Category: лытдыбр

kluven

(no subject)

«СМОТРЮ ШАРИЯ ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

[...]

Шарий постоянно патетически восклицает: "Нет, я просто хочу чтобы мне кто нибудь объяснил - что такого хорошего дал Майдан? Я просто хочу понять, объясните". Так и хочется заорать: "Что ты дурачком прикидываешься?!? Да разрыв с Россией, с русскими - вот главное, что дал Майдан и это все искупает в глазах очень значительной части населения».

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2493397680937162&id=100008008627472
kluven

Костюченко и Тарасов о майданировании

Elena Kostyuchenko

https://www.facebook.com/elena.kostyuchenko.7/posts/2533571003354915
http://www.besttoday.ru/read/9294.html
https://snob.ru/news/177107
https://ru.wikipedia.org/wiki/Костюченко,_Елена_Геннадьевна

Я была очень сильной, но попала в секту

Мне был 21 год, я была корреспондентом самой любимой газеты, бесстрашной красоточкой, выпускницей (почти) журфака МГУ, влюбленной в самую красивую девушку земли, занозой в жопе, честно верящей, что весь мир для нее. Счастье было моим обычным состоянием, как дышать. Я просыпалась в общаге и первые минуты лежала, улыбаясь. Я обожала жить.

Я была очень сильной.

Collapse )

Меня госпитализировали. Я провела там 1,5 месяца – меня собрали по кусочкам обратно. Мой лечащий врач сейчас у меня в друзьях на фейсбуке – он может придти в комментарии, если захочет. С тех пор у меня еще три раза случались депрессивные эпизоды – депрессия возвращается в 60% случаев, к сожалению. Но я уже знала, что это и как с ней обходиться. Я знала, что я сильная, и что эта мразь меня не убьет. Что я в этой битве не одна.

Собрали ли меня до конца – наверное, нет. Часть меня не вернулась. Я хорошо ощущаю эти провалы внутри. Все, что я любила до этого, немного полустерто, скорее отпечаток, чем настоящее. Но с тех пор у меня было 10 лет жизни, хорошие 10 лет, и много другого любимого и значимого в нее пришло.

Collapse )

Я никогда не написала эту историю. Потому что я боялась. Боялась за свою карьеру, за свою репутацию. Сейчас я повзрослела и понимаю, что карьера и репутация сами по себе ничего не стоят. Если ты не используешь их для того, чтобы делать то, во что веришь. Вчера, когда ко мне в комментарии приходили неуязвимые люди, которые смеялись над Олегом – выжившим парнем из групп смерти, над Мурсалиевой, которая тащит эту ебучую тему под перекрестным огнем, над Соколовым, который продолжает долбить СК, надо мной, которая как дура разбиралась в международной практике и интервьюировала антропологов, вместо того чтобы присоединиться к ржущей тусовочке, над Мартыновым, который решил поговорить о том, где границы свободы и общего блага в этой истории (больше всего жутких комментариев получил он, пиздец, люди, что с вами), я хорошо это поняла. Я хорошо это поняла, потому что сама была такой в 21 год, когда весело шла в секту с камерой между сисек – потому что нет ничего, что может сломать замечательную сильную меня, потому что я неуязвима.

Неуязвимых нет.

Collapse )

Все.




Спустя семь часов фейсбук заблокировал пост Костюченко за нарушение норм соцсети, но сайт Best Today и The Insider поделились историей журналистки со своими читателями. Вместе с историей Костюченко The Insider также опубликовал рассказ участника бизнес-тренинга «Лидерская программа» 2014 года Евгения Тарасова, который тоже попал в секту. «Сноб» публикует полный текст истории Костюченко ниже.

https://snob.ru/news/177107
https://snob.ru/news/177092
http://www.besttoday.ru/read/9294.html
https://theins.ru/confession/124077
kluven

А. Самоваров, "Иван Грозный и Сталин: кульминация жизни", ч. 2

Collapse )

Не действовало. Муж орал, но ничего не менялось. Тогда женщина застрелилась. И это был страшный удар. Сталин все понял, и он не случайно назвал это предательством. Он остался один. Без единой родной души, что было для такого как он, невыносимо. И Надежда Аллилуева это знала.

Кто там прав, а кто виноват, не мне судить, да это и не интересно. Для народа были важны последствия этого выстрела.

Большинство схваток в своей жизни Сталин выиграл, но вот жене своей проиграл.

* * *

Оставшись без любви своих подруг, Грозный и Сталин уже не имели противоядия против чудовищного подсознательного и сознательного страха. Они уничтожали своих соперников, и понимали, что в такой борьбе, соперники имеют право на любой поступок против них.

Грозный и Сталин могли только одним путем гасить этот страх - начать массовый террор. Они его и начали.




Official Nazi photographer Heinrich Hoffmann said of Raubal's death: "That was when the seeds of inhumanity began to grow inside Hitler."
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Ты готов к тому, что тебя предадут? — спрашиваю его.

— Конечно, — отвечает он.

— Те, в ком ты уверен?

— И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы — цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами… Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира — варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрем — не физически, а морально. Моральная смерть — это самое страшное. Умрет наш дух.

— А если Путин предаст?

— Ты задаешь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.

— Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?

— Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я — тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они — доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.

— Зачем ты сейчас рисковал своей жизнью?

— И твоей. Я чувствую себя негодяем. Я просто хотел тебе показать, что с нашим городом сделала война, но я не учел того, что есть корректировщики, которых мы не везде зачистили. Поэтому по нам лупил миномет. Но я должен был это предусмотреть…
kluven

Наталия Касперская:

"Я еще раз подчеркиваю – все патенты Теслы связаны исключительно с дизайном! Все! С дизайном! Вы меня хорошо услышали? Это технологии 70-х, 80-х годов, использовавшиеся еще в советских троллейбусах, но обернутые в красивую обертку из корпуса супперкара. Тесла - это очень характерный пример того, как в современном мире работают американские частные корпорации, и что можно назвать медийным пузырем – или феноменом рекламных проектов.

Я просто хочу, чтобы вы все поняли: то, о чем мы говорим – не имеет вообще никакого отношения к прорыву. Никакого отношения к будущему, к цифровой экономике. И когда господин Чубайс и прочие выходят на сцену и говорят - вот оно будущее, и мы должны это повторить, я слушаю и не понимаю, где они нашли это в проектах Илона Маска? Ну возьмите электрокары, которые ездили в конце прошлого века по цехам советских заводов, нацепите на них корпус от Бэнтли, и что? Это тоже будет прорывом в будущее? Это будем с вами повторять?
Нет, друзья – Телса, как и SpaceX - это на сто процентов медийные феномены. Да, Илон Маск - абсолютно гениальный маркетолог, он умеет превращать в конфетку все за что берется. А если точнее - то оборачивать в прекрасную конфетку технологии из старья.

Ему помогают создать этот образ – для определенных целей это нужно государству США. Ему передаются технологии NASA прошлого века, кое-какие наработки из других сфер, его финансирует правительство, а миру преподносит как «частника», ну и так далее. Плюс ко всему, под этим пузырем пиара, всё буквально поражает своей хрупкостью – на фоне «успеха», сплошные убытки, вместо сборки роботами - Теслу собирают вручную, само производство до сих пор не налажено. А все средства идут не на технологии, а на создание имиджа инновационной разработки. Нет, я согласна - как пиарщик Маск молодец, но вы же здесь нам рассказываете про "технологические прорывы". И да, не надо мне говорить про капитализации его компаний. Мол как же так – если она столько стоит, значит это успех. Капитализация – это фарс, товарищи и вы это знаете. Просто вера спекулянтов в то, что, купив акции они потом получат прибыль. Это пузыри – которые постоянно взрываются. Дженерал Моторс – крупнейшая автомобильная компания в США по капитализации уступает Тесле, которая выпускает минимум автомобилей. Где здесь вообще параллели с реальностью? Их нет."

kluven

(no subject)

Речь не мальчика но мужа в Бундестаге, дважды заблокированная в ФБ


Facebook дважды заблокировал аккаунт журналиста ВГТРК Андрея Медведева за его пост о выступлении в Бундестаге. Текст отличный и по-хорошему очень русский, поэтому заслуживает, чтобы его прочли.

“Если бы мне пришлось выступать в Бундестаге, как мальчику Коле, то я, пожалуй сказал такие слова:

- Уважаемые депутаты. Сегодня я увидел чудо. И это чудо называется Германия. Я шел к вам и смотрел на красивые берлинские улицы, на людей, на замечательные памятники архитектуры, и теперь я стою тут, и смотрю на вас. И я понимаю, что всё это чудо. Что вы все родились на свет и живете в Германии. Почему я так думаю? Потому что учитывая то, что ваши солдаты сделали у нас, на оккупированных территориях, бойцы Красной Армии имели полное моральное право уничтожить весь немецкий народ.

Оставить на месте Германии выжженное поле, руины и только параграфы учебников напоминали бы о том, что была когда-то такая страна. Вы вероятно не помните всех подробностей оккупации, но это и не нужно. Я просто напомню вам о том, что солдаты Вермахта и СС делали с советскими детьми. Их расстреливали. Часто на глазах у родителей. Или наоборот, сначала стреляли в папу с мамой, а потом в детей.

