Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

kluven

Игорь Караулов


«В свое время, когда я выдвинул первый том романа Михаила Харитонова «Золотой ключ, или Похождения Буратины» на премию «Национальный бестселлер», критики, они же члены жюри, встретили его, что называется, неоднозначно. В своих рецензиях они сетовали на то, что в этом романе как-то всего слишком много, что он слишком пестрый и аляповатый, не отвечает тем критериям хорошего вкуса, к которым они привыкли. Иными словами, это был неформат. В самом деле, к тому времени сложился несколько иной издательский формат, только диктовался он не вполне литературными соображениями. Книга должна быть не очень велика, чтобы издатель мог ее дешево издать, а читателя не душила жаба его купить. Книга должна быть в меру увлекательна, но лучше, если она сотрется из памяти читателя к моменту выхода примерно такой же книги, написанной тем же или иным автором. Шоу должно продолжаться, а автор не должен слишком выделяться. Конечно, я в книжной коммерции не разбираюсь, но теперь мы, кажется, пришли к тому, что издать прозу тиражом в тысячу экземпляров – удача для автора.

Впрочем, когда Вадим Левенталь издал «Буратину», роман быстро вырвался в чемпионы продаж в рамках этой книжной серии, так что читатель, несмотря на все гримасы критиков, презрел немалую толщину и стоимость тома.

Трудно спорить с тем, что «Похождения Буратины» - текст сугубо постмодернистский и в этом смысле довольно традиционный. Сама заявка на то, чтобы переписать Алексея Толстого, который переписал Карло Коллоди, хорошо встраивается в ряд таких книг как «Имя розы» Умберто Эко или «Теннисные мячики небес» Стивена Фрая. Другое дело, что книга намного шире этой исходной заявки и читатель, проходя путями этого текста, сталкивается не только с линией Харитонов-Толстой-Коллоди. В разных местах книги можно провести и другие линии: Харитонов-Пелевин, Харитонов-Сорокин, Харитонов-Стругацкие, Харитонов – Рабле, Свифт и так далее.

Постмодернистский роман сложился давным-давно, так что интересно прежде всего то новое, что внес в этот род писательства Михаил Харитонов. Я связываю эту новизну с таким явлением как фанфик, любительское творчество масс по мотивам любимых или просто популярных книг. Константин Крылов, как я знаю, внимательно интересовался этим явлением, в том числе его эротически-порнографической разновидностью, именуемой слэш. Он не был в этом одинок; есть петербургская писательница с псевдонимом Упырь Лихой, которая написала роман «Славянские отаку», и мы с Костей ее творчество даже обсуждали. Его работа с фанфиком была самым рискованным компонентом того творческого метода, который привел к появлению «Буратины». Это была своего рода алхимия, преображение любительской литературы силами литературы профессиональной, а как литератор автор «Буратины» был безусловным профессионалом.

Разница в результате очевидна: если типичный фанфик создается в рамках мира исходного автора и по сути принадлежит к этому авторскому миру, вливается в него в качестве факультативного дополнения, то в «Буратине» мы видим совершенно особый мир, который, тем не менее, претендует, в силу используемых средств фанфика, на роль копии какого-то другого мира.

Недавно в Воронеже я слушал лекцию о постмодернизме другого талантливого прозаика, Михаила Елизарова, и в том месте, где он разъяснял понятие симулякра, эта иллюстрация была бы вполне уместна. При этом сущность симулякра проявляется не только в том, как описан этот мир, но и в том, что в этом мире происходит, а происходит в нем борьба ненастоящих, имитационных существ за то, чтобы стать настоящими.

«Буратину» поднимает над уровнем обычного любительского фанфика и то, что здесь метод фанфика применен не к конкретной книги или серии книг, а ко множеству книг, если не ко всему кругу чтения автора. Можно сказать, что это «полифанфик» или «панфанфик». В любом случае термин «метафанфик» мог бы устроить многих, так как созвучен всё еще модному (но, говорят, уже выходящему из моды) понятию «метамодерн».

