не хотелось отдавать своё добро. Но сделать ничего было нельзя. Коммунарам выдавали в месяц по пуду хлеба на взрослого и полпуда на ребенка. Молоко давали на семью – кому по три литра, кому по пять. Если семья состояла из трех человек: мать, отец, ребенок, то молока они вообще не получали. С коммуной ничего не получилось. Она просуществовала всего один год и развалилась. Скотина стала дохнуть, её раздали хозяевам. Но не всю. Коров вернули только по одной на двор, лошадей вообще не возвращали.

А в 1930 г. опять начали сгонять. Теперь уже в колхоз «Луч». Крестьяне, конечно, сопротивлялись. Охотно туда шли только лодыри. Тех, кто был против колхозов, раскулачивали и отправляли в Нарым. Кажется, куда ещё дальше Сибири ссылать? Но нашли – Нарым. В октябре 1930 г. из нашей деревни несколько семей отправили туда. До нас дошли вести, что многие из них до Нарыма не доехали. Они погибли при переправе через Томь. Тогда было очень холодно, дети заболели и умерли. Наша семья чудом избежала раскулачивания. Очень трудно было расстаться со своим добром. Ведь его своим трудом наживали. Наш сосед был пимокатом. У него была шерстобивка. Он не захотел сдавать её в колхоз, затащил в баню и поджёг.

В том же году разорили церковь. В деревне жил очень верующий человек, самый верующий из всех нас. Звали его Петрушка. Вот этого самого Петрушку заставили снять колокола и увезти в Ижморку, которая тогда была нашим районным центром. Иконы в доме нам запрещали держать. Мы их прятали. Тайком молились.

Первым нашим председателем колхоза был Тименцев. Его прислали к нам из района. Там он работал землеустроителем. Председателем он проработал несколько лет. В 1937 г. наш колхоз разделили на три: «8-е Марта», «Гигант», «им. Тельмана». Председатели у нас менялись очень часто. Например, в нашем колхозе «8-е Марта» с 1937 по 1950 гг. сменилось 10 председателей. Некоторых из них помню, как мы звали: Кузько, Макар, Жуков, Прокоха, «Кошлатый», Емельян Иванович, Яков Иванович, Строганов.

В колхозе был всего один коммунист по фамилии Макаренко. Его боялись, как огня. Он всегда ходил с пистолетом. За глаза люди называли его надсмотрщиком. Говорили, что ему «только плётки и не хватает». Когда и как он стал коммунистом, никто не знал. Говорили, что в соседнем селе Почитанка его приняла партячейка.

Председателей выбирали на собрании из своих. Смотрели, если был хоть немного грамотным и если у него в своё время было зажиточное хозяйство. Надеялись, что раз он со своим хозяйством смог управиться, значит, и колхоз вывести сможет.

Но всё равно наш колхоз оставался самым бедным из всех трех колхозов, образовавшихся в нашем селе. Главной причиной считалось, что наши поля были удалены от деревни на 10-15 км. Работать ходили пешком. Очень часто оставались ночевать в поле. Люди стали роптать, и тогда их стали возить на лошадях. Работать в колхозе было очень трудно. Дневная, например, норма на жатве – 50 соток на один серп.

Да ещё давили налогами. Налог накладывался на каждого, как только ему исполнялось 16 лет. Когда началась война, стало ещё труднее. В войну и после войны колхозники облагались большими налогами. Они назывались госпоставками. Колхозник должен был сдать в год: 300 л. обезжиренного молока, 200 л. молока стандартной жирности; 40 кг мяса, 1 свиную непаленую шкуру (независимо – держишь ты свинью или нет); 10 кг. сухого табака; 100 яиц; 400 кг картошки; 4 кг брынзы; 1 кг шерсти на одну овцу. Эту норму госпоставок мы обязаны были сдавать независимо от урожая. Кроме того, мы обязаны были брать государственный заем. Каждый работающий в колхозе должен был купить облигацию за 300 или 500 руб. Но у нас денег не было, так как за трудодни полагались только продукты.

Каждый колхозник за год должен был отработать не меньше 120 трудодней. Что такое трудодень? В нашем колхозе он равнялся 100 соткам. Нарубить и привезти воз дров – 25 соток. Привезти конский навоз – 25 соток. Трудодень получить было не так уж и легко. Но некоторые умудрялись выработать их больше 700. Если колхозник вырабатывал меньше годовой нормы, его судили и давали 10 лет. Мотивировка была – «ведение паразитического образа жизни».

Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать. Из колхоза-то они убежали. Но когда пришли устраиваться на производство, с них потребовали справку от председателя колхоза. Её не оказалось. Их вернули в колхоз, судили и посадили в тюрьму. Вырваться из колхоза было почти невозможно.