Ваши солдаты насиловали детей. Детей сжигали заживо. Отправляли в концлагеря. Где у них забирали кровь, чтобы делать сыворотку для ваших солдат. Детей морили голодом. Детей жрали насмерть ваши овчарки. Детей использовали в качестве мишеней. Детей зверски пытали просто для развлечения.

Или вот вам два примера. Офицеру вермахта мешал спать младенец, он взял его за ногу и разбил его голову об угол печки. Ваши летчики на станции Лычково разбомбили эшелон, на котором пытались вывезти детей в тыл, и потом ваши асы гонялись за перепуганными малышами, расстреливая их в голом поле. Было убито две тысячи детей.

Только за одно то, что вы делали с детьми, повторюсь, Красная Армия могла уничтожить Германию полностью с ее жителями. Имела полное моральное право. Но не сделала.

Жалею ли я об этом? Конечно нет. Я преклоняюсь перед стальной волей моих предков, которые нашли в себе какие-то невероятные силы, чтобы не стать такими же скотами, какими были солдаты Вермахта.

На пряжках немецких солдат писалось «С нами Бог». Но они были порождением ада и несли ад на нашу землю. Солдаты Красной Армии были комсомольцами и коммунистами, но советские люди оказались куда большими христианами , чем жители просвещенной религиозной Европы. И не стали мстить. Смогли понять, что адом ад не победить.

Вам не стоит просить у нас прощения, ведь лично вы ни в чем не виноваты. Вы не можете отвечать за своих дедов и прадедов. И потом, прощает только Господь. Но я скажу честно – для меня немцы навсегда чужой, чуждый народ. Это не потому что лично вы плохие. Это во мне кричит боль сожженных Вермахтом детей. И вам придется принять, что как минимум еще моё поколение - для которого память о войне это награды деда, его шрамы, его фронтовые друзья - будет воспринимать вас так.

Что будет потом, я не знаю. Возможно, после нас придут манкурты, которые все забудут. И мы многое для этого сделали, мы много что [...] сами, но я надеюсь, что еще не все потеряно для России.

Нам конечно нужно сотрудничать. Русским и немцам. Нужно вместе решать проблемы. Бороться с ИГИЛ и строить газопроводы. Но вам придется принять один факт: мы никогда не будем каяться за нашу Великую эту войну. И тем более за Победу. И тем более перед вами. Во всяком случае, повторюсь, моё поколение. Потому что мы тогда спасли не только себя. Мы спасли вас от вас самих. И я даже не знаю, что важнее”.

* * *

Несчастные русские, у которых всегда всё кончается всемирной отзывчивостью.
kluven

Суверенный авторитаризм и новая холодная война.

Суверенный авторитаризм и новая холодная война.
https://langobard.livejournal.com/7746929.html

Есть, пожалуй, один единственный пункт, в котором я, видимо, пересекаюсь с условными "безумцами-крикунами с первого канала".

Думаю, что если нынешняя холодная война будет проиграна (выиграть ее Россия не может, но может, что называется, "выстоять" или "вытерпеть" (до какой-нибудь ничейки)), то, пожалуй, с тем, что мы понимаем под суверенитетом России можно будет попрощаться. Какой-то режим внешнего управления будет создан. Второй раз на те же грабли обобщенный Запад едва ли наступит. То есть, победив в холодной войне, едва ли пустит ситуацию с побежденными на самотёк, как это по сути случилось в 1990-е.

Говорю об этом без какого-либо идеологического антиамериканизма. Это будет совершенно прагматичное решение Запада - после Путинского реваншизма, в первую очередь внешнеполитического реваншизма (внутриполитический реваншизм колышет все-таки во вторую очередь), более никаких предпосылок для реваншизма не оставлять. А технически это сделать без ограничения российского суверенитета будет просто невозможно. По крайней мере - сделать с гарантией. На месте страшной Госдепы и я бы тоже сделал именно так, думаю, что за Госдепой не заржавеет.

Володин, конечно, чушь ляпнул про "не будет Путина - не будет России". Но если поменять эту чушь на "не будет путинизма - не будет России", то чушью она в общем-то быть перестает. Есть понимать под путинизмом вполне целостную систему политических ценностей, важнейшей из которых является суверенитет (в том числе и в простейшем толковании - на своей территории со своим народом, что хотим, то и мутим), которая была до Путина и будет после Путина. Ну и если под Россией понимать "суверенную России".

Намеренно оставляю в стороне вопрос, хорошо или плохо будет гражданам России без суверенитета (допускаю, что хорошо - да-да, допускаю!). Я просто за первичное безоценочное понимание того обстоятельства, что ставка в нынешней холодной войне это суверенитет (со всеми поправками, которые внесены в это понятие XXI веком, глобализацией и прочим всем тем, что началось где-то в 1950-1960-е, и с приливами и отливами длится и будет длиться). А уж кто какие выводы из этого сделает - так это дело каждого.
kluven

о Д.С. Лихачёве


[...] отвечаю на Ваш вопрос: “что Лихачев сделал с русской культурой”.  Я не буду его рассматривать подробно, а только укажу на некоторые заслуживающие внимания обстоятельства.  При этом их, разумеется, не следует воспринимать в качестве интегральной оценки Лихачева и его деятельности, это только некоторые ее стороны.  Однако стороны достаточно значительные как сами по себе, так и потому, что они пускают дальнейшие, довольно интенсивные побеги не очень живящего рода, так и оттого, что они - с той или иной степенью заостренности - симптоматичны для достаточно широкого слоя интеллигенции.

Вот давайте и проследим, каким образом благородные строки и седины Дмитрия Сергеевича могут обращаться в нечто не столь же, на мой вкус, благородное.  Посмотрим на динамику развертывания этого процесса.

Прослежу ее на примере одной только книги.  Передо мною фолиант: “Великая Русь. История и художественная культура”, М. 1994.  Издание задумано как единое целое, но разные его части написаны четырьмя авторами.  Год издания исключает влияние советской цензуры, так что авторы достаточно свободны высказывать свое истинное мнение и отношение к различным сторонам русской культуры и истории.  Книга, по замыслу, как раз и должна повествовать о культуре, истории и самосознании русского народа в X-XVII вв.

Издание популярное, расчитанное на широкий круг читателей, и в той мере, в которой всякое издание подобного рода имеет воспитательное значение, и это задается целью внушить читателям определенное представление о русской истории и русской национально-культурной традиции.

Автор первого раздела - Дм. Лихачев.

Говоря о русском народе и его древности, разумеется, трудно вовсе обойти стороной тему христианства.  Какие же слова находит для нее Лихачев?  Их немного, и главные из них таковы: “Христианство в своей богословской концепции мира ставило человека в центр природы...” (с. 12)  Нельзя, конечно, сказать, что это неправильно.  Но все-таки в центре мироздания в целом, как его видит христианство, (и точнее даже - вне мироздания) стоит не человек, а Бог; а призвание человека подразумевает его обращенность к Творцу.  Однако об этом ни прямого упоминания, ни косвенной рефлексии в разделе Лихачева мы не найдем.  Таким образом, в книгу попадает “видение” христианства, проошедшее через призму гуманизма.  В сущности, Лихачев приписывает русскому народу не христианское, а гуманистическое мироощущение.  Осуществляя, таким образом, культурную экспансию собственного мировоззрения в прошлое; чтобы из этого прошлого уже перенести ее в настоящее.

Не дозволяет древним русичам Лихачев и “узость национализма”:  “Не всякому народу досталась на долю и такая способность подняться над узостью национализма в своем высоком патриотическом сознании” (с. 26; здесь и далее жирный шрифт наш).  Помилуйте, я сам вовсе не против того, чтобы высоко подниматься в патриотическом и - берите выше - цивилизационном (в смысле Хантингтона) сознании.  Но почему национализм - непременно узость?  Почему непременно нужно, едва упомянув национализм, обозначать его словом с отрицательной нагрузкой (и эмоциональной, и смысловой)?  Почему не признать национализм хотя, разумеется, только одним из уровней самосознания человека и народа, но при этом уровнем существенным, важным (культурно и психологически) и имеющим положительное значение?  Зачем, вслед за Марксом, считавшим узостью семью и за Поппером, считавшим узостью дружбу, и провозглашавшими необходимость уничтожения этих узостей, присоединяться к марксистам и попперистам в априорном осуждении (и, стало быть, стремлении - подспудном или открытом - к отрицанию и уничтожению) национальности?  А ведь если кто напишет (и уже написали) о якобы необходимости “подняться над мерзостью национализма”, то это будет всего лишь шажок вперед от высказывания Дмитрия Сергеевича, а не нечто ему вовсе противоположное.

И это, как хорошо знает всякий читатель книг Лихачева, не оговорка.  Да буквально тут же (с. 29) снова читаем: “патриотическая мысль Иллариона отнюдь не отличается национальной ограниченностью.  Илларион все время подчеркивает, что русский народ только часть человечества.”  Оставляя на минуту в покое митр. Иллариона, заметим, что будучи блестящим стилистом, с тонким чувством русского языка, Лихачев, несомненно, выбирает не случайные слова, а передающие его мысль очень точно - как в смысловом отношении, так и в эмоциональном.  Отчего бы Лихачеву не сказать, что “русский народ - часть человечества”?  Но нет: он - “только часть человечества”.  И, видимо, никакого внутреннего, сущностного содержания и ценности не заключает; оправданию подлежить только “придаточная”, а не имманентная ипостась его бытия.  Всякие помышления о последней клеймятся как ограниченность.

