Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

kluven

Егор Холмогоров -- о Чехове


В «Рассказах о Анне Ахматовой» Анатолия Наймана [...] подробно расписывалась нелюбовь Ахматовой к Чехову.

«[...] В любой его вещи есть [...] духота лавки, с поэзией несовместимая. Герои у него скучные, пошлые, провинциальные. Даже их одежда, мода, которую он выбрал для них, крайне непривлекательна: уродливые платья, шляпки, тальмы. Скажут, такова была жизнь, но у Толстого почему-то та же жизнь – другая, и даже третья». [...]

Ахматова упрекала Чехова [...] в систематической фактической недостоверности, по сути в клевете.

В статье Льва Лосева «Нелюбовь Ахматовой к Чехову» («Звезда», 2002, №7) приведена развернутая сводка фактов.

«Была великолепная жизнь» (Козловская, Воспоминания, 390), «такого общества и таких опустошенных людей, как описывает Чехов, в российской провинции не было. Гимназические учителя истории посылали свои статьи в столичные научные журналы, словесники увлекали своих учеников и учениц высокими идеалами. Именно в девяностые годы в каждом губернском городе создавались отделения Краеведческого общества, интенсивно и плодотворно работавшие» (Герштейн, 7).

«Чехов изобразил русского школьного эллиниста как Беликова. Человек в футляре! А русский школьный эллинист был Иннокентий Анненский. Фамира-кифаред!» – записывает за Ахматовой молодой литературовед Э. Бабаев (Воспоминания, 414).

Запись Н. Ильиной: «А как он описывал представителей высших классов, чиновника Орлова ("Рассказ неизвестного человека"), его гостей! Он этих людей не знал! Не был знаком ни с кем выше помощника начальника станции. Среди правоведов, лицеистов было сколько угодно мерзавцев, но ведь они были хорошо воспитаны! А тут – идут в спальню Орлова и смеются над дамскими вещами. Разве так бывало? Неверно всё, неверно! А как он крестьян описывал... Возьмите крестьян у Толстого – вот тот их знал!».

* * *

Ахматовское отношение к Чехову – это отношение человека у которого украли жизнь к тому, кто более всего способствовал своим очернительством этой краже. Ахматова защищает свой послереволюционный взгляд на дореволюционную Россию перед теми, кто этой России не видел и судит о ней по Чехову и на этом основании одобряет революцию. Это спор не о фактах, а об интегральном образе бывшей прежде России.

De profundis… Моё поколенье
Мало мёду вкусило. И вот
Только ветер гудит в отдаленьи,
Только память о мёртвых поёт.

Наше было не кончено дело,
Наши были часы сочтены,
До желанного водораздела,
До вершины великой весны,

До неистового цветенья
Оставалось лишь раз вздохнуть…
Две войны, моё поколенье,
Освещали твой страшный путь.

В этом стихотворении Ахматова наиболее ясно высказала свое послереволюционное ощущение, тождественное тому, что выразил Мандельштам в словах «я лишился и чаши на пире отцов, и веселья и чести своей».

Прекрасная жизнь её поколения была растоптана, разграблена и оклеветана – и Чехов оказался главным поставщиком материала для клеветников, похабивших прежнюю русскую жизнь, которая была нормальной, яркой, наполненной радостью и творчеством, чреватой «неистовым цветеньем» жизнью. Не ненавидеть разрушителей и клеветников и не презирать «великолепным презреньем» их пособника, пусть и посмертно-невольного, было непросто...

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=10224775889570101&set=a.1847813240595&type=3






«"Сахалин" это тоже много-много вранья, увы. Мне об этом подробно рассказывали сотрудники дома-музея в Александровске-Сахалинском».

«Ещё, говорят, на него обижены владивостокцы. Пробыл в городе пару дней, а женщин назвал уродливыми, город страшным (это Владивосток-то великолепный у него страшный!). Походя обидел город...»