Колхозник обязан был не только хлеб выращивать. Зимой нас посылали на лесозаготовки. Нас посылали на строительство шахт в Анжеро-Судженске. Мы и дороги строили. Приходила разнарядка: прислать столько-то колхозников. Нас и посылали. Мы работали даром. В войну и после войны сильно голодали. Но даже колосок боялись унести домой: вдруг кто-то донесет. «Подлизал» у нас хватало. С фронта несколько человек вернулись коммунистами. Эти уже отличались от плёточника. Им приходилось уже самим работать, пример показывать.

Вздохнули колхозники во времена Хрущева. В 1956 г. отменили трудодни и ввели оплату деньгами. А в 60-е годы мы уже и паспорта получали. Колхозникам даже пенсию стали выплачивать, о чем мы раньше и представления не имели. Правда, она была небольшая, и оплата её равнялась 10 трудодням.

Прожила большую и трудную жизнь. Но самая лучшая жизнь была тогда, когда мы вели единоличное хозяйство!
kluven

«"Конечно, вы, буржуи, хотели бы это позорище выдать за социализм!"

— сказал мне с горечью в декабре 1917 г. в Москве старый подпольный деятель, один из создателей еврейского Бунда».

(Б. Бруцкус, "Советская Россия и социализм")

**********

«Марксисты, следуя завету своего учителя, усиленно занимались исследованием капиталистического хозяйства, но никогда они не задумались серьезно над тем, чем они заменят тонкий механизм рыночного хозяйства. Социалист обычно многое знает о капиталистическом хозяйстве, но он ничего не может сказать о социализме.

Вероятно, большинству читателей известны те наивные суждения, которые высказал Ленин об организации хозяйства после социальной революции в своей брошюре «Государство и революция», написанной накануне октябрьского переворота. Дело организации социалистического хозяйства сводится, по его мнению, к регистрации работы и продукции и к выдаче соответствующих расписок, так что каждый рабочий, знающий четыре арифметических действия, сумеет великолепно справиться с задачей организации социалистического хозяйства.

Впрочем, Ленин мог бы в свое оправдание сказать, что и его ученейший оппонент Каутский в своей известной брошюре «Назавтра после революции» ничего с научной точки зрения ценного не мог сказать об организации социалистического хозяйства.

Заслуга постановки проблемы социалистического хозяйства в науке принадлежит не социалистам, а их противнику, венскому профессору Людвигу Мизесу; он ее формулировал в связи с новой апологией либерализма в вышедшей в 1922 г. книге «Die Gemeinwirtschaft», и с тех пор она действительно стала темой плодотворной научной дискуссии. Если, таким образом, марксисты никогда не задумывались над вопросом организации социалистического хозяйства, то все же communis opimo в их среде была мысль, что социалистическое хозяйство безрыночное и безденежное. Эта и была руководящая идея большевиков в период, который они задним числом окрестили именем «военного коммунизма», хотя их экономическая политика в этот период была продиктована не одними лишь военными соображениями.

Эта политика, как известно, привела к величайшей катастрофе, которая обескуражила даже большевиков несмотря на то, что у них чего-чего, а самоуверенности достаточно. За границей обычно полагают, что причина неудачи была в «незрелости» русского хозяйства для социализации. Мнение это совершенно ошибочно. Наименее зрелое для социализации русское сельское хозяйство даже в момент своей наивысшей деградации сохранило 2/3 своих посевных площадей и 2/3 своего скота. Напротив, наиболее зрелая для социализации русская крупная промышленность сократила к 1921 г. свое производство до 13%.

Причиной крушения хозяйства была принципиальная несостоятельность самой идеи натурально-хозяйственного социализма. Для Главков и Центров, распоряжавшихся распределением средств производства, при отсутствии цен не было никаких рациональных критериев для исполнения этой задачи. А так как средства производства комплементарны (т.е. производство может идти лишь при наличии многоразличных средств производства в определенной количественной комбинации), то работа социализированной промышленности должна была неизбежно приостановиться. Кроме того, как уже усмотрел Бухарин в своей «Экономике переходного времени», в производстве, в котором нельзя найти общего мерила для расходов и доходов, хозяйственный принцип проведен быть не может. Большевики надеялись, что все эти дефекты будут покрыты интегральным социалистическим планом. Однако оказалось, что на натуральной основе и никакого плана невозможно разработать.