Но «Буратина» - это не только литература о литературе. Это и политический памфлет, и, можно сказать, метафизический манифест. Политическая злободневность этого романа очевидна читателю – тут и гозман со скобейдой, и галерея персонажей, прототипы которых узнаваемы – или по крайней мере читателю так кажется, что узнаваемы. Но вместе с тем единой публицистической линии я в нем не прослеживаю, актуальные намеки довольно мозаичны, и я бы сказал, что «Золотой ключик» Алексея Толстого содержит в себе куда более прямолинейные намеки на тогдашнюю современность. Я далек от мысли о том, чтобы считать «Буратину» политическим или вообще каким-либо завещанием Константина Крылова, тем более что роман не окончен, а следовательно, защищен от каких-либо однозначных трактовок. Но для меня важно восприятие этого романа как жеста, выходящего за пределы литературы.

Когда Костя был жив, он четко разделял свои ипостаси: вот здесь публицист, блогер и политик Константин Анатольевич Крылов, а здесь прозаик Михаил Харитонов, а вон там еще есть жид-песнопевец, удивительный Юдик Шерман. Понятно, для чего это было нужно. Но теперь, когда Костя, к сожалению, уже не породит никакого нового текста ни в какой ипостаси, мы не обязаны проводить эту границу. По крайней мере закон сообщающихся сосудов здесь никто не отменял, и я глубоко убежден, что никакой «Буратины» бы не было, если бы дела у политика Константина Крылова сложились иначе. И он, наверное, об этом ни капли бы не жалел.

Вообще-то ум и талант Кости были настолько очевидны, что отрицать их брались лишь самые отмороженные противники. Обычное суждение так называемого «либерала» было таким: Крылов умный человек и талантливый писатель, ну вот и писал бы книжки, не лез бы в политику. Зачем это всё надо – какие-то русские, их права? Сегодня, говоря о романе «Золотой ключ, или Похождения Буратины», которым Крылов/Харитонов занимался последние годы, я бы не стал называть его итогом интеллектуального труда автора, к которому он шел всю жизнь, и тому подобное. Я бы не стал называть этот роман политическим, литературным или каким-то еще завещанием Кости. Для меня это роман отчаяния. При всех его достоинствах, при всей очевидности того, что ему суждена долгая жизнь и долгая любовь читателей, этот роман – надгробный камень на могиле Крылова-политика. Крылов-человек умер каким-то глупым медицинским образом, а Крылова-политика убили, и об этом надо помнить. Убили – то есть лишили того главного дела, той главной миссии, для которой он был рожден.

Нашему правительству легко оставаться единственным европейцем, по-азиатски устраняя конкурирующих европейцев. Таким конкурирующим европейцем был Костя Крылов. Про него говорят, что он отучил русских националистов зиговать. Но это было только начало работы. Если бы ему дали зеленый свет в легальной, публичной политике, то с течением времени мы бы увидели, что в стране, где проживает 82% русских, никакого особого «русского национализма» не нужно, достаточно простой и честной демократии. Но люди, которые хотели бы увековечить нынешнюю искаженную публичную ситуацию, решили иначе. Такой человек в политике им был не нужен. И вместо того, чтобы заседать в Государственной Думе, Костя стал писать этот бесконечно долгий и бесконечно горький роман. И пожалуй, вне этого контекста рассуждать о «Похождениях Буратины» не только филологически наивно, но и политически вредно».




> Крылова-политика убили, и об этом надо помнить. Убили – то есть лишили того главного дела, той главной миссии, для которой он был рожден

Моей первой, непроизвольной реакцией на мнение, что Константин был рождён именно для политики, было воспоминание о том, что известные мне люди "пошедшие в политику" в конце 90, пошли в неё вынужденно -- не потому, что ощущали "политическое" своим главным предназначением, но потому что оказались вынуждены как раз оторваться от того, что было для них главным и для чего они ощущали себя сотворёнными, чтобы защищать свои святыни и противостоять злу.

Если бы не эта вынужденность, Константин занимался бы философией, ЕХ -- асимметричным богословием, как он тогда желал, я также занимался бы другими предметами.