Олеся Николаева, "Мучитель наш Чехов"
https://azbyka.ru/fiction/muchitel-nash-chexov

«Чехова интересуют, -- как это справедливо заметил сын Ахматовой, великий географ и моралист Лев Гумилёв, -- субпассионарии. И он дает целую галерею таковых. Включая сюда, между прочим, всякий нерусский элемент».

«Наконец-то об этом можно говорить. Никогда не любила! И юмор у него не смешной! Весной младшая проходила в школе Чехова и спросила, "а что тут смешного?»

«Когда мне было лет 12-13, мой дядя подарил мне книжку юмористически-сатирических зарисовок Чехова (в 1-2-3 предложения каждое, насколько я помню), которые тот записывал, чтоб потом использовать в своих произведениях, но которые в них в итоге не вошли. Я начал читать, мне показалось это графоманством человека, лишённого чувства юмора, но я подумал, что ещё просто не дорос. Лет через 7-8 снова взял эту книжку в руки и осознал, что это не я не дорос, а просто реально это крайне тупо и не смешно».

«В учебнике литературы объясняется - про искромётный чеховский юмор, ну и задание - объяснить, какими средствами достигается комический эффект в рассказе "Толстый и тонкий", а там и взрослый-то не отдуплит юмора, особенно с поправкой на реалии».

«У меня к Чехову сложное чувство. Я обожаю его читать и ненавижу его героев. Дело в том, что Чехов их сам не любит. В своём творчестве он, безусловно, подражает Гоголю, но Гоголь любит всех своих героев с их недостатками и грехами, кроме разве, что Чичикова, этакого воплощения русского наполеончика».

«Но в чем величие Чехова -- это его пьесы, особенно Вишнёвый сад и Три сестры. Безусловно, это самые антиреволюционные и антилиберальные произведения серебряного века. "В Москву, в Москву" -это ведь равносильно: "вперёд в счастливое будущее", а Вишневый сад -это Россия, которую губят. Никого эти сестры не любят, кроме себя и своих утопических идей. Типичный либерало-большевизм».

«Гоголь даже Чичикова, как известно, хотел полюбить, показав его нравственное перерождение, но, увы, не вышло».

«У Чехова не люди, а куклы, типы. Но в отличие от гоголя выдаваемые за настоящих живых людей.
Читать биографии реальных людей интересней чем Чехова, и полезней».

«Ахматова защищает свой послереволюционный взгляд на дореволюционную Россию перед теми, кто этой России не видел и судит о ней по Чехову и на этом основании одобряет революцию.
То есть это спор не о фактах, а об интегральном образе».

«В начале 1990-х гг. люди понимали и ощущали всем опытом советского времени, что по "великой русской литературе" судить о дореволюционной России нельзя; понимали, что именно она посталяла большевикам и советской идеологии львиную долю материала для очернения дореволюционной эпохи. Большевикам даже выдумывать не приходилось, просто пихали школьникам Чехова (да и Толстого -- "После бала", да и многих). И понимали, что нужно показать другую картину жизни - "нормальной, яркой, наполненной радостью и творчеством". Увы, не получилось тогда - патриотическая интеллигенция [...] в своём максимализме записала в "феврализм" всё, что не вмещалось в прокрустовы рамки её наивных представлений о монархизме, и кончилось всё советофильством и "православным сталинизмом", а современная молодёжь при обуждении темы дореволюционной России снова ссылается на Некрасова - как там всё было плохо. "Приплыли"...»

«Общее впечатление от сочинений Чехова - уныние и беспросветная безысходность.
Только Зощенко может сравниться...»

«Мне кажется, Чехов - поэт экзистенциального ужаса и только во вторую-третью очередь русский писатель. Россия и русские для него - материал для создания произведений, который он использовал за неимением другого».