Скажут, что, конечно, без мерила ценности обойтись невозможно, но его незачем искать на рынке, его можно найти в самом производстве измерением трудовой стоимости хозяйственных благ. Советская власть действительно сделала в 1920 г. опыт в этом направлении и предписала своим предприятиям произвести исчисление трудовой стоимости продукции. Опыт был безрезультатен, и советская власть уже его не повторяла. Да и нетрудно видеть, что этот опыт, основывающийся на давным-давно преодоленной в науке теории, не мог дать никаких результатов. Вычисление трудовых стоимостей есть задача едва ли исполнимая, ибо ведь в каждом производстве мы пользуемся предметами предшествующих производственных процессов. Но если бы эта задача была исполнима, то эта работа была бы все же бесплодной. У нас нет никаких критериев для сведения труда разной квалификации к единице, и если говорят, что для этого следует воспользоваться известными коэффициентами, то эти коэффициенты все-таки останутся неизвестными, даже если мы их назовем известными. И разве могут иметь какое-либо реальное значение цены, при определении коих считаются только с количеством затраченного труда, но не считаются с количеством использованного капитала и использованных естественных богатств? И в конце концов цена, не выражающая напряженности спроса, никогда не приведет производство в согласие с его требованиями.

После катастрофы 1921—22 гг. большевики оставили идею натурально-хозяйственного социализма.

Теперь большевики искали спасения из хаоса в восстановлении рынка. И в этом они не ошиблись: процесс восстановления хозяйства пошел под НЭПом в гораздо более быстром темпе, чем после ужасного разрушения можно было ожидать. Но скоро обнаружилось, что если рынок является весьма совершенным регулятором частного хозяйства, то его регулирующее влияние на монополизированное государственное хозяйство недостаточно. Отсюда попытки его регулирования в плановом порядке.

Только теперь, когда рынок был восстановлен и денежная система упорядочена, выработка общего народнохозяйственного плана стала возможной. И в августе 1925 г. появился первый такой план под названием «Контрольные цифры Госплана на 1925—26 гг.» Спецы, разрабатывающие контрольные цифры в Госплане, считали основой плана систему цен. Но все же они хотели бы быть осторожными, они не хотели бы разрушить системы НЭПа, при которой хозяйство так скоро оправлялось. Поэтому они вычисленные ими цены считали не более, как директивами; они не хотели насиловать рынка окончательной фиксацией цен. На этих основаниях составлялись контрольные цифры в течение ряда лет. И даже пятилетний план, который составлялся спецами под сильнейшим давлением советской власти, обуреваемой максималистскими тенденциями, еще рассчитывал что его цены будут свободно подтверждены рынком, который совсем не предполагалось разрушить, - напротив, если бы рынок не подтвердил некоторых цен, то следовало бы соответствующим образом изменить планы.

Так думали спецы, но не так думали обретшие свою обычную самоуверенность большевики. Они ни в коем случае не хотели корректировать плановой системы цен согласно указаниям рынка, и таким образом они разрушили рынок еще до вступления в силу пятилетнего плана. В годы первой пятилетки мы уже имели перед собой такую картину, что у населения все забирается государством по фиксированным ценам; все продукты потребления распределяются кооперативами в пайках, а средства производства распределяются производственными объединениями между трестами согласно генеральным договорам. При всем том хозяйство под пятилеткой было организовано совершеннее, чем в эпоху «военного коммунизма». Его главное преимущество заключалось в том, что оно все же принципиально осталось денежным и в определении цен могло в известной мере исходить из системы цен, определившихся в период НЭПа. Это создавало кое-какие возможности для рационального передвижения хозяйственных благ, для минимального контроля за ходом производства в порядке «хозрасчета», для более или менее точного выполнения бюджета и для составления минимально обоснованных планов. Однако, чем больше НЭП уходил в прошлое, чем больше росло денежное обращение, тем больше реальное значение плановых цен падало.

Советская власть стала все более ощущать вырождение хозяйства, и зто заставило ее в последние годы сделать новую попытку восстановить рынок. Но вопрос с совместимости интегрального социалистического хозяйства с рынком остается нерешенным. Во всяком случае первой предпосылкой такого согласования явился бы отказ от грандиозных строительных планов, составляющих гордость коммунизма.

Если мы теперь себя спросим, что дали две пятилетки России, то наша оценка будет связана с нашим пониманием существа хозяйства. Если хозяйство есть нечто совершенно объективное, совокупность «производительных сил», как говорят марксисты, т. е. фабрики, рудники, электрические станции и т. д., то мы очень высоко оценим результаты пятилеток. По сравнению в довоенным временем количество добываемого угля возросло в 4 раза, количество добываемой нефти возросло в 4 раза, выплавка чугуна возросла в 4 раза и передвижение грузов тоже возросло в 4 раза. Это ли не успех?