Тут возникает две проблемы.  Во-первых, если Лихачев считает свои воззрения относящимися ко всякому народу, а не только к русскому, то есть каждый народ сам по себе - ноль, то неясно, каким образом при сложении нулей получается нечно непустое.  Что это за оплодотворяющая сущность, нисходящая на нули при их сложении и делающаяя из суммы нулей единицу?  Где она находится?  (Не подразумевается ли, случаем, под ней, неявным образом, что-либо столь прозаическое как романогерманский мир?)  Наконец, производство таких несколько неарифметических операций в стране, которая экспериментально проверила, с известными результатами, гипотезу о том, что “единица - вздор, единица - ноль”, то есть личность - ноль, а всякая значимость порождается только во  всеединстве (всемстве) - выглядит в глазах наблюдателя бесхозяйственной растратой дорого оплаченного опыта.  Который, к слову сказать, свидетельствует о самостоятельной ценности и значимости не только личной индивидуальности, но также - как прямо, так и косвенно - национальной индивидуальность (как самой по себе, так и в виде составляющей личной индивидуальности).

Вторая проблема такова.  Не может ли статься, что волею судеб (или Провидения) данному народу дадено нечто, имеющее вселенское значение, и что этот народ должен по возможности огласить миру, но, по меньшей мере, особенно при неблагоприятных обстоятельствах - сберечь.  Если так, то в неблагоприятных обстоятельствах долг этого народа будет заключаться в ревинивом самозамыкании и ограждении своего сокровища, то есть его вселенскость будет, в такие времена, требовать именно отграниченности.

Тут же (с. 29) Лихачев сообщает: “Истинная цель “Слова” Иллариона вовсе не в догматико-богословском противопоставлении Ветхого и Нового заветов, как думали некоторые его исследователи”.  Только руками всплеснешь: Скажите на милость! а мы то уж было думали! а мы то заблуждались!  Но все же, полагаю, даже Илларион, хоть он и митрополит, был бы несколько ошарашен, если бы узнал в чем, по мнению некоторых потомков, состояла его “истинная цель”: “Илларион излагает учение о равноправности всех народов, свою теорию всемирной истории как постепенного и равного приобщения к культуре христианства”.  Тут есть одна загвоздка: никакой особенной культуры у христианства нет (или почти нет): оно есть затравка, которая может быть вносима в разные народы и порождать при этом очень разные культуры.  Но дело даже не в том, обратите внимание: человечество, по мнению Иллариона-Лихачева, должно приобщиться не Христу, не вере в Него, не спасению, не к Чаше: а к культуре.  Здесь, на протяжении всего нескольких страниц, мы снова лоб в лоб встречаемся с мировоззрением Лихачева, гласящим, что ход истории - суть ход к гуманистическому общечеловечеству.  Мировоззрением, которое он ничтоже сумняшеся, приписывает людям древней Руси.

Каковое (не очень приличествующее исследователю) приписывание он тут же употребляет и для объяснения истории сложения Руси: “Не всякому народу досталась на долю и такая способность подняться над узостью национализма в своем высоком патриотическом мышлении.  Причинами тому были особые формы существования Русского государства.” (с. 26)  Т.е. именно государства, исповедание тут оказывается не при чем.  Если мы учтем, что автор грешит этим утверждением не только против таких тонких материй, как сближающая сила общего исповедания, но и против грубых, можно сказать административных фактов [*], то поймем какой полемический пыл кроется под плавным течением речи маститого автора.

[*] Если князья со своими усобицами представляли уже в тот период хороший гадюшник, то Русская церковь была организационно единой, возглавлялась общим для всея Руси митрополитом, была одним из главных каналов (если не главным) проведения общерусского культурного влияния и ассимиляции восточнославянских племен в русский народ, была ключевым центром общерусской идентификации и агентом распространения и укрепления такой идентификации.  Именно церковь, сравнительно с остальными слоями древнерусского общества,  всегда стояла над удельными распрями и местными патриотизмами и была заинтересована в единстве Руси - как государственном, так и культурном, так и - безусловно - вероисповедном.  Любопытно, что сам Лихачев говорит об этом в других книгах, упоминая например о Несторе и его личных взглядах, но избегает сделать вывод едва речь доходит до значения церкви и христианского исповедания в русской жизни.
Словом, у Лихачева вероисповедание предстает в виде этнографического элемента, причем всячески приглушаемого и сглаживаемого.  (При этом остается непонятным, из чего произошли все показываемые на иллюстрациях памятники письменности и “живописи”.)

По соседству (с. 31) всплывает и другая любимая тема Лихачева: “Нестор связал русскую историю с мировой, придал ей центральное значение в истории европейских стран.”  Мысль о связи России с Европой Лихачев любит и повторяет часто, в том числе и в подобных контекстах, где она выглядит откровенной подменой: ибо никакой “Европой” упоминаемые Нестором ляхи, чехи, балканские славяне и, повидимому, волохи не были.  Обыкновенно эта мысль звучит в примерно такой формулировке: Русь всегда была частью европейского мира, сначала - благодаря глубоким связам с Византией и пересадке византийской традиции на русскую почву, где она была переработана и усвоена, а затем благодаря связям с Западом.  При этом куда-то проваливается тот факт, что византийская цивилизация и романогерманский мир - две резко различные, контрастирующие и противостоящие цивилизации, с фундаментально различными традициями, и объединять их в “Европу” нельзя не только географически, но тем паче культурно или в отношении самосознания и глубинных представлений о человеке и мире.  Попытка записать Россию в “европейские страны” выдает стремление к подавлению самостоятельной цивилизационной идентичности и, по существу, есть требование самоотречения.

Подобные отрывки вполне могли бы составить иллюстративный материал для книги Хантингтона, как к понятию “torn country”, так, в некоторой мере, и к описываемому Хантигтоном явлению, которое он называет “люди давосской культуры”, хотя, несомненно, к самому Лихачеву это понятие приложимо лишь в ограниченной степени, и он, как личность, представляет лишь промежуточную фазу в динамике порождения “давосийцев”.

Но двинемся дальше и перейдем к следующим (после-лихачевским) главам.  Наибольший интерес представляет четвертая, из которой мы сейчас приведем некоторые характерные отрывки.  Но прежде чем это сделать, заметим, что особый интерес рассматриваемой книги состоит в том, что она позволяет воочию наблюдать, каким образом осуществляется плавный, непрерывный и естественный переход от первой (лихачевской) главы к последней, как одна глава вытекает из другой, как плавно развертывается мысль и восприятие русской истории и посеянное в первой главе Лихачевым дает всходы в четвертой.  Эту плавность и логичную внутри себя последовательность читатель может проследить сам, обратившись к книге, или же пока принять на веру наше мнение.  Мы перейдем сразу к четвертой главе.  Автор ее [*] начинает с характеристики того, в чем состояла ценность византийской культуры.  Оказывается, “византийская культура сыграла особую роль в европейском Возрождении, ибо она сохранила античную традицию для Европы” (с. 319).  Т.е. она была проходным двором от античного мира к западноевропейскому.

[*] Заглавия других книг того же автора (“Третий Рим”, “Трагедия Новгорода”, “Царство террора”, “Опричный террор”, “Святители и власти” и т.д.) в некоторой мере очерчивают круг его интересов и восприятие русской истории.
Тут же указывается, что “флорентийская уния... создала возможность приобщения народов греческого вероисповедания к итальянской культуре, переживавшей эпоху Возрождения”, но, увы, автору остается только сокрушаться, что “попытка преодолеть вековой раскол христианской церкви потерпела неудачу”.  Ох уж эти варварские, византийские греки.  Не поняли своего счастья и не пошли в униаты.  То же и русские: “взгляд на Россию, как последний оплот истинной веры в мире, породил губительную тенденцию, которая вела к изоляции русской культуры от мировой.”  Тут не знаешь, следовало ли русским и грекам отречься от себя и, для лучшего усвоения итальянской культуры, перейти в католичество, или же автору следовало бы почитать хотя бы С.Ф. Платонова и Ключевского, чтобы узнать об эмбарго, которое соседствующие с Русью западные страны наложили с XVI ст. на контакты с Московским государством и о том, как тогдашним КОКОМ-ом пресекались попытки импорта на Русь требуемых новшеств; так что изоляция (в той мере, в которой она существовала) была во всяком случае не односторонней, о чем автор почему-то избегает упомянуть.