Солоневич в "Народной монархии": "русская литература [...] вся она, вместе взятая, дала миру изысканно кривое зеркало русской души.
...
Грибоедов писал свое «Горе от ума» сейчас же после 1812 года. Миру и России он показал полковника Скалозуба, который «слова умного не выговорил с роду» — других типов из русской армии Грибоедов не нашел. А ведь он был почти современником Суворовых, Румянцевых и Потемкиных и совсем уж современником Кутузовых, Раевских и Ермоловых. Но со всех театральных подмостков России скалит свои зубы грибоедовский полковник — «золотой мешок и метит в генералы». А где же русская армия? Что — Скалозубы ликвидировали Наполеона и завоевали Кавказ? Или чеховские «лишние люди» строили Великий Сибирский путь? Или горьковские босяки — русскую промышленность? Или толстовский Каратаев крестьянскую кооперацию? Или, наконец, «мягкотелая» и «безвольная» русская интеллигенция — русскую социалистическую революцию?
...
Литература есть всегда кривое зеркало жизни. Но в русском примере эта кривизна переходит уже в какое-то четвертое измерение. Из русской реальности наша литература не отразила почти ничего. Отразила ли она идеалы русского народа? Или явилась результатом разброда нашего национального сознания?
...
Я не берусь ответить на этот вопрос. Но во всяком случае — русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из ее сильных сторон. Да и слабости-то были выдуманные. И когда страшные, годы военных и революционных испытаний смыли с поверхности народной жизни накипь литературного словоблудия, то из-под художественной бутафории Маниловых и Обломовых, Каратаевых и Безуховых, Гамлетов Щигровского уезда и москвичей в гарольдовом плаще, лишних людей и босяков — откуда-то возникли совершенно непредусмотренные литературой люди железной воли. Откуда они взялись? Неужели их раньше и вовсе не было? Неужели сверхчеловеческое упорство обоих лагерей нашей гражданской войны, и белого и красного, родилось только 25 октября 1917 года? И никакого железа в русском народном характере не смог раньше обнаружить самый тщательный литературный анализ?
...
Мимо настоящей русской жизни русская литература прошла совсем стороной. Ни нашего государственного строительства, ни нашей военной мощи, ни наших организационных талантов, ни наших беспримерных в истории человечества воли, настойчивости и упорства — ничего этого наша литература не заметила вовсе. По всему миру — да и по нашему собственному созданию — тоже получила хождение этакая уродистая карикатура, отражавшая то надвигающуюся дворянскую беспризорность, то чахотку или эпилепсию писателя, то какие-то поднебесные замыслы, с русской жизнью ничего общего не имевшие. И эта карикатура, пройдя по всем иностранным рынкам, создала уродливое представление о России, психологически решившее начало Второй мировой войны, а, может быть, и Первой"...




«Если и есть предмет в школе, старую программу которого надо выбросить на помойку, то это русская литература.

По-моему, вся школьная программа русской литературы ещё с советских времён составлена таким образом, чтобы убедить обучающихся, что вся русская история – это беспросветный мрак. Сплошное путешествие из Москвы в Петербург в карете Чичикова с остановкой в городе Глупове. Тоска, бессмысленность и пошлость, из которой Россию должны вытащить Павка Корчагин и Клим Самгин в белом венчике из роз.

В постсоветские времена в программу добавили страдания Пастернака и "Архипелаг ГУЛАГ", что в сочетании с очернением дореволюционной истории не столько убеждает в бессмысленности революции, сколько внушает мысль о том, что ужасы XX века – продолжение ужасов царской России.

По сумме прочитанного у школьника должно сформироваться устойчивое представление о том, что дореволюционная история России – это мрак и ужас, революционеры – герои, но они ничего так и не сумели исправить, потому что тупые крестьяне и мещане предали светлые идеалы революции и устроили сталинизм и ГУЛАГ. Добро пожаловать на станцию «Петушки». Поезд русской истории вошёл в тупик. Конец».
kluven

Филологическое


Избрание советскими писателями посёлка с названием "Переделкино" для строительства дачного кооператива отразило их изумительное чувство языка: достаточно опустить или бегло прочесть всего одну букву названия избранного посёлка чтобы вызвать могучие аллюзии к строю и амбрэ советской литературы.