Но затем, поразмыслив, я решил, что к Константину это как раз не относится, или относится не вполне. Т.к. он -- вослед за Аристотелем или во всяком случае его акцентами в понимании Аристотеля -- считал политическую мысль высшей категорией философии, а остальные разделы философии -- лишь вспомогательными по отношению к политике и подготовительными к ней.
kluven

Гуль об Арк. Белинкове


«Белинков – странный человек (больной, по-моему). Он предъявляет сразу Западу требование – о признании его авансом замечательным писателем, мыслителем и пр., – ничего решительно в подтверждение сего не предъявляя. Ведь в то время, как Кузнецов сделал большое дело, обратив внимание всей межд. интеллигенции на положение сов. писателей и интеллигентов вообще, Белинков решительно ничего в этом смысле сделать не мог. То, что он писал, было совершенно беспомощно и никому не нужно. К тому же у него какая-то патологическая русофобия. Он прислал мне статью «Декабристы», в которой доказывается, что декабристы были прохвосты и трусы, что Пушкин, Некрасов, Тютчев и др. были тоже прохвосты, что русская интеллигенция всегда состояла из прохвостов и только и делала, что помогала полиции (так и написано) хватать людей и сажать их в тюрьмы, что все, как он пишет, «народонаселение России» состоит из прохвостов, рабов, негодяев и др. Я развел руками, вернул ему статью».
kluven

Р. Гуль: «В резистантской книжке "Crimes de Guerre en Agenais"

Жак Бриссо рассказывает, как действовало гестапо в Ажене. Здесь особым садизмом прославился некто Hanak. Уроженец Франции от отца-немца и матери-польки, он о французах говорил: «Les Français me dégoûtent. Je prend plaisir àfaire souffrir cette sale race» ("Французы мне противны. Мне доставляет удовольствие заставлять страдать эту грязную расу"). И убивал людей бесчисленно и бесчеловечно особой «плеткой» с зашитым в неё металлом. Вот как он убил еврея Леона Когена. Заставил голого лечь на кровать животом вниз и начал стегать плеткой. Коген сначала кричал, потом стонал, хрипел, потом перестал: он был мертв. Вся кровать была в крови.

После победы союзников Ханак попал-таки в руки французов (выдали из Гамбурга), и его расстреляли. По-моему, это было неумной милостью и несправедливостью к тем, кого он убил. По-моему, перед расстрелом Ханака надо было хоть одну неделю подвергать телесному наказанию его же «плетью», чтобы он знал, что чувствовали пытаемые и забиваемые им люди. Я ненавижу это дурацкое и гибельное «непротивление злу насилием» от Льва Толстого до Александра Федоровича Керенского, развалившее Россию. Я верю в правильность положения: «Злом злых погублю».

Если гаснет свет – я ничего не вижу.
Если человек зверь – я его ненавижу.
Если человек хуже зверя – я его убиваю.
Если кончена моя Россия – я умираю».

* * *

Вот так же следует поступать и с большевизанами -- убивать не надо, а отправить в лагеря, где они будут работать на условиях сталинского колхозника. 16 часов тяжкого физического труда ежедневно на протяжении 20-30 лет, за "трудодень" по 400 граммов хлеба в день. При невыполнении нормы работы за день, снимается несколько трудодней.
kluven

А. ДЮКОВ

«Купил я тут любопытства ради вышедшую в ЖЗЛ книгу о Егоре Гайдаре. Купил из любопытства: действительно ли авторы поставили Гайдара в один ряд со ["отравленными Новичком"] Скрипалями, Навальным и Быковым, как на то толсто намекалось во всплывшей у меня во френд-ленте рецензии. Любопытство я удовлетворил (расскажу чуть позже), а заодно и почитал те главы книги, которые посвящены началу 90-х.

И вот читаю я - и стойкое дежавю, читал я когда-то такое. Вот точно! Но где? Мучался, мучался, наконец понял.

Колесников и Минаев о начале 90-х пишут ровно так же, как при Хрушеве и Брежневе писатели-соцреалисты писали о гражданской войне. Разруха, голод, но главное не это, главное, что людям дали будущее. "Именно будущее было самым ценным товаром в тот момент. За оппонентами было лишь прошлое... На этом вот странном чувстве и была построена его популярность: на вере в в это неосязаемое, непонятное, туманное будущее" - бери и вставляй в любую книгу из политиздатовской серии "Пламенные революционеры", разницы никто не заметит.

Удивительнейшая вещь: стоит только нашим борцам с тоталитарным советским режимом начать писать о Егоре Гайдаре, как в ход идет именно язык соцреализма.

Чудакова написала о Гайдаре кальку с "рассказов о Ленине"; Колесников и Минаев пишут в духе серии "Пламенные революционеры".