Но тех, для которых хозяйство не есть нечто объективное и не самоцель, для которых оно лишь средство для удовлетворения потребностей народных масс, эти факты не обольстят. Всем известно, что первая пятилетка вызвала резкое понижение уровня жизни как рабочих, так и крестьянских масс, и что она закончилась двумя голодными катастрофами 1932 и 1933 гг. , стоившими жизни неисчислимому количеству людей. И на обеих пятилетках лежит Каинова печать принудительного труда. Предвидение Троцкого оправдалось: строительство социализма без многих сотен тысяч, а может быть даже миллионов принудительных рабочих оказалось невозможным. На «раскулачивание» сотен тысяч крестьянских семейств, на ссылку тысяч и тысяч интеллигентов мы слишком односторонне смотрим как на проявление бескрайнего большевистского террора. При этом совершенно упускается из виду, что главным мотивом для этих ужасающих мероприятий было благополучное завершение планов социалистического строительства. Достаточно внимательно вчитаться в грандиозные планы использования природных богатств далеких и пустынных русских окраин, начертанные в пятилетках, чтобы убедиться в том, что планы эти без сотен тысяч принудительных рабочих и без тысяч ссыльных интеллигентов неисполнимы. Те, кто любуются величием Днепрогэса и Магнитогорска, не должны забывать про те сотни тысяч ни в чем неповинных людей, которые под охраной чекистов рубят северные леса, и добывают руды в заброшенных за тридевять земель рудниках или прокладывают каналы «средь топи блат».

Скажут, что все это так, все это было, но теперь, когда фабрики построены, машины поставлены, рудники вырыты и дамбы проложены, все должно измениться к лучшему и уровень благосостояния масс должен подняться. До сих пор улучшение идет весьма медленно, ибо все эти громадные сооружения воздвигнуты без хозяйственного расчета и работают они нехозяйственно. Отсюда и получается та странная картина: кипучая хозяйственная деятельность, титанические фабрики непрерывно работают, громадное, небывалое в довоенной России передвижение грузов, а жизнь масс населения все так же бедна и сера. Дело совсем не обстоит так, что каждая работающая фабрика, каждый действующий рудник обогащают население — они могут его разорять.

Мой скептицизм не идет так далеко, чтобы считать все жертвы, принесенные населением под пятилетками, бесплодными; многие осуществленные планы были целесообразны и в свое время благоприятно повлияют на экономическое благосостояние населения. Но только контроль рынка может дать оценку грандиозным предприятиям пятилеток, и нельзя сомневаться, что согласно указаниям рынка немало грандиозных предприятий надо будет ликвидировать.

И имеется еще причина, почему советское хозяйстве так плохо обслуживает нужды населения. Я уже выше указал, что противопоставление социалистического хозяйства как повернутого целиком к обслуживанию нужд населения капиталистическому неправильно. В капиталистическом обществе даже абсолютная власть не может свободно распоряжаться в хозяйстве. Последнее всегда противостоит власти, как нечто, развивающееся по своим имманентным законам. А эти законы ставят хозяйство на службу потребителям. Напротив, при социализме хозяйство находится целиком во власти государства. И вот перед властвующей группой стоит великий соблазн использовать силы хозяйства для укрепления своего могущества. Против этого соблазна она устоять не может и в оправдание она всегда сумеет отождествить свое благополучие с интересами... мирового пролетариата, мировой революции и тому подобных великих идей.

Таким образом интегральный социализм совсем не является хозяйством, призванным служить нуждам населения (Bedarfsdeckungswirtschaft), это хозяйство насквозь политизированное, и потому, между прочим, во главе его не могут стоять спецы, а должны стоять политики — члены правящей партии.

В своей речи от 7 января 1933 г., в которой Сталин резюмировал результаты первой пятилетки, он совершенно открыто заявил, что собственно хозяйству можно было бы дать другое направление, которое гораздо лучше удовлетворило бы потребностям народных масс. Но в таком случае, сказал он, не были бы достигнуты другие цели, которые он считает более важными, чем удовлетворение потребностей народных масс. Какие же это цели? Сталин назвал их три: 1. вооружение; 2. независимость от капиталистического окружения (автаркия) и 3. завершение социалистического строительства.

Ни одна из этих целей не является экономической, и Сталин констатировал лишь факт господства политики над экономикой в советском хозяйстве».
kluven

«Летом 1957 года я, находясь проездом в Ульяновске,

познакомился с весьма удивительным и интересным человеком, коренным жителем города, 82-летним врачом-дерматологом и, как выяснилось, заядлым филателистом. Очень скоро у нас сложились доверительные отношения, что в те времена не было типичным. Подчеркну, что тон в этом задал мой новый знакомый. Из откровенной беседы я узнал, что Леонид Евграфович (так звали моего собеседника) вырос в интеллигентной семье: отец был инженером-путейцем, а мать -- учительницей.