Воистину, "мы давно уже задыхаемся от вони портянок в советской литературе".
kluven

Есенин и тамбовское восстание


«Внезапно осознал лежащее на поверхности и очевидное, но мною не осознаваемое...

Есенинский "Пугачов", датированный "март-август 1921" - это не про борьбу с самодержавием, это гимн Тамбовскому Восстанию.

Причем это сказано там наипрозрачнейшим намеком.

Всё, что отдал я за свободу черни,
Я хотел бы вернуть и поверить снова,
Что вот эту луну,
Как керосиновую лампу в час вечерний,
Зажигает фонарщик из города Тамбова.


А заканчивается поэма практически прямым подстрекательством:

Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! Вы с ума сошли!
Кто сказал вам, что мы уничтожены?


Современники это осознавали и не брезговали литературным доносом:

"Есенинский Пугачев — не исторический Пугачев. Это — Пугачев-антитеза, Пугачев-противоречие тому железному гостю, который „пятой громоздкой чащи ломит“, это Пугачев — Антонов-Тамбовский, это лебединая песня есенинской хаотической Руси, на короткое время восставшей из гроба после уже пропетого ей Сорокоуста...» (Устинов Г. сб. «Литература наших дней», М., 1923, с. 60, 63; см. также газ. «Известия ВЦИК», М., 1923, 29 июля, № 169)

То, что после этого всё закончилось Англетером, не удивительно. Странно что так поздно.

P.S. Пишут, что об этом прямо говорится в сериале "Есенин". Похоже у нас сериалы теперь полезнее литературоведческих журналов».

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=10224776034933735&set=a.1847813240595&type=3
kluven

* * *


«Начал читать "Эпоху Ельцина", огромный фолиант, изданный приспешниками (Батурин, Костиков, Лившиц, Пихоя, Сатаров и др.) в 2001 году. Так же, наверное, современники читали дантовский "Ад" - все реально, все ужас и с каждым витком страшнее. Но по настоящему задело другое: в девяностые, оказывается, не только вся страна понимала несостоятельность гайдаровского варианта "реформ", но и власть имущие - в книге через страницу безысходное: "неудача", "опять не удалось", "ошибки накапливались". Но может быть идеология не позволяла корректировать курс до самого дефолта? Ничуть не бывало - над идеологами ("демократами") соратники Ельцина в книге откровенно глумятся, изображая их амбициозными пустомелями. Тогда может сам Ельцин внушал фанатичную веру в успех? Где там... Сильно пьющий неудачник.

И вот, на таком фоне, когда вся страна, вся оппозиция требовали: "Остановитесь!" и народ в октябре 93 попер на пулеметы - почему же целую пятилетку ЭТО продолжалось, более того, еще влезли в новую кавказскую войну? Страна не хочет, элита понимает, лидер в прострации - что же всем этим двигало кроме страха уголовного наказания?

Мне стало понятно из нескольких намеков в книге: двигала Америка, мы тогда были колонией, нами управляла колониальная администрация, как сейчас Украиной (один в один). Вся легитимность режима Ельцина и его "реформ" держалась на улыбке Клинтона, он мог одним щелчком смести эту фантасмагорию, но увы, она была выгодна заокеанским неоколонизаторам. Мне стала понятна наглость Ходорковского перед посадкой и Березовского перед изгнанием, они были вправе претендовать и были бы неплохими администраторами на чисто технической должности в новом протекторате США. И разве такого не было в нашей истории, во времена ярлыков на княжение?