Видимо не находится более рационального и менее манипулятивного языка.
Либо так, либо не получается светлый образ».

kluven

«Выше я упомянул о национализованных в государственный фонд драгоценных камнях

и ювелирных изделиях. Заинтересовавшись ими, так как они представляли собой высокой ценности обменный фонд, я с трудом, после долгого ряда наведенных справок, узнал в конце концов, что все драгоценности находятся в ведении Наркомфина и хранятся в Анастасьевском переулке в доме, где находилась прежде ссудная казна. Сообщил мне об этом H. Н. Крестинский, бывший в то время народным комиссаром финансов.

[...]

Мы остановились у большого пятиэтажного дома. Я вошел в него, и... действительность сразу куда-то ушла, и ее место заступила сказка. Я вдруг перенесся в детство, в то счастливое время, когда няня рассказывала мне своим мерным, спокойным голосом сказки о разбойниках, хранивших награбленные ими сокровища в глубоких подвалах... И вот сказка встала передо мной... Я бродил по громадным комнатам, заваленным сундуками, корзинами, ящиками, просто узлами в старых рваных простынях, скатертях... Все это было полно драгоценностей, кое-как сваленных в этих помещениях... Кое-где драгоценности лежали кучами на полу, на подоконниках. Старинная серебряная посуда валялась вместе с артистически сработанными диадемами, колье, портсигарами, серьгами, серебряными и золотыми табакерками... Все было свалено кое-как вместе... Попадались корзины, сплошь наполненные драгоценными камнями без оправы... Были тут и царские драгоценности... Валялись предметы чисто музейные... и все это без всякого учета. Правда, и снаружи, и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей...

Дело было настолько важное, что я счел долгом привлечь к нему и Красина. Мы съездили с ним вместе в Анастасьевский переулок... Он был поражен не меньше меня этой сказкой наяву. В конце концов после долгих совещаний было решено выделить это дело в особое учреждение, которое мы называли Государственным хранилищем (по сокращению Госхран). Была выработана особая регламентация и прочее. [...]

Предупреждая события и нарушая последовательность моего рассказа, я делаю скачок и опишу один случай из моей жизни в Лондоне, где я был
директором «Аркоса». В числе сотрудниц была одна дама, уже немолодая, хорошая пианистка, бывавшая часто в доме у Красиных и у меня. К ней приехала из Москвы ее старшая дочь, жена чекиста, разошедшаяся с ним и жившая с одним известным поэтом советской эпохи, недавно покончившим жизнь самоубийством... Я не назову их имен, ибо дело не в индивидуальности, а в системе...

[Дама -- работавшая в советском торгпредстве "Аркос" Е.Ю. Каган (в девичестве Берман), а дочь -- Лиля Брик, навестившая её летом 1922 года.]

Она привела эту дочь к нам. Раскрашенная и размалеванная, она щеголяла в роскошном громадном палантине из черно-бурой лисицы. Ее мать была в обычном скромном платье, но на груди у нее был прикреплен аграф... Но для описания этого аграфа нужно перо поэта. Это был «обжэ д'ар», достойный украшать царицу Семирамиду. [...] Я, ничего не смысля в этих драгоценностях, был поражен красотой и роскошью этого аграфа и не удержался от выражений восторга. Дама эта, любовно посмотрев на свою накрашенную дочь, с гордостью сказала мне:

— А это она привезла мне подарок из Москвы. Не правда ли, как он красив? — И, сняв аграф, она протянула его мне. — Видите, это все настоящие бриллианты, и темная бирюза... и все в платине... и цветочки можно отвинчивать, если хочешь, чтобы аграф был поменьше... Посмотрите, как естественно трепещут листики... как хорошо сделана роса...

— Хорошо, — заметил я, — что вы не бываете при дворе английского короля, а то мог бы найтись собственник этого аграфа... Ведь это царская драгоценность... И как она попала к вам?— спросил я младшую из дам.

— А мне ее подарил муж, — ответила та, нисколько не смущаясь...

[Осипу Брику принадлежало удостоверение ГПУ № 24541, а Лиле Брик — № 15073].

Но возвращаюсь к Госхрану и его пополнению. Реквизиции продолжались. При обыске у «буржуев» отбирались все сколько-нибудь ценные предметы, юридически для сдачи их в Госхран. И действительно, кое-что сдавалось туда, но большая часть шла по карманам чекистов и вообще лиц, производивших обыски и изъятия. Что это не фраза, я могу сослаться на слова авторитетного в данном случае лица, а именно на упомянутого выше Эйдука, о котором, несмотря на его свирепость, все отзывались как о человеке честном.