На той же странице автор, неосторожно вступая в несколько, по-видимому, незнакомую ему область византиноведения и церковной истории, берется утверждать, что “в Византии церковь всецело зависела от императорской власти”, а отсюда - ах - “московские князья... стремились устроить свои взаимоотношения с православной церковью, следуя византийскому образцу”.  “Ни в одной европейской стране вмешательство государства в... сферу духовной культуры не приобрело таких гипертрофированых форм, как в России.” (с. 320, речь идет о XV-XVI ст. [*])  Очень жаль, еще раз, что автор не очень знаком с предметом, о котором берется судить (об отношениях церкви и власти в Византии), но также жаль, что из его взора выпала, скажем, ситуация с возникновением англиканства: как король Англии Генрих VIII скроил совершенно новое вероисповедание, взяв кое-что от католичества, кое-что из протестантизма, да еще несколько раз перекраивал, так что под конец его подданные уже и не знали хорошенько, во что же им надлежит верить (да и поныне толком не разобрались, несмотря на то, что лондонский парламент оффициально является хранителем истин англиканского исповедания); или, скажем, что автор не обратил внимания на реформацию в целом, с ее лозунгом “кого власть - того вера” и классическим цезаропапизмом протестантских государств; или на Варфоломеевскую ночь и приключения гугенотов во Франции вообще; не говоря уже об инквизиции [**].

[*] Автор придает большое значение рассматриваемому обстоятельству.  Он пишет: “Именно в этот период сложился исторический облик России, сформировались устои ее общественного строя, остававшиеся неизменными на протяжении нескольких веков.”   Затем следует цитированная фраза, после чего автор заключает: “именно потому история русской цивилизации XV-XVII веков [и, вероятно, по расширению, позднейшей эпохи] не может быть понята без систематического исследования русской политической культуры того времени”.

[**] Представлявшей, в сущности, явление церковно-государственного характера; и уж во всяком случае в этом отношении не отличавшееся от репрессий секты жидовствующих, каковые автор относит на счет вмешательства русского государства в церковную жизнь.

Четыре страницы спустя автор сетует, что московское богословие не подпало католическим влияниям, и что оно не пропиталось схоластикой, и лишь в Новгороде “обнаружился контраст между новой теологией Запада и традиционным богословием”, в то время как “на Руси богословие сохраняло старые подходы, в основе которых лежало “риторическое” [??] раскрытие “богатства веры”, но не логическое, подлежавшее толкованию”.  (Тут не поймешь, пишет ли филокатолик или просто незнакомый с предметом человек, которому, однако, не по нраву все, на чем стоит Русь и что делает ее именно Русью, а не одной из вожделенных “стран Запада” [*].)
[*] Вероятнее всего последнее.  Так, о более поздней эпохе автор пишет (с. 387): “В период раздробленности... в княжествах появились свои святые и житийная литература, свой круг церковного чтения, возникли черты своеобразия в обрядах.  Московские власти были озабочены тем, чтобы привести страну к единой вере. <...> Макарий взялся со составление полного собрания всех святых книг, которые в земле русской обретаются”.  Вероятно, человек, минимально знакомый с употреблением терминов, относящихся к области религии, не стал бы утверждать, что различия в местно почитаемых святых, житийной и иной церковной литературе и особенности в обрядах означают различие в вере.
Впрочем, дело спасали “чуждые московской традиции новгородцы, восприимчивые к новым идеям”, которые “шли в своих богословских исканиях и толкованиях значительно дальше, чем это могли допустить московские начетники”.  Речь, конкретно, идет о секте жидовствующих [*], которых явно симпатизирующий им автор называет не иначе как “вольнодумцами”.  Когда же при ликвидации ереси Иван III и Софья “подали руку крайним ортодоксам”, то этот “союз дорого обошелся русской культуре” (с. 325; к сожалению, автор не раскрывает эту последнюю мысль.)
[*] Отрицавших фундаментальные для спасения истины, начиная с Богочеловечности Христа.
Твердая православность вообще нелюбезна автору, который не упускает случая подчеркнуть это даже в мелочах, напр. (стр. 390): “Типография в России не могла быть основана без крупных правительственных субсидий.  Алексей Адамишин проводил реформы под флагом ортодоксальной веры”.  Отчего бы автору попросту не сказать: православной веры? но нет - ортодоксальной.  Выбор слов, очевидно, является значимым и должен, по всей видимости, подразумевать, что православные - сиречь ортодоксы - с их мировоззрением есть нечто, должное быть проклятым и искорененным (а для начала разжиженым).

По случаю типографии автор отмечает: “духовенство решительно воспротивилось тому, чтобы принять... изобретение европейской цивилизации”.  Довольно странно, что автор, профессионально специализирующийся именно по этому периоду русской истории, не знает того неоднократно описанного филологами и историками факта, что неоднозначное отношение к типографски изданным книгам было свойственно не одному лишь духовенству,  а московскому читающему обществу вообще, и связано было с тем именно фактом, что книга на Москве воспринималась тогда как нечто учительное, личное, потому возможность ее простого, механического копирования поначалу вызывала смешанные чувства у московских людей.  Так нет же, почти по Ленину, “черносотенное духовенство” являет собой препятствие на пути победного шествия “европейской цивилизации”.

Встретив у Курбского выражение “святорусская империя” (с. 379 сл.), автор не без смака начинает к месту и не к месту называть Московское государство этим наименованием (употребляя его совсем не с той частотой, с которой его можно встретить в источниках), тем, как будто, пригвождая к столбу московских империалистов: “завоевательные войны Грозного заложили основы Московского царства - Российской империи.  Опричинина определила внутренний строй самодержавной монархии.  Россия пережила первую в своей истории эпоху террора, который оказал огромное влияние на ее политическую культуру и традиции.

Про то, что автор пишет про “внутреннюю политику” проклятого царизма - излишне и говорить.  Мы не будем разбирать эту главу дальше, ее общий стиль можно охарактеризовать словами Шафаревича:  “это все  равно что представлять историю Франции,  состоящей лишь из казней Людовика XI, Варфоломеевcкой ночи, гонений на протестантов  при Людовике XIV и революционного террора”.  По поводу непрестанных сетований о “европейской цивилизации” и русском тоталитаризме можем лишь напомнить автору слова Вольтера об Англии: “Ее историю должен бы писать палач” - слова, которые при всем желании все-таки никак нельзя отнести к допетровской России.

Отсюда, от этой четвертой части, уже прямой путь к публицистике и “историческим (a la Пыпеш) трудам” персонажей “Русофобии” Шафаревича.  При этом, повторяю, на всем протяжении книги нельзя указать на какие-либо мысли, явно антитетичные мировоззрению Лихчаева.  Все высказываемое последним (четвертым) автором естественно, органически, непротиворечиво и плавно вытекает из положенного Лихачевым основания.  Книга иллюстрирует нам динамику естественного и непринужденного сдвига от Лихачева по спектру.  В четвертой главе лишь стреляет ружье, повешанное в первой.  И оно же продолжает палить в писаниях деятелей, обессмертившихся благодаря упоминанию их имени в обзоре Шафаревича.  Словом, соотношение Лихачева с последнего рода деятелями примерно такое же, как отношение Степана Трофимовича к Петруше Верховенскому: казуально-отеческое [1].  Переходу к открытой вражде и глумлению над русской жизнью и ее святынями предшествует внутреннее отчуждение от них.  Грубым материям предшествуют тонкие.  Дальше... дальше... дальше... до Н. Эйдельмана и Ю. Афанасьева, и за них.

Где же пересекается граница?
Книга демонстрирует: в Лихачеве она пересекается, внутри него.

* * *

И еще.

Жил-был человек, Павел Егорович из Красногорска, который многие годы ежедневно приезжал в Третьяковскую галерею и читал перед иконою Владимирской Божией Матери акафист, ей посвященный.  В советские времена.

И был культуролог Дмитрий Сергеевич Лихачев, который многими своими книгами твердил, что икона - это картина, хотя при этом и называя ее лестно “шедевром мировой живописи” [2].

Вот культурная оппозиция, достойная пера Б.А. Успенского!  :)

Я не хочу быть неверно понятым: я вовсе не призываю Д.С. Лихачева молиться у иконы Владимирской Богоматери, я просто указываю, что доброкачественное и обширное культурологическое исследование (а объем книг Лихачева более чем достаточен для разностороннего освещения темы) должно заключать, в числе прочего, и рассмотрение того, как сами авторы произведений культуры относились к своим творениям, что эти произведения значили в их жизни и для других носителей изучаемой культурной традиции.  Тем более, что после хотя бы Е.Н. Трубецкого и Л.А. Успенского это совсем нетрудно.  Иначе исследование оказывается неполноценным даже со специально-искусствоведческой точки зрения (если не сводить искусствоведение к технике живописи), уже не говоря о какой-либо его более широкой роли.  И вот, странным образом, именно эта важная тема и обходится (тщательнейшим образом!) стороной в книгах Лихачева, причем не только написанных в советский период (что можно было бы объяснить цензурой), но и позднейшего издания.

В то же время Лихачев (который, безусловно, за нужным для выражения своих мыслей словом в карман не полезет) пишет, и не раз, что принятие христианства - было “прогрессивным” [sic] “для того времени” явлением.  Даже если предположить, что “прогрессивность” - дань советской стилистике, то ведь если не по термину, то именно по существу (что важнее) в глазах Лихачева все значение принятие Русью христианства и видится именно в “прогрессивности” (и это отчетливо заметно как в цитировавшейся книге, так и в других книгах автора).  Было прогрессивно, и приняли.  А что-нибудь еще будет прогрессивным - так и его вместо примем (христианство ведь теперь вроде уже не прогрессивно).  “Уйди, азиат, ты нам мешаешь.”