И еще: мне стало понятно куда нас тянут либералы старой школы, к какой ещё «свободе». К вот этому вот они нас тянут, это они понимают под "свободой". Осознанная необходимость диктата Вашингтона. "На том стояли и стоять будем!" А молодая поросль либералов, которая не вкушала сладость "ярлыков" тянет прямо в нихиль без промежуточных остановок, это совсем другая история, другой, постмодернистский ад. И еще - подумал о грандиозности Мюнхенской и Валдайской речей, по ним картину еще напишут "Владимир Первый топчет ханскую басму"».

. . . . .

«на ранней острой стадии противостояния Ельцина с Верховным Советом в Нью-Йорк Таймс появилась заметка "источника" из администрации Клинтона про допустимость силового варианта нейтрализации Парламента. Т.е. они не после одобрили расстрел 93-го а сами указали на его желательность. А в целом из книги следует что никто значимый в России не одобрял происходящего кроме США, которые подталкивали и поощряли безумие, в какой то момент "реформаторы" просто висели в воздухе. Раньше мне казалось, что какой то фундамент был в стране».

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2721250111485250&id=100008008627472

* * *

"Нами управляла колониальная администрация" -- которая затем и написала оные мемуары.
Дескать, мы бы и рады по-иному, но нас, колониальную администрацию, Америка не пущала.

Что до одобрения -- то Клинтон во время телеф. разговора с Ельциным выслушал от того планы по роспуску парламента и поинтересовался, достанет ли у него сил. Ельцин заверил, что достанет.
kluven

К компаративистской истории крепостного права


«Разница между крепостничеством по польскому типу и крепостничеством по русскому типу - очень простая.

Целью вторичного закрепощения в Польше было плантационное зерноводство, товарное производство хлеба с целью его продажи и превращения в капитал (каковой капитал, впрочем, в дело - на индустрию - не шел).

Целью закрепощения в России было производство военной силы, поддержание боеспособности дворянского военного сословия и, тем самым, политической мощи государства.

Поэтому польское крепостничество выталкивало Польшу в периферийный капитализм. А русское крепостничество, напротив, усиливало сделочную позицию России перед западным капитализмом.

В какой-то момент некоторые русские помещики попытались создать плантаторские хозяйства по польскому типу, но это вызывало всегда большое возмущение (к вопросу о Радищеве) и это уже был закат крепостнической системы.

В общем и целом крепостничество в России никогда не было частью товарного производства, это была часть военно-политической модели. Суверенное государство, опирающееся на сильное военное сословие, вынуждающее вести с ним честную торговлю, получающее выгоды от транзита, не поддающееся колонизации или завоеванию....

Тут может быть задан справедливый вопрос - не лучше ли было бы создать сословие государственных крестьян доходы с которого выделять дворянам для службы, а не разводить пародию на европейский феодализм.

Скорее всего для качества жизни крестьян это было бы лучше - казенные и помещичьи крестьяне жили просто несравнимо. С другой стороны, это превратило бы в полурабов самих дворян. Состоялся ли бы при этом условии золотой век русской культуры - большой вопрос, особенно с учетом довольно слабой городской культуры, которая вряд ли бы могла заменить дворянскую. А может могла - вспомним протопопа Аввакума, самобытного яркого персонажа именно допетровской городской культуры.

В общем однозначно не решишь.

(Перечитывая Валлерстайна)»

https://www.facebook.com/holmogorov.egor/posts/10220860329243540
https://www.facebook.com/holmogorov.egor/posts/10224689278884888

* * *

«Русский крепостной по крайней мере в теории был членом общенародного ополчения , кроме того был и сособственником общинной недвижимости. Польский крепостной по закону недвижимости вообще не имел. (С какого-то момента в Польше землевладельцем был главным образом пан, коронной & городской земли было мало, церковная мало чем отличалась от панской. ) Ополченцем он мог быть разве что в пользу пана, и то этого старались не допускать. Под народным ополчением ("посополито рушенье") понималось именно ополчение всей панской шляхты. Даже государство называлось "панство". А Господь , -- "Пан".