Я спросил: не знали ли его родители семью Ульяновых? Оказалось, что они были знакомы с Ильей Николаевичем и Марией Александровной. При этом Леонид Евграфович добавил, что Ульяновых знал весь Симбирск. "И как было не знать", -- сказал он. Сделав небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями и погладив седую бородку, Леонид Евграфович продолжил рассказ об Ульяновых: "Роман Марии Александровны с домашним доктором Иваном Покровским был многие годы постоянной темой для наших любительниц посудачить, хотя в городе никто не сомневался, что они любовники. Их часто видели вместе во время прогулок. Они и не пытались скрываться. В знатных семьях поговаривали, что Иван Сидорович -- этот самодовольный и властный субъект -- внебрачный сын широко известного в России музыкального критика, литератора и драматурга Александра Улыбышева. А бедолага Илья Ульянов, этот кроткий, но преданный своему делу человек, уважаемый горожанами, жил дома на правах постояльца, с которым никто не считался. В сущности, переживания стали причиной его преждевременной смерти".

От рассказа Леонида Евграфовича я буквально был в шоке. Признаться, я уехал из Ульяновска с неприятным осадком в душе. Был поражен смелыми высказываниями Леонида Евграфовича, хотя они и вызвали у меня сомнения. Лишь спустя десятилетия я убедился, что мой симбирский знакомый старичок говорил правду.

Иван Покровский (фамилия по матери) действительно был незаконнорожденным сыном Александра Дмитриевича Улыбышева, известного не только в России. Достаточно сказать, что написанная им на французском языке биография Моцарта стала достоянием европейцев.

Судя по всему, Улыбышев заботился о своем сыне. Иван Покровский окончил медицинский факультет. Некоторое время занимался частной практикой, а в конце 60-х годов стал домашним врачом семьи Ульяновых. По-видимому, с того времени началась близкая связь между Иваном Сидоровичем и Марией Александровной.

На мой взгляд, этим можно объяснить тот факт, что Иван Сидорович Покровский в 1869 году вместе с семьей Ульяновых переехал из Пензы в Симбирск и с тех пор безотлучно жил в их доме. Иван Сидорович никогда не был женат. Он чувствовал себя хозяином в доме, поскольку Илья Николаевич часто находился в разъездах по многочисленным школам губернии, им же организованным, мало бывал дома. А Анна Ильинична, как заметил читатель, своими хитроумными записями делала все для того, чтобы скрыть истинные отношения матери с Иваном Покровским.

И последнее. Мне представляется, что в вопросе принятия решения Лениным признать своим отцом Ивана Сидоровича Покровского известную роль сыграла его мать. Очевидно, она открыла свою тайну взрослым детям после смерти Ильи Николаевича. Однако я не думаю, что шестеро взрослых детей за 20 лет проживания в их доме Ивана Сидоровича ничего не замечали. В связи с этим небезынтересно привести отрывок из воспоминаний члена Симбирского уездного училищного совета, друга Ильи Николаевича, драматурга Валериана Назарьева. Отмечая большие заслуги Ильи Николаевича Ульянова в деле развития народного образования и подготовки педагогических кадров для губернии, Валериан Назарьев писал в "Симбирских губернских ведомостях" 14 мая 1894 года и такое:

"Что делалось в семье, как велось домашнее хозяйство,.. как и чем занимались дети, ничего этого Ульянов не знал"».

https://www.ng.ru/ideas/2000-12-21/8_lenin_dad.html

Collapse )
kluven

ОБ ИНОСТРАННЫХ КАПИТАЛАХ


> вся царская индустриализация велась на иностранный капитал

«Более или менее четко выделяются по своему иностранному происхождению лишь капиталы иностранных акционерных обществ, функционировавших у нас в России. К 1885 г. такие иностранные вложения в русскую промышленность, по нашему приблизительному подсчету, достигали примерно 52 млн. руб., т. е. около 20% общей суммы акционерных капиталов, а к 1914 г. они возросли до 567 млн. руб., что не превышает тех же 20% общего итога промышленных акционерных капиталов 1913 г.»

(Акад. С.Г. Струмилин, "Избранные произведения", т. 1 ("Статистика и экономика"), АН СССР, М. 1963, стр. 329)

Независимо от величины: когда своего капитала не хватает для нужд развития, существуют две альтернативы: привлечение иностранного капитала или labor-capital substitution, т.е. расход человеческого капитала. Русский капитализм, заимствуя иностранный капитал, занимался сбережением русского народа. Советский режим основывался на сжигании человеческого и демографического капитала унаследованного от Российской Империи. Великое достижение!