Я вовсе не считаю, что обозначенные в этом рассуждении особенности книг Лихачева уничтожают их культурологическое значение (и даже, до некоторой степени, национальную ценность).  Просто, если давать их детям, то лучше это делать с пояснением [3].

Но дело-то вот в чем.  Что означает отрицание христианства (помимо собственного значения этого факта) и стремление сделать Россию частью романогерманского мира?

Оно подразумевает искоренение всего, что в романогерманские рамки не лезет, и прежде всего византийского ядра русской традиции, и вообще деакцентирование и подавление всего нероманогерманского, самостоятельно-русского (оно может допускаться, но только в качестве декоративного, фольклорного элемента, в качестве формы, но не существа, не в качестве онтологичного).  Речь, иными словами, идет о приглушении и сглаживании, подавлении самостоятельной цивилизационной идентичности, русского самостояния.  О цивилизационном оскоплении.

Лихачев согласен оставить оболочку, но желает вынуть из нее ядро.

И дело тут даже не в сохранении самостоятельности и духовной независимости (которые, все-таки, тоже являются ценностями).  Дело глубже.  Я изложу его на сей раз образно.

В глубине всякой культуры и народной жизни вложено, как дыхание Творца, слово: “Живи!”.
Вот это слово и стремится выскрести из русских Дмитрий Сергеевич.

В принципе, все это трагично, и на ум опять приходит история рабби Моисея Мендельсона, которую я рассказал в очерке про Сахарова.

... И рабби Зуся ответил: “На том свете меня не спросят: 'Почему ты не был Моисеем?'  Меня спросят: 'Почему ты не был Зусей?'
/ Хасидское сказание; вместо эпиграфа /

P.S.  А вот не напомните ли (я подзабыл): в октябре 93-го года Лихачев подписал Давигадину или нет?

Во всяком случае, по телевидению он высказывался именно в таком духе (тем самым оправдывая расстрелы, избиение либеральной солдатней по половым органам “российского Джеферсона” О. Румянцева и др. подобные интеллигентные деяния).


[1] Иногда это соотношение, выражаясь вовне открыто, принимает комичные формы: вспоминается передача по радио, в которой Лихачев рассказывал как он сидел однажды в театре, а в соседней ложе сидел Чубайс.  Лихачев вспоминал, как он все время спектакля смотрел не на сцену, а не лицо своего соседа, пытаясь прочесть по нему - какие великие мысли там бродят, и сравнивал деятельность Чубайса с деяниями Петра I (хвалительно, разумеется).  Сейчас, говорил Лихачев, все как в петровские времена: народу тяжело (т.е. “щепки летят”), но зато потом... что потом, я уже не припоминаю, но по индукции ничего хорошего ждать не приходится (Лихачев мог бы например знать, он сам о том писал, что уровень грамотности допетровской Руси восстановился после петровских преобразований только к началу XX века; это только одна маленькая деталь).  Можно, конечно, отмахнуться: чудит, де, человек.  Но все же хорошо, что Лихачеву не пришлось в молодости сидеть в соседней ложе с Лениным, особенно когда тому хотелось гладить по головкам, да нужно было идти расстреливать.  (О многократных комментариях Лихачева про А. Собчака могут получше рассказать питерцы.)

[2] На этом основании, кстати, естественным образом покоится отношение к иконам музейщиков, которые, как показывают некоторые конфликты, либо не понимают что владеют украденным у Церкви достоянием, либо сознательно держат в плену православные святыни ради денег и престижа.  Однако, в сущности, музейщики лишь более открытым и резким образом подражают...

[3] Респектабельность автора в этом ничего не меняет.  Так, в межвоенной Польше (Волыни) все перебежчики из православной церкви в католическую (занимавшиеся, кстати, активной деятельностью по окатоличиванию паствы) переходили в католицизм “с обязательной в таких случаях ссылкой на Вл. Соловьева”.  А уж Вл. Соловьев не был ли респектабельным человеком!

kluven

Очерки социалистической экономики, ч. 3

Originally posted by jlm_taurus at Шварц Владимир Давыдович. РТИ: начальник цеха, главный инженер, ГИП, работник министерства. часть 3

Однажды у меня в кабинете раздаётся телефонный звонок, звонит мне Барабаш, председатель совнархоза и говорит: "Владимир Давыдович, вот новый... первый заместитель председателя совнархоза хочет познакомиться с Вашим заводом
буквально только трубку повесил - звонит секретарь обкома партии Карачаево-Черкесского по промышленности. И говорит: "Мы сегодня к Вам приедем. Вы знаете?" Я говорю: "Да, мне Серафим Трофимович звонил, я жду. Всё". Где-то часов в семь-восемь вечера появляются трое, значит: Задов, Барабаш и этот... Ну, познакомили меня с Задовым, с этим-то я знаком был, и я их провёл по заводу. Кстати, Барабашу тоже было интересно пройтись по заводу. Я их провёл по заводу, ну, часа два мы ходили - завод-то небольшой. Часа два мы ходили, я всё объяснял, отвечал на вопросы. Потом мы вернулись ко мне в кабинет, и он некоторые вопросы задавал, в том числе - вот, характеристика того времени.

Значит, Задов задаёт вопрос мне: "Скажите, а у Вас бывают случаи отпуска вашей продукции без фондов?" А было постановление ЦК КПСС и Совмина: за бесфондовый отпуск - под суд, к уголовной ответственности.
Конечно, мы отпускали без фондов, и отпускали по указанию обкома партии, конкретно по указанию вот этого секретаря обкома по промышленности, который тут сидит. Я рта не успел открыть, чтобы сказать: "Нет, что Вы", как он открыл рот и сказал: "Нет, что Вы, что Вы...", - назвал его по имени-отчеству, - "мы это контролируем, нет-нет, таких случаев нету".

А это он мне звонил по телефону и говорил... Я замещал директора, который был в отпуске, он мне звонит и говорит: "Пятьсот вариаторных ремней нужно для сельхозтехники черкесской". Я ему говорю: "Ну ладно, сельхозтехника у нас всё получила досрочно, фонды её исчерпаны" - "Вот надо пятьсот ремней. Ты сейчас за директора, вот думай, как это сделать". Я говорю: "Да никак! Под суд же за это!" - "Ну, это мы ещё посмотрим, под суд или не под суд".

Ну, что? Вызвал я к себе начальника ОТК, вызвал начальника цеха ремней. Вот мы сидим втроём. Я говорю: "Вот то, что я сейчас Вам скажу, у нас на заводе будем знать только вот мы трое. Если от кого-нибудь что-нибудь услышу, значит, мы будем знать, что кто-то из вас разболтал, но учтите, что разбалтывание может привести к тюрьме. А дело в следующем: нужно изготовить пятьсот ремней вариаторных... Вот, Виктор Фёдорович, это тебе задача сверх плана, а Вам...", - , Баглай - забыл, как его звали, начальник ОТК - "...а Вам - перевести эти хорошие ремни в некондицию". Дело в том, что некондицию мы могли без фондов продавать сами потом по цене на 25% ниже прейскурантной. "А зачем? Кому?" Я говорю: "Зачем вам лишнее знать? Вот я знаю - вот мне поручили, и пусть я один это знаю. Зачем вам лишнее знать? Не нужно вам ничего знать. Вы так и сделайте - и тут же забудьте, что вы это сделали. Вот, приготовьте пятьсот ремней сверх плана, забракованные как некондиционные, то есть по внешним видовым дефектам. Поняли?" - "Поняли" - "Всё".

Я к чему всё это рассказал? С одной стороны, ЦК КПСС и Совет министров издают постановление: за бесфондовый отпуск - к уголовной ответственности руководителей предприятий. С другой стороны, секретарь обкома, то бишь ЦК, заставляет своей властью, без всяких бумажек, устно, сделать или отдать без фондов. С третьей стороны,первый заместитель председателя совнархоза, представитель Совмина, зная, что все так делают, спрашивает: "А у вас нет ли, случаем, бесфондовой тэ-тэ-тэ? А то учтите, за это в тюрьму можно!" А этот отвечает: "Нет, что вы, что вы, нет!". Вот это была советская экономическая система планирования всего, вот до гвоздя.

по специальному распоряжению Совмина и ЦК КПСС централизовали и стали у заводов все амортизационные отчисления централизованно забирать в распоряжение министерства. А дальше? А дальше министерство делило, как хотело. Мои амортизационные отчисления могли отдать кому-то другому на какой-то серьёзный капитальный ремонт - или наоборот.

А когда я стал главным инженером, то, естественно, информации я стал значительно больше получать, чем начальник цеха - во-первых, уже по всему заводу, во-вторых, уже был я вхож в министерство, в совнархоз, имел дело с плановыми... плановиками совнархоза или министерства, или там трудовиками - и так далее, и так далее. Я сталкивался с этими вещами уже на том уровне, на более высоком, значительно. До этого, будучи начальником цеха... ну, я вам рассказывал уже, как мы добились в Госплане - в Госплане Союза ССР - добились увеличения численности для завода! Ну, смех же! Без решения Госплана и Совмина нельзя было сортир, извините за выражение, на заводе построить. Всё! Деньги на капитальное строительство выделялись из государственного бюджета. Завод никаких своих средств не имел, а когда отобрали амортизационные отчисления - так вообще ничего не имел. Тогда и текущий ремонт входил в себестоимость. Средний ремонт - это всё входило в себестоимость. Завод не может существовать так - но существовали!