Когда мы говорим о свободе, надо понимать, что по сравнению с польскими порядками Россия конечно была свободной страной, ее победы над Польшей это победы свободы.

Превращение России в СОВСЕМ ТЯГЛОЕ ГОСУДАРСТВО означало бы сползание в туретчину, в азиатский деспотизм».

* * *

«Если переводить всех крестьян в государственные крестьяне, то перед государством встаёт необходимость управления всеми этими крестьянами. Нужно регулярно проводить их переписи, собирать с них налоги, осуществлять над ними надзор, вести суд и т.д.. И всё это нужно делать на огромной территории (даже если мы не будем брать территорию Империи – от Польши до Калифорнии, а лишь русские земледельческие районы). Как содержать на таких территориях весь этот бюрократический аппарат? И не будет ли он сам по себе съедать все доходы, ничего не оставляя крестьянам.

Государству проще перепоручить управление крестьянами помещикам».

«На дворянах лежала также функция управления на местах в условиях недостатака государственных служащих, тех же судей и полицейских. Замена её условным земством и в 19 веке прошла не без труда, а в 18 веке, учитывая, что даже не все дворяне были образованы, - утопия. Как утопией был бы и механизм сбора податей с крестьян и распределения его служилому сословию. В силу того же дефицита служащих и несовершенства средств коммуникации».

Собственно, отмена крепостного права и потребовала предварительного развития госаппарата (остававшегося всё равно в России крайне слабым и малочисленным), и не могла быть осуществлена ранее такового развития.




А еще недавно было все, что надо, -
Липы и дорожки векового сада,
Там грустил Тургенев...
                        Было все, что надо,
Белые колонны, кабинет и зала -
Там грустил Тургенев...
                    И ему казалась
Жизнь стихотвореньем, музыкой, пастелью,
Где, не грея, светит мировая слава,
Где еще не скоро сменится метелью
Золотая осень крепостного права.
kluven

(no subject)

Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, –
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет тёплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная –
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше чёрного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.

Это было над Камой крылатою,
сине-чёрною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стёклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.

Я родился – доселе не верится –
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.

Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное – это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда –
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. «Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся».
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.

(Борис Рыжий, 1997)
kluven

Армен Асриян в ФБ


«О том, что ситуация на Украине не ограничиться медленным гниением, что большая кровавая катастрофа неизбежна, я стал догадываться в конце 90-ых, после появления романа Олдей "Нам здесь жить". Там и тогда впервые прозвучала тема "равноудаленности" и от Киева и от Москвы. "Отстаньте от нас, не лезьте к нам, это нам здесь жить, мы сами разберемся!". То самое "мы сами разберемся", которое хором зазвучало во всех сетях и со всех страниц после нацистского переворота. И то, что тема эта прозвучала из самого, до недавних времен, русского Харькова, от самых, как тогда казалось, русских фантастов бывшей Украины, сомнений не оставляло - точка невозврата уже пройдена.

Тогда, почему-то, мало кто понимал очевидное: такая "равноудаленность" означала, в действительности, просто предательство России, не имеющей никаких реальных инструментов давления на "равноудаленных" писателей, кормившихся за счет российских издателей и читателей. Точно так же было понятно, что после первого же властного окрика от киевских хозяев "равноудаленность" станет принимать самые причудливые формы, означающие, в конечном итоге, полную покорность Киеву. Так и произошло - Олди, в конечном итоге, оказались "равноудалены" от сожженных в Одесском доме профсоюзов жертв и их убийц-нацистов.