> местные же сливали деньгу в Баден-Баденах

2/3 прибыли русских промышленных предприятий шло на реинвестиции в развитие производства.

https://www.academia.edu/52918799/_Нет_на_свете_печальнее_повести_чем_об_этой_прибавочной_стоимости_

Collapse )
kluven

ДМ. ОЛЬШАНСКИЙ


Умный человек думает о своих долгосрочных интересах, занудно спрашивая себя: а что завтра? а послезавтра? Глупый человек реагирует на то, чем машут у него перед носом. Показали ему язык - побежал драться, а что будет дальше - неважно. Зато я им всем наподдам прямо сейчас!

Эти выборы - памятник либеральной глупости.

Повинуясь стадному инстинкту, известного круга люди сделали все, чтобы добавить несколько процентов коммунистам. Бросились, можно сказать, в атаку с криком "За Сталина!" - и, действительно, накинули эти проценты.

Зачем? Чтобы что было дальше?

А ничего. Известно же, что чиновник Петрович и чиновник Михалыч, отвечающие за результаты ЕР, слегка нервничали при мысли, что ЕР получит чуть меньше плана, а коммунисты - чуть больше, - а если так, то, значит, надо их таким образом троллить. А если бы Петрович и Михалыч имели сверху категорический запрет на прыжки избирателей с моста вниз головой - "а то партбилет на стол" - ну, начали бы тогда им назло прыгать с моста. Уже завтра об этом никто не вспомнит - и прежде всего сами коммунисты, которым, разумеется, плевать на то, кто и почему им помог сидеть в Думе уже до 2026 года. Спасибо и прощайте.

А ведь могли сыграть и по-умному. Могли проголосовать за своего родного Гришу - и, как следует мобилизовавшись и не обращая никакого внимания на его вынужденные крики ("Прошу за меня не голосовать!"), - создать вполне себе боевую фракцию человек на пятнадцать, которую вместо этого создал фаберлик Нечаев.
Но Гриша ведь язык показал. Навального обидел.
Раз так - за Сталина!

Ну и слава Богу.
Я вам скажу, что пока они такие глупые - у нас все хорошо.
Больше того, пока на всех этих выборах происходит то, что происходит - у нас все как минимум недурно.

Должен признаться, что я совершенно не разделяю всей этой модной истерики насчет "сменяемости власти" и прочих сверхценных фантиков, которыми принято махать друг у друга перед носом.
Я люблю думать о том, что будет дальше.
А будет вот что.

"Свобода" и "сменяемость" - это в наших условиях примерно три партии (не в техническом смысле три, а по сути).
Партия Святой Заграницы (ее пока никуда не пускают).
Партия Святого Сталина (она пока сидит свадебным генералом).
И, наконец, Партия Региональных Царьков (ее с большим трудом сдули, но она снова надуется, если вдруг что).
И никакого, ну никакого у меня нет желания смотреть на захватывающую борьбу этих трех сил - жуликов-западников, варваров-сталинистов и местных бандитов.
Напротив, я даже и благодарен, что с 2000 года этот набор ушел в прошлое.
Пусть лучше все будет так, как оно есть.
Скучно и надежно.
kluven

БАБУШКА АНЯ N (фамилию и деревню просила не публиковать)

родилась в 1918 г. в Тисульском районе нынешней Кемеровской области

Раскулачивание я видела собственными глазами. Наша семья попала в число раскулаченных. Мы имели две лошади и веялку. Никакими эксплуататорами мы не были, как про таких, как мы, писали. Мы работали днями и ночами. И забирать у нас хлеб, скотину и инвентарь было несправедливо. Мы, также как и другие, были простыми людьми и всего добились своим трудом. Тем более обидно, что наш скот, согнанный в колхоз, вскоре покрылся чесоткой и стал вымирать. За ним плохо ухаживали.

Раскулачивали свои же, деревенские. Но были случаи, что приезжали и из города. Забирали в основном скот и хлеб. Все плакали. Я считаю, что в книгах и кино про коллективизацию то время показали не совсем правильно. Они не показали того страха, что мы испытывали. Было всем страшно! Завтра и тебя могли раскулачить. Сильно, очень сильно переживали. Мы были все слезно обижены.

Пока в 1929 г. не сделали коммуну, а потом колхоз, мы питались хорошо. Хлеб и мясо ели всегда вволю. И не только в нашей семье. После раскулачивания мы питались как попало, как могли. Нас раскулачили, но из деревни не выселили. Мы сами уехали в город Щегловск. Выехали в апреле во время таяния снега. Наша речка сильно разлилась и затопила мост. Люди сами сколачивали плоты и переправлялись. Многие из нас тогда утонули.