Цены ничего общего с затратами труда не имели, цены устанавливал комитет по ценам - это ничего общего с затратами труда, то есть со стоимостью, не имело! Это с молоком я вам привёл пример - так со всем было! Водка, литр которой стоил три копейки - её же продавали по три рубля поллитра! И вообще таких примеров можно привести до фига... Вот за счёт этого, значит, где-то коврики, себестоимость которых была 20 рублей, продавали по 3 рубля, потому что бытовые... видите ли, забота о человеке была. Вот, вся экономика была искажена и вот нужно было как-то крутиться, работать, но ничего предпринять было нельзя.

Сверху поступали указания: вот новая техника... Заводы одновременно были заинтересованы в новой технике и не заинтересованы. Заинтересованы, потому что новая техника по идее должна была повысить производительность, улучшить качество, облегчить работу, улучшить условия труда - а фактически план был такой, что опробовать что-то новое просто было невозможно: не было ни места, ни времени. К нам приезжали из НИИРПа, например, учёные, для того, чтобы у нас на заводе обкрутить, освоить новую технологию производства каких-то изделий - для этого им нужно было выделить на заводе, на действующем производстве, вот у меня в цехе, время на каландр - а у нас один каландр был всего, который работал двадцать четыре часа в сутки! И где я им время выберу? А надо! Тогда для того, чтобы заставить это делать, включили в строчку плана освоение новой техники. И если в отчёте за год... новая техника, которую забили в министерстве в план, что-то было не выполнено - значит, весь завод лишался премии. То есть насильно. Не экономически, а насильно! Вот, ну, с одной стороны, хотелось осваивать новую технику, с другой - это было практически невозможно.

Или такой парадокс: при проектировании нового завода можно в проект включать только то оборудование, которое выпускается серийно! Спрашивается... ну, тогда же мы не можем двинуться вперёд! Для того, чтобы какое-то новое оборудование пустить в серию, его же нужно обкатать. Обкатать, устранить там всякие дефекты, которые при обкатке обнаружатся, посмотреть, что это оборудование производит - и так далее, и так далее... У нас не было ни одного опытного завода. Только те, что продукцию давали - и всегда этой продукции не хватало, всё было в дефиците.

Автомобилисты великолепно знают, что никакой сальник, никакой вентиляторный ремень, никакую шину... шину если купил, после того, как два или три года в очереди простоял, тебе в паспорте отмечают, что тебе шины продали - значит, ты теперь ещё двадцать лет не можешь их купить. Всё же было в дефиците! Для инвалидов войны - вот для меня, когда я стал... - у меня появился "Запорожец", как у инвалида войны, с ручным управлением, так на местном портовом этом автомобильном заводе был специальный отдел для инвалидов войны. То есть если вот нужно что-то - мы могли там оставить открытку, нас записывали в журналы, специально для нас получали, предположим, дворник, стеклоочиститель или там что-нибудь, какой-нибудь сальник. А "Запорожец" стоял в это время. Вот другое дело, что лично я всё это и вёл, мне достаточно было позвонить на завод, ребята мне привозили любой сальник, потому что мы их производили. Но 99,9%, если не больше, остальных - они с резинотехникой, с производством не имели связи, для них всё это было недоступно. Всё же было в дефиците, вот всё на военку шло.

В цехе на заводе, вот например, на Красноярском заводе РТИ я был главным инженером проекта - мы проектировали спеццех. Цех, предназначенный только для производства изделий для ракетной техники. Огромный цех, огромный! А заказов таких не было. Там половина прессов стояла... я не знаю, как сейчас, сейчас наверняка там что-то делают другое или просто стоит, потому что когда вот это всё рухнуло в конце 80-х - начале 90-х, оказалось, что у нас мощностей-то излишки! А мы строили, и строили, и строили заводы. Посмотрите заводы резинотехнических изделий и шинные, построенные в последние пятнадцать - двадцать лет советской власти - там же почти всё оборудование импортное! Мы всё закупали - продавали нефть, газ и покупали оборудование, потому что наш машинострой ничего не производил. То есть производилось старьё столетней давности, которое и качеством никуда не годилось, и количеством никуда не годилось...

Условия труда создавали дикие совершенно. У нас же огромное количество людей получали за вредность, и на пенсию раньше уходили. Все прессовщики, нормировщицы, вальцовщики и так далее - это же всё было вредное производство... я помню, когда я уже работал в Главрезинпроме, начальником отдела охраны труда и техники безопасности - значит, как-то отделу организации труда было поручение там составить план по улучшению условий труда. Значит, они там составили, то-сё, пятое-десятое, принесли мне на визу. А там, значит, итоги, там была графа, сколько людей высвобождается с вредных условий и переходит в нормальные условия - то есть, значит, им нужно уменьшить тариф, перестать давать спецмолоко или спецпитание - у нас же даже и спецпитание было на некоторых предприятиях. Я, когда всё это увидел - и вот написано там: сократить там по ВТО, по всем заводам там столько-то тысяч, не освободить, а перевести в нормальные условия труда.

Я пошёл к Разгонову, он тогда был замначальника главка по экономике - это его детище было - и ему говорю: "Слушай, Виктор Дмитриевич. Смотри: вот принесли мне на визу... Я могу завизировать, потому что это не я отвечаю, а ты отвечаешь. Вот если бы я отвечал, я бы ни за что не завизировал" - "Почему", - он спрашивает. Я говорю: "Вот посмотри, что здесь написано: вот в таком-то году перевести из вредных условий в нормальные, то есть создать условия вот такому-то количеству людей. Скажи, пожалуйста: сегодня у тебя эти люди, рабочие, получают повышенный тариф, сегодня они уходят на пенсию с пятидесяти пяти, а то и с пятидесяти лет, сегодня они у тебя имеют поллитра молока в день. Вот с этого дня - вот у тебя тут написано - в таком-то году, значит, с 1 января следующего года ты должен перевести их на нормальный тариф, то есть уменьшить зарплату при той же работе, отменить молоко, отменить пенсию там с пятидесяти там и пятидесяти пяти лет. Ты понимаешь это или нет?".

Он: "Ну, мы об этом не подумали". Я говорю: "А как же ты не подумал - а как же ты будешь отчитываться-то? Ты напишешь, что мы освободили - тебе же сразу же урежут план зарплаты! Ты же сегодня, когда в фонд зарплаты получаешь на главк, ты же там аргументированно рассчитываешь: вот у нас столько-то в особо вредных условиях - тарифы такие-то, столько-то там во вредных условиях - тарифы такие-то, столько-то - в нормальных, тарифы такие-то. Итого: в сумме - столько-то. Ну, ты отчитаешься, что ты вот уменьшил количество рабочих, работающих в особо вредных и во вредных условиях, создал им хорошие условия - ты же должен им немедленно уменьшить зарплату, тариф снизить. Но тебе тут же сверху немедленно фонд зарплаты урежут" - "А как же быть?".

Я говорю: "Не знаю, как быть, но я визировать это не буду. Если ты настаиваешь - я могу завизировать, потому что я, как человек, ведающий охраной труда, а не организацией, не производительностью, а условиями труда - я двумя руками за, я готов это подписать. Вот скажи мне "подписывать" - я сейчас же подпишу, но я за это не отвечаю, вот за то, что тебе снизят фонд зарплаты, и как ты будешь выкручиваться, я не несу ответственность. Я сейчас только визирую план, а вот его выполнение или невыполнение - это уже не я буду отвечать, а ты. Это не план службы техники безопасности, это - план твоей службы" - "Да-а-а..." - "Ну, ладно, ты пока не визируй, я посоветуюсь, я подумаю...". Ну, не знаю, просто я не знаю, чем это кончилось, потому что ко мне больше не приходили.

Вот, я вам коротенько рассказал, в какой обстановке мы работали. Причём я это вот это начал понимать только тогда, когда начал работать в основном цехе и особенно после того, как прочитал вот этот отчёт где группа инженеров английских, вернувшись в Англию, написала отчёт о своей поездке. Этот отчёт перевели на русский язык. Я уж не знаю, как он попал в Советский Союз, не знаю... Его перевели на русский язык и под грифом ДСП (для служебного пользования) разослали всем руководителям всех предприятий, дабы те учились. А чему учиться-то? Надо тогда менять всё на свете: надо резко повышать зарплату, резко сокращать расходы... Господи, у нас же всё помалу было! Господи, опять я хочу рассказать - ну, ладно - это когда буду ГИПом, рассказывать о работе своей в проектной организации, тогда расскажу. Это же вообще идиотизм - когда планировали в расходах, в миллионах... Но в двух словах скажу.