Вспомнил я это только потому, что прочел "Ферзь - одинокая фигура" Романа Суржикова. Автор молод - чуть за 30. Т.е. сформировался уже в новой Украине, которая случилась еще в его глубоком детстве, а в 14-ом просто получила окончательное политическое оформление. В той самой Украине, о которой писала в свое время исследовательница полевого секса Оксана Забужко: что вот, дескать, выйдя из-под давящего пресса русской литературы, украинская словесность огляделась в своем "естественном окружении" (то бишь среди всяких словаков и румын) - и, оказывается, не тук уж сильно и отстает! Всего-то на полшишечки! А если бы патриотическая Забужко объявила бы "естественным окружением" острова Науру и Папуа-Новую Гвинею - так могло бы даже оказаться, что новая украинская литература в таком окружении даже лидирует! Не очень сильно лидирует, совсем чуть-чуть - но сам факт должен был наполнять гордостью сердца подлинных патриотов.

"Ферзь - одинокая фигура" - хорошая книга. Похожая на лучшие книги Сергея и Марии Дьяченко - тех еще, старых Дьяченко... Совершенно закономерным образом начало медленного, но неуклонного скольжения вниз киевского супружеского тандема совпало именно с тем моментом, когда они, в знак абсолютной преданности новой реальности, украинизировали свою фамилию, выбросив из нее мягкий знак и превратившись в "Дяченко"... Так вот: Суржиков - это уровень старых Дьяченко, пребывающих в полной силе и славе. Да и похож, похож...

Но заинтересовала меня, в первую очередь, политическая география книги. Еще и потому, что вряд ли автор умышленно планировал упоминать одни географические реалии и умалчивать о других. Здесь обнажается чистое подсознание - и оно невероятно красноречиво.

У романной Украины два равновеликих центра - Киев и Львов. И по частоте упоминаний, и по значимости для героев (надо полагать, и для автора-киевлянина). И по тому признаку, что два самых престижных учебных заведения, где готовят представителей новой профессии, о которых книга и повествует, расположены именно в этих городах... В Харькове расположено заведение попроще, классом ниже, почти техникум...

Очень характерная фраза: "Осенний Киев похож на Львов и Прагу..." Насколько могу судить я - совершенно не похож... В Киеве я бывал часто, в Праге и Львове - только по одному разу. Но оба города очень уж характерны, ни с чем не спутаешь. Киев похож на множество русских городов: в чем-то - на Москву, в чем-то - на Ростов, в чем-то - на Курск, Орел или Воронеж... Вот только ни с Прагой, ни со Львовом у него нет ничего общего. Но Суржикову виднее. Киев ДОЛЖЕН походить именно на Прагу и Львов! На первый - потому, что "естественное окружение", строго по заветам Забужко. На второй - потому что Львов выполняет функции второго центра власти и влияния, второй столицы... Львов вообще, похоже, стал для новой Украины еще аналогом Питера для России - воротами на Запад... А вот ни на один русский город Киев походить не может, потому что не должен!

России в романе нет вообще. За восточной границей романной Украины расположено гигантское слепое пятно. Слово «русский» прозвучит только однажды, на первых страницах. Следователь (ну, не совсем следователь, а представитель той самой новой профессии "пситехников"), беседуя с подозреваемыми, старается вышибить их из психологического равновесия, строя диалог максимально абсурдно, кривляясь и юродствуя. И только в таком - откровенно юродском - контексте может прозвучать фраза: "Вам тридцать семь, вы гражданин Украины, житель гэ Киева, матери городов русских? Ага?" Не может герой Суржикова произнести эту фразу всерьез…

Больше Россия в романе не возникнет ни разу. Не возникнет и Крым. Герои колесят по всей Украине, упоминают множество городов и городков, в которые заезжать не приходится, но с действием они так или иначе связаны. Но ни единого крымского топонима так и не возникнет. А вот Донецк и маленькие городки Донецкой области - есть. Т.е. авторское подсознание полагает, что Донецк рано или поздно будет приведен к покорности, а вот Крым потерян навсегда… Очень любопытный факт.