До Щегловска добирались сначала на поезде, а потом на лошади. Ели что придется. В Щегловске оказалось много таких, как мы. Милиция гнала нас обратно. Поселились в коммунальной квартире, где до нас уже жили семь человек.

Collapse )

Замужем я не была, детей у меня нет. Надорвалась на войне.

Collapse )
kluven

Н. Аллилуева (дочь Сталина) передаёт слова членки Бакинского совнаркома

и секретаря Шаумяна Ольги Шатуновской:


«не было у Берии большего врага, чем Киров», который арестовал Берию на Кавказе и велел расстрелять, да началось отступление и позабыли привести в исполнение
kluven

ДОЧЬ СТАЛИНА О СОВЕТСКИХ БОНЗАХ


«Только один год» при желании можно рассматривать именно как роман: судьба героя, и в центре ее – большая любовь двух живых людей, мечущихся в поисках духовного и физического выхода из СССР, заселенного тяжелыми, угрюмыми, звероподобными существами – в виде членов КПСС. Причем их портреты – этих неандерталов – Светлана дает бесподобно, без всякого нажима, а так – два штриха и – портрет.

Вот – Косыгин. Этот властитель России, выученик Сталина, малограмотная тупица, «премьер-министр». Он, конечно, занят высокими государственными делами, он почти вершит судьбы всего мира. Но у этого робота находится время и для того, чтобы вызвать Светлану к себе, в Кремль, в свой, бывший сталинский, кабинет, ибо КГБ доносит о любви Светланы и Барджеша и о желании их зарегистрировать свой брак. Партголовка в волнении.

«Косыгина я никогда не видела раньше и не говорила с ним. Его лицо не внушает оптимизма. Он встал, подал мне вялую, влажную руку и немного скривил рот вместо улыбки. Ему было трудно начать, а я вообще не представляла себе, как этот человек говорит.

– Ну, как вы живете? – наконец мучительно начал он, – как у вас материально?»

Косыгин, конечно, был вполне искренен, начав именно с этого «главного», с «материально», он же ведь – «исторический материалист».

«– Спасибо, у меня все есть, – сказала я, – все хорошо».

Косыгин и дальше искренне выговаривает, что Светлана «оторвалась от коллектива» и туда ей надо «вернуться». Но когда Светлана, говоря о Сингхе, естественно называет его «мой муж» – спокойствие изменяет премьеру, и его материалистическое мировоззрение прорывается очень интересно.

«При слове «муж» премьера как бы ударило током, и он вдруг заговорил легко и свободно, с естественным негодованием:

– Что вы надумали? Вы молодая здоровая женщина, спортсменка, неужели вы не могли себе найти здесь, понимаете ли, здорового молодого человека? Зачем вам этот старый, больной индус? Нет, мы все решительно против, решительно против!»

В монологе премьера замечательно все. «Несгибаемый» большевик-ленинец правильно рассматривает «любовную проблему». Он рассматривает ее животноводчески: молодой бабе нужен здоровый парень. А как же иначе? Это и есть – «любовь пчел трудовых» по формуле «тетки русской проституции генеральши Коллонтай». Только Александра-то Коллонтай, дочь придворного генерала Мравинского, сея «разумное, вечное», была, разумеется, значительно тоньше всех этих неандерталов. Но философия любви – от нее, тот же – орвеловский скотный двор. Сложность чувств, духовная и душевная близость людей – не для неандерталов. Жрать, пить, совокупляться, обставлять себя всяческой «роскошью», а главное – властвовать. Вот философия «наивного материализма» партийцев, это снижение всего до животного, цинического примитива. Любовь каких-то там капиталистических Петрарки и Лауры? Да сам «отец народов», Сталин – после самоубийства душевно ему не подошедшей жены – прекрасно управлял «всем миром» и жил с своей здоровой, малограмотной, курносой кухаркой «Валечкой». Конечно, это не Женни фон Вестфален. Никак.

Портреты вельмож, людей «нового класса», руководителей советского парткапитализма выписаны Светланой с большой изобразительностью. Тут и крупные и поменьше представители этой породы. «Новые баре нового класса – советской аристократии, – выросшей из бывших рабочих и крестьян. У них не было и не могло быть иного эталона власти, чем власть барина, иного идеала, как стать самому барином». Вот – Суслов, на советской живопырне он самый крупный «марксист». Бедный Маркс! Светлана идет к нему по тому же делу.

«Я отправилась на Старую площадь, не предвидя ничего хорошего. Суслова я видела при жизни отца несколько раз, но никогда не говорила с ним. Он начал точно так же, как и премьер: „Как живете? Как материально?“» А когда Светлана сразу же заговорила о цели ее прихода – «Суслов нервно задвигался за столом. Бледные руки в толстых склеротических жилах ни минуты не были спокойны. Он был худой, высокий, с лицом желчного фанатика. Толстые стекла очков не смягчали исступленного взгляда, который он вонзил в меня.