Запланировали, скажем, построить какое-то сооружение. Ассигновали на него миллион рублей. Строитель построил это сооружение, но сумел как-то там сэкономить - но не в ущерб качеству - и сделал за 900 тысяч, а не за миллион. Так его премии лишают - за неосвоение средств! Ну, вот можете себе такое сегодня представить? Я думаю, что нет. А тогда это было нормально. Поэтому у меня не было никакой заинтересованности экономить, а планировалось к тому же всё ещё от достигнутого. Вот такая история.

Так вот, всё, что я рассказывал о социалистической экономике, в конечном итоге привело вот к чему: главной задачей руководства предприятия стало при утверждении техпромфинплана на следующий год - а это утверждение, как правило, проходил директор с начальником планового отдела или главный инженер, чаще директор... ну, всё зависело от характера этих людей - выезжали в Москву, в министерство, или когда были совнархозы, в совнархозы - утверждать техпромфинплан на следующий год. И главная их задача была - доказать любыми способами, вплоть до взяток, что мы можем выполнить только вот такой, то есть заниженный план, то есть утвердить заниженный план - для того, чтобы потом было перевыполнение, для того, чтобы потом могло быть снижение себестоимости, за что платили премии. И вот главной задачей директора первостепенно стало утвердить как можно более низкий план. Тем более, что планирование-то шло от достингутого, но вот никто не считал ничего, а вот от достигнутого плюс одного процента.

Понимаете? И к чему же это приводило? Ну, липа, сплошная липа и враньё было во всём. Главный инженер, когда он ехал защищать... а уже директор тут не вмешивался, ехал главный инженер, или, в крайнем случае, если он по каким-то причинам никак не мог, то начальник технического утверждения - ехали утверждать нормы расходов сырья и материалов. У них была задача прямо противоположная - утвердить как можно более завышенные расходы, чтобы потом можно было легко укладываться в норму, экономить, за счёт экономии вот перевыполнять план и опять же получать премии и быть там, значит, на доске почёта, туда-сюда. Вот к чему... то есть всё это было антипрогрессивное. Всё это ведь было не прогрессом, а регрессом, всё это тянуло назад.

...мы уже жили в Москве, мы каждое лето ездили в Ярославль на несколько дней, - так мы весь "Запорожец" забивали продуктами, ... Вплоть до того, что Люся звонит и говорит: "Привезите картошечки". В Ярославль из Москвы картошку везли! Ну, по дороге заехали в магазин, купили несколько пакетов картошки и привезли туда. Ничего там не было! И так - во всей стране. И не хрена говорить, что вот там, Горбачёв с Ельциным довели страну! Это было задолго до Горбачёва. Андропов, когда стал генеральным секретарём, начал наводить порядок. Что он делал-то? Ловили эти КГБшники по магазинам женщин, проверяя документы, и если оказывалось, что они там в рабочее время - значит, писали туда рапорт начальнику, что в рабочее время... А что было делать женщинам? Им нужно было жратву покупать, детей кормить. Когда? После работы в магазинах пусто. Это - в Москве! Всё это было!

У нас вон рядом с метро "Маяковская" был колбасный магазин - так там с трёх часов ночи у нас уже слышны были голоса - очередь выстраивалась тысячная. Я не преувеличиваю - тысячные очереди выстраивались за куском колбасы!
Я, как ишак, часто был в командировках в Москве - так отсюда ехал как ишак нагруженный - заказывал такси, чтобы доехать до Волжского от Волгограда. Чего я только не вёз! Сотню яиц, мясо, колбасу, сосиски... Господи! Сыр, масло сливочное! В общем, чего там говорить... Рыбу в Волгоград вёз! Там в магазинах даже рыбы не было! Браконьерскую можно было покупать, конечно, вплоть до осетрины и икры.

Значит, устраивали себе командировки, ехали в Москву, чтобы привезти к Новому году хорошую закуску там и прочее-прочее, потому что в Волгограде, как и Волжском, естественно, к тому времени, к семьдесят четвёртому... в семидесятые годы, в конце 60-х - начале 70-х в магазинах уже жрать было нечего, магазины были пустые. То есть приходишь в магазин - пустые абсолютно полки. Вот эти прилавки-холодильники пустые, разве что мышь бегает. Да, совершенно, абсолютно пустые. Если ты видишь, что стоит огромная очередь, значит, в магазине что-то появилось, "что-то дают", тогда говорили. Поэтому приходилось вот на такие праздники всё везти из Москвы. Ну, например, вот я... ну, и Веня - то же самое. И Вася.

Значит, я из Москвы закупал индейку - целую индейку замороженную - я из Москвы вёз сотню яиц, но это не на Новый год, а вообще дома кушать. Да, покупал сотню яиц вот в этих упаковках, в этих решётках, вёз с собой яйца, мясо, масло, сыр - что ещё? Сигареты, туалетную бумагу, зубную пасту... Ну, в Волжском и Волгограде - всё. Мыло, правда, было, мыло не надо было везти. А вот это - всё... Я уж не говорю об одежде. Одежду мы с бабулей, когда оказывались в Москве, одежду покупали в Москве, а там не было. То есть там было, но совершенно неудобоваримое... Вот... Были введены там уже талоны на всё в Волгограде - а в Волжском талонов не было, но и жрать было нечего. На рынке, на базаре было всё, но никакой зарплаты не хватило бы, скажем. Если мясо государственное стоило два рубля килограмм, то коммерческое мясо, в коммерческом магазине - открыли тогда коммерческие магазины - это мясо стало стоить семь рублей, то, что было два, а на рынке - двадцать рублей. Ну, а вырезка скажем - двадцать рублей.

Единственное, что там было дешёвое во время сезона - это овощи, помидоры, огурцы, ягоды, вишня там, абрикосы, яблоки - там всё это росло великолепно, это всё было дешёвое, мы там закупали вёдрами и делали компоты на всю зиму, абрикосовые компоты. Ну, изумительные совершенно абрикосовые компоты и вишнёвые компоты в трёхлитровых банках. У нас было заставлено всё в квартире этими банками... Лук там закупали на всю зиму - у нас висели связки лука в старых бабулиных капроновых чулках, то есть в капроновые чулки - лук, там почему-то очень хорошо хранился лук, он висел в комнате, за дверью где-то висели эти чулки с луком. Вот... Ну, помидоры великолепные эти волгоградские - вот это вот было дёшево. Но это всё на базаре, в магазинах ничего этого не было. Всё это в основном на базаре, и только летом вот - июль, август, сентябрь - арбузы появлялись. Вот когда мы в Волжский приехали - а, я это рассказывал - тот там даже раков живых можно было купить. Я как сейчас помню - рубль восемьдесят килограмм раков.

Так что приходилось ездить в Москву, чтобы привезти апельсины, везли из Москвы лимоны - ну, короче говоря, всё, даже чёрный хлеб. Потому что в Волгограде и Волжском только белый хлеб был. Ну, с хлебом не было, вот заминок с хлебом, с водкой не было. Дело ведь доходило и до того, что зарплату нечем было платить - торговли-то нету никакой! Вот в городе Волжском задерживают зарплату, потому что в банке нет денег. А денег нет потому, что торговли нет - откуда могут быть деньги-то? Только из торговли. Из бюджета города. А бюджет - что там? Он на другие нужды запланирован.

Тогда наше, значит, партийное начальство давало команду выбросить водку. Ну, сразу же выстраивались очереди, водку эту расхватывали - появлялись деньги, ну, глядишь, через неделю тебе зарплату выдадут. Да, доходило даже до этого. Никто этого не помнит, один я почему-то помню. Не помнят, начинают спорить со мной - да нет, не было этого... Было! Было! А мы, когда приехали в Волгоград, в Волжский в семьдесятчетвёртом году, так мы оттуда в Москву везли стерлядь, икру - в магазинах всё это было и было дёшево. Стерлядь - два с полтиной килограмм. А потом-то - только из Москвы, там уже ничего. Да, действительно, просто пустые полки, приходишь в магазин, а прилавки, полки - всё пустое. Там есть то, что никто не покупает. Вот, то есть это можно было сравнить с началом пятидесятых годов, с первой половиной пятидесятых годов в Оренбурге. Вот такая же история была в Оренбурге - полки пустые в магазинах. Когда вдруг появлялся сахар, предположим, в магазине, выстраивались - я не преувеличиваю - тысячные очереди за сахаром. Ну, это уже к Харитонову так косвенно имеется в виду, начал я с того, как мы готовились к встрече Нового Года - видишь - а кончил вот этим. Так что деградация советского планового хозяйства давно-давно началась, лишний раз это подтверждается...

Ели мы хорошо. Во всей стране, кроме Москвы, жрать было нечего. Завод, предприятие, где мы ели хорошо, каждое воскресенье приезжало в Москву, чтобы купить, всем, кто в Москве, на недельку. Я, когда ехал, может быть, к Василию Евгеньевичу в Куйбышев, каждый месяц или там раз в два месяца посылали посылки - с мясом, с колбасой, и так далее - с проводником в поезде...Сигареты, мыло... Когда ко мне в министерство приезжали в командировку с завода ребята, всегда старался, чтобы один день перед отъездом у них был свободным, чтобы они побегали по магазинам и купили масло сливочное своим детишкам, там колбаску, то-сё... Когда я ехал в командировку - я очень часто ездил в командировку - я звонил на завод и говорил: "Ребята, я еду в командировку - что привезти? Что привезти?" "Ну-у, Владимир Давыдович, ну что ты, что ты повезёшь - ну привези килограмм масла сливочного... Мыло, мыло, пожалуйста, привези мыло туалетное... Слушай, если попадётся - пожалуйста, хоть пару тюбиков зубной пасты... Это правда, это не ложь! А мы здесь в Москве этого ни хера не знали, москвичам вообще рот открывать нельзя! Они должны заткнуться и молчать, потому что мы здесь в Москве жили в другой совершенно стране!