Так или иначе, книга может служить наглядным пособием по уже устоявшейся картине "новой Украины" в сознании ее молодых граждан. Правда, Суржиков - все еще в некотором роде реликт. Его выдает язык. Не потому, что пишет он на русским - а потому, что пишет на хорошем русском. Это язык человека, с детства впитавшего русскую классическую литературу.

Русскоязычную украинскую литературу, производимую авторами, уже "вышедшими из-под давящего пресса русской литературы" мы знаем. Большая часть макулатурной фантастики третьего-четвертого ряда производится, как раз, на Юго-Восточной Украине. Правда, ни украинской "классики" (ну, всяких там Нечуй-Левицких и прочих Марко Вовчков), ни "классиков" стран "естественного окружения" (Румыний и Словакий) они тоже не читали… Но вырастут новые, читавшие. Через 10-20 лет мы с ними еще познакомимся. Это будет очень любопытное чтение. А Суржиков - уходящая натура. Уже в следующем поколении таких почти гарантированно не будет. Нельзя стоять на двух разъезжающихся льдинах - резь в паху становится невыносимой задолго до того, как человека разорвет надвое…

Если, конечно, "новая Украина" просуществует эти самые 10-20 лет. Будем надеяться, что такого не случится. Людей жалко. И писателей, и читателей».

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=10220220900425050&id=1603541670
kluven

О АНГЛОЯЗЫЧНОЙ ПОЭЗИИ


В конце 80-х или начале 90-х гг. я смотрел по телевизору выступление Д.С. Лихачёва (мягко говоря, не русского националисто-шовинисто), и тот мимоходом рассказал о своей знакомой англичанке, британской поэтессе, которая выучила русский язык и ознакомилась с русской поэзией, после чего писать стихи (на английском) перестала.

Каждый раз, сталкиваясь со стихами на английском (как сейчас: только что по нужде цитировал сонет Шекспира), вспоминаю эту историю.
kluven

(no subject)

«... В школе я стал рисовать комиксы сам. Побудило меня к тому самое естественное детское желание — поглумиться над неприятными мне одноклассниками. Содержание было соответствующим: я рисовал фигурку, называл её "серёжей" или "васей", а дальше издевался над этой фигуркой как хотел. Ну и потом показывал всем, чтобы весь класс поржал. С пятого по восьмой класс средней школы я нарисовал несколько тысяч картинок. К сожалению, ничего из этого не сохранилось.

Надо сказать, что «серёжа» и «вася» довольно быстро научились делать то же самое. И даже лучше меня. «Вася» впоследствии стал художником. Я предпочёл слова. От школьного увлечения у меня осталась только привычка что-то черкать ручкой от скуки — если вдруг скучно, а делать больше ничего нельзя. Не комиксы уже, конечно, а так, карикатурки.



"Евразиец взывает к советским ценностям". Нарисовано на каком-то круглом столе где-то в 2010-м. Помнится, там был именно такой дяденька…»

https://web.archive.org/web/20180831111444/http://rosndp.org/2018/06/15/russkiy-komiks-chast-pervaya
kluven

На память


– Александр, а что вас -- если не секрет -- связывает с мерзавцем в роде Митрохина?

– Примерно 30 лет дружбы. И я вовсе не считаю своего друга мерзавцем, несмотря на идеологические расхождения, так что если не хотите поссориться со мной - то возьмите свои слова обратно.

– Видите ли, я читал его книгу про "Русскую партию", в которой он обращается с её персонажами примерно как с тараканами, которых, в видах исследования, приходится, пересиливая омерзение к русскому существованию даже в гомеопатических дозах, брать через резиновые перчатки. Имея собственные претензии к русской партии, но, так сказать, с противоположной стороны спектра, я никак свои слова взять обратно не могу. Это именно тот случай, когда вырублено (с обеих сторон) топором.

– В таком случае, думаю, нам лучше не общаться. Пожалуйста, не комментируйте впредь мои записи.