— Да, это, конечно, хорошо, — сказал он, узнав о вышеприведенных мерах, — но... — и он безнадежно махнул рукой, — это ничему не поможет, все равно будут воровать, утаивать при обысках, прятать по карманам... А чтобы пострадавшие не болтали, с ними расправа проста... Возьмут да по дороге и пристрелят в затылок — дескать, застрелен при попытке бежать... А так как у всех сопровождавших арестанта рыльце в пушку, то и концы в воду — ищи-свищи... Нет, воров ничем не запугаешь... ВЧК беспощадно расправляется с ними, просто расстреливает в 24 часа своих сотрудников... если, конечно, уличит... Но вот уличить-то и трудно: рука руку моет... И я положительно утверждаю, что большая часть отобранного при обысках и вообще при реквизициях похищается и лишь ничтожная часть сдается в казну...»
kluven

«Joseph Douillet: "Moscou sans voiles".

Автор этой книги был бельгийским консулом в России. В советские времена он был уполномоченным верховного комиссара Фритьофа Нансена. Описывая разные жестокости, которых часто он был свидетелем или которые были ему известы по его официальному положению, он документально их описывает, часто с указанием не только имен, но и адресов пострадавших».



https://www.barnesandnoble.com/w/moscou-sans-voiles-joseph-douillet/1139454785
https://www.amazon.com/Moscou-voiles-French-Joseph-Douillet/dp/1637908482

* * *

Бесценная, казалось бы, книга для акции "последний адрес".

Но нет: потому что "последний адрес" -- это табличка памяти Швондера на доме профессора Преображенского.
kluven

«Апогеем красного террора была зима 1920 года,

когда Москва замерзала без дров, квартиры отапливались чем попало, мебелью, библиотеками; голодные люди жили в шубах, не раздеваясь, и мороженая картошка казалась населению столицы верхом человеческого счастья.

В ночи зимы этого года, в жуткой их темноте колеблящимся светом ночь-напролет маячили грандиозные электрические фонари на Большой Лубянке. Сюда к Дзержинскому в квартал ЧК без устали свозили «врагов» революции. Здесь в мерзлых окровавленных подвалах в эту зиму от количества казней сошел с ума главный палач Чеки, латыш Мага, расстреляв собственноручно больше тысячи человек.

И в эту же зиму из туманов Лондона в Москву приехала скульптор лэди Шеридан. Снобистическая лэди хотела лепить головы вождей октябрьской революции, и среди прочих голов лэди, конечно, интересовала голова «ужаса буржуазии», Феликса Дзержинского.

Вождь террора Дзержинский на Лубянке проводил дни и ночи. Работать спокойно было не в его характере, да и не такова была эта кровавая работа. Дзержинский работал по ночам. Палачи — тоже. Ночью вся Лубянка жйла бурной взволнованной жизнью. «Я себя никогда не щадил и не щажу», говорил о себе сорокалетний Дзержинский.

Collapse )
kluven

«Молодых русских поэтов и прозаиков

тогда в Париже было много. И все они (в противоположность Поплавскому) днем работали, кто окномоем в магазинах, кто телефонистом, кто на фабрике, кто таксистом, кто маляром, кто в автомобильном гараже. Счастливчиками считались те, у кого жены хорошо зарабатывали в «модных домах» (как портнихи или манекенши). О их мужьях по Монпарнасу даже ходило некое двустишие:

Жена работает в «кутюре»,
А он, мятежный, ищет бури!»
kluven

«Монпарнасская группа молодых русских поэтов,

названная тем же Поплавским – «парижская нота» – была разношерстна и по составу и по дарованиям. Кроме вопросов поэзии и литературы, толковалось о «проклятых вопросах», о Боге, о Маркионе, о судьбе человечества, о вечности и гробе и т. п.. Мне все эти РАЗГОВОРЧИКИ были совершенно чужды, я их не только не любил, но находил какой-то безвкусной кощунственной болтовней. Нормально, если человек думает о Боге, нормально, если человек пишет о Боге, нормально, если человек проповедует Бога. Но душевно-противно, когда на каком-то собрании люди РАЗГОВАРИВАЮТ о Боге.

«С кем же вы?! – кричал разнервничавшийся Мережковский на одном из таких собраний с этой монпарнасской молодежью (собрания эти у Мережковских назывались «Зеленая лампа») – с кем? С Христом или с Адамовичем?»