– А ведь ваш отец был очень против браков с иностранцами. Даже закон у нас был такой! – сказал он, смакуя каждое слово».

И Суслов, самый влиятельный тогда в СССР человек, лидер сталинизма, который «пас телят» в юности, объявляет Светлане с предельной ясностью: «За границу мы вас не выпустим! А Сингх пусть едет, если хочет, никто его не задерживает... Да и что вас так тянет за границу?.. Вот вся моя семья и мои дети не ездят за рубеж и даже не хотят! Неинтересно! – произнес он с гордостью за патриотизм своих близких <...> Я ушла, унося с собой жуткое впечатление от этого ископаемого коммуниста, живущего прошлым, который сейчас руководит партией».

[...]

О быте и нравах «нового класса», уже не «грядущего», а давно пришедшего «хама», было много сведений во многих книгах – у Александра Бармина, Вильяма Резуика, А. Орлова, Милована Джиласа, Б. Суварина. Но только в книге Светланы – так полно, без обиняков, и со всем присущим им духовным ничтожеством описана эта мафия, правящая Россией. У Светланы, конечно, был исключительный «пункт наблюдения». Такого «пункта» ни у кого не было.

Вот хотя бы описание стиля сталинских «застолий». Все его опричники, как известно, работали «под вождя», говорили грубым «простонародным языком», часто употребляя непристойные слова и запуская то соленые мужицкие анекдоты, то пошлые старые анекдоты из партийной жизни. А конец пиршеств всегда был один. «Обычно, – пишет Светлана, – в конце обеда вмешивалась охрана, каждый «прикрепленный» уволакивал своего упившегося «охраняемого». Разгулявшиеся вожди забавлялись грубыми шутками <...> на стул неожиданно подкладывали помидор и громко ржали, когда человек на него садился. Сыпали ложкой соль в бокал с вином, смешивали вино с водкой...» Поскребышева «чаще всего увозили домой в беспробудном состоянии, после того, как он уже валялся где-нибудь в ванной комнате и его рвало. В таком же состоянии часто отправлялся домой и Берия, хотя ему никто не смел подложить помидор...»

Читаешь эти описания пиров, характеристики «вельмож» и с каким-то предельным отчаянием думаешь: «Боже мой, в руки какого же последнего отребья попала великая страна, еще так недавно, так щедро жившая русским гением. А самое страшное, что этому сверхтоталитарному, сверхполицейскому режиму не видно конца, ибо он не подвержен никакой эволюции. Он может либо рухнуть под ударом извне, либо задушить страну на столетия. «Несчастная страна, несчастный народ... – пишет Светлана. – Весь мир живет нормальной общей жизнью, только мы какие-то Уроды <...> Какая тупость! Ах, вы все, как я вас ненавижу!.. Тюремщики, вы не даете людям ни жить нормально, ни дышать...»

Начало всероссийской катастрофы Светлана правильно относит – к Ленину, к его шигалевщине, к его мракобесию. Он – отец всероссийской «кровавой колошматины и человекоубоины» («Доктор Живаго»).

«Основы однопартийной системы, террора, бесчеловечного подавления инакомыслящих были заложены Лениным. Он является истинным отцом всего того, что впоследствии до предела развил Сталин, – пишет Светлана. – Все попытки обелить Ленина и сделать его святым и гуманистом бесполезны: пятьдесят лет истории страны и партии говорят другое. Сталин не изобрел и не придумал ничего оригинального. Получив в наследство от Ленина коммунистический тоталитарный режим, он стал его идеальным воплощением, наиболее законченно олицетворив собою власть, построенную на угнетении миллионов людей...»

[...]

«Для меня лично – они все равны, и один Берия вовсе не служит для меня «incarnation of evil». О, нет! Все еще с Ленина и Дзержинского пошло: механизм адский был уже тогда запушен. И для этого механизма, машины, системы отец мой только оказался наилучшим инструментом, наравне с Берией и прочими малютами, которые меня в «20 письмах» не интересовали, поскольку «20 писем» – о семье, а к семье близок и причастен был больше других и дольше других – только Берия.

О чем заключение книги? Да вот об этом самом. А старые большевики как социальный организм мне вовсе не нужны; это пусть
Е. Гинзбург делает, которая после всего все еще верит в Ленина и в «светлый коммунизм». Это не для меня, – извините! Для меня это все – бесовщина, пауки в банке, бесконечное кровопролитие – с самого начала, и в оценке Ленина я целиком согласна с Андреем Синявским».