рассказываю: то ли в конце тридцать девятого, то ли в начале сорокового ввели плату за обучение - триста рублей в год, восьмой-девятый-десятый класс. И отменили это только в пятьдесят четвёртом году. А мне говорят - не было этого!
И когда мои сверстники мне говорят, что этого не было - что ты с ними будешь делать? Это ещё у меня такая память - я-то все мелочи помню, а другие ни хрена не помнят, спорят... А кто помнит? Кто помнит, что в пятьдесят первом году, во-первых, снизили верхнюю границу оплаты больничных со ста до восьмидесяти процентов? Снизили до восьмидесяти - первое. Второе - ввели плату за нахождение в больнице за первую неделю. Если заболел - первую неделю ты оплачиваешь. Пятьдесят первый год. Ну, может, пятьдесят второй - но при жизни Сталина ещё. Ты это всё оплачиваешь, содержание в больнице, за неделю, потом - бесплатно. пришёл Хрущёв - сразу это отменил. Никто этого не помнит!

так же, как и забыли, что по их просьбе, по их ходатайству отменили плату и льготы за ордена. В пятьдесят первом году отменили плату и льготы за ордена и медали! По желанию орденоносцев, по их просьбе! А льготы были неплохие, льготы давали бесплатный проезд в жёстком вагоне - по всей стране, один раз в год. По-моему, двадцатипятипроцентная скидка налога, ещё какие-то там... Бесплатный проезд на городском транспорте, включая метро... ну, исключая такси. Всё это отменили в пятьдесят первом году. Шесть лет, как война кончилась, орденоносцев - до фига.

Вот понимаете, до какой глупости доходило вот это вот централизованное планирование? Вот на том же Черкесском заводе нужно было проводить хронометраж на ряде там операций, пускали новый цех - нужен был хронометраж. А в отделе труда нет хронометра, секундомера. Нету! Вон в магазине - пожалуйста, иди покупай - 15 рублей. Но - нельзя! Наличными деньгами тогда по правилам можно было только на пять рублей истратить или меньше, и на пять рублей принести квитанцию - тогда её оприходовали, бухгалтерия оформляла эти пять рублей. Тебе выдавали аванс там, пять рублей - ты должен был отчитаться. И мы каждый год заказывали в отдел снабжения хронометр - ну, отдел труда заказывал. Это не моя работа была, мне это нужно было только технологически, а вообще-то это связано было с зарплатой, это была директорская работа, и я просто на диспетчерских совещаниях вслух высказывался по этому поводу, что надо купить за 15 рублей - да и всё. Нет, первая же ревизия обнаружит, директор против, и главный бухгалтер его поддерживает.

Ушёл директор в отпуск, и я остался директором. Приходит ко мне начальник отдела труда и зарплаты и говорит: "Ну чего - до сих пор нет у нас секундомера, ну мы не можем ни одного хронометража провести! Я, значит, пришёл и говорю: "Пиши заявление мне: "Прошу выдать 15 рублей наличными для покупки секундомера для отдела организации труда и заработной платы для проведения хронометража различных технологических рабочих процессов". Написал?" - "Написал" - "Подписал?" - "Подписал" - "Дату поставил?" - "Поставил".

Пишу резолюцию: "Главному бухгалтеру товарищу Кучерявому: выдайте наличными 15 рублей для покупки хронометра. В. Шварц, исполняющий обязанности директора" - даже написал: "В. Шварц". И сразу же под этим - вторую подпись, потому что по закону, если руководитель предприятия нарушает что-то вот подобное, то главный бухгалтер должен по закону отказать в этом деле: прийти к директору, тому, кто это подписал, сказать, что это нарушение закона, и, если директор настаивает на этом, он должен дать вторую подпись - этой второй подписью он освобождает от отвественности бухгалтера главного, и тогда бухгалтер обязан выполнить это распоряжение директора, но тут же в докладной записке сообщить в вышестоящую организацию о нарушении финансовой дисциплины, выразившейся в том-то и том-то.

Полянский... он подписал постановление о вводе мощностей на ряде заводов и, в частности, это было постановление, связанное с производством резинотехнических изделий, подготовленное Госпланом и министерством. Там фигурировал не только наш завод, но в том числе там был пункт- а это в январе, по-моему, вышло это постановление - с 1 июля ввести мощности на Черкесском заводе РТИ по производству рукавов. Когда мы это прочитали, то упали: ещё цех не был построен! Не только оборудование не смонтировано - коробка ещё не была построена, и всё это планировалось на следующий год! И вдруг - приказ, подписанный премьер-министром РСФСР, написано: "С 1 июля этого года..." больше того - с 1 июля выдан план по производству рукавов!

Что делать? Выход только один: надо добиваться снятия плана по производству рукавов. Почему? Да потому что как только придёт июль и мы не выполним план, поскольку цеха ещё нет и не будет - так накроются все премии. То есть весь коллектив будет без премий! Кроме того, нас будут долбать все, кому не лень, за невыполнение плана. Больше того - мы же подведём тех заказчиков, которым выданы фонды Госпланом, Главхимснабом - это подразделение Госплана - Главхимснабом на * нашего завода, которого ещё нет. Они же будут свои там изделия считать под те рукава, которые будут поступать от нас. Ну, вот такое планирование великолепное, социалистическое - одна из причин, почему и развалилась экономика Советского Союза. Вот...
Значит, построить завод - ну, это невозможно совершенно.

Хоть туда бросить дивизию строителей - всё равно не построить: просто технология строительства не позволяла - там бетонные работы, там такие ремонтные работы, которые требуют времени. Не просто на само производство работы, скажем, фундаменты: фундамент залил - он должен там две недели стоять, его водичкой только поливать нужно. А лучше, чтобы он месяц простоял - тогда только бетон схватится по-настоящему, и на нём можно монтировать оборудование, особенно если тяжёлое оборудование. А там были и тяжёлые вальцы, было и лёгкое. Уж не говоря о том, что материалы даже строителями на эти сроки, материалы для строительства там - стекло, панели и так далее, и так далее, всё, что требуется для строительства - не были заказаны, потому что не планировалось это! И какой идиот это воткнул в план? Ну, какой идиот подписал - понятно, ему, что подсунули, этому Полянскому, со всеми визами - то он и подписал. Конечно, он не вникал ни в какой Черкесский завод. Вот... Но директор должен ехать в Москву добиваться снятия плана и переноса сроков ввода мощностей.

совещание только главных инженеров. речь шла только о качестве. И вот, значит, что нужно сделать, чтобы поднять качество? Самое плохое качество оказалось на Ленинградском тогда заводе "Красный треугольник", который делал довольно много транспортёрной ленты. И вот выступает главные инженер, который там работает сравнительно недавно, ну, два-три года, и говорит: "Вы знаете, мы ничего не можем сделать, мы лучшего качества не дадим". - "Почему???". Там начальство высокое - как это так?

И он рассказал такую историю. Лет двадцать тому назад появилось первое - а он, видно, подготовился к этому - поступило рацпредложение: уменьшить на один процент количество каучука в рецептуре транспортёрных лент, заменив это количество техническим углеродом, сажей. Сделали опытные образцы, провели физико-механические испытания - и то же качество абсолютно: прочность та же самая, всё - абсолютно никаких изменений нет. Приняли это рацпредложение. Получили хорошие деньги на экономии каучука... Они делали огромное количество транспортёрной ленты, поэтому один процент оказался в пересчёте на год огромным количеством... Получили большие деньги, поработали какое-то время, забыли про то, что там три года, скажем, тому назад было такое предложение... И кто-то снова подал предложение уменьшить количество каучука на один процент, заменить техническим углеродом. Потом - ещё, и ещё... И в конце концов, количество перешло в качество - в какой-то момент лента стала никуда не годной. Но по существующим тогда плановым законам себестоимость могла из года в год только уменьшаться. Даже подумать нельзя было о том, чтобы тебе запланировали на следующий год при утверждении техпромфинплана более высокую себестоимость.

И он говорит: "Для того, чтобы нам перестать делать вот это вот, извините за выражение, барахло, необходимо увеличить нам себестоимость, чтобы мы вернули содержание каучука к тому, которое было двадцать лет назад". За это время там несколько директоров сменилось, уже не было тех рационализаторов, то есть предъявить претензии, в общем-то, некому. "Так вот", - говорю, - "у нас получается такая вещь, что мы делаем брак ради штук, ради того, чтобы зарплату свою чуть-чуть поднять. Ведь почему воруют режимы? Почему некоторые пропускают операции, вот как мы установили с техноруком цеха, на вулканизации вентиляторных ремней? Почему? В погоне за штуками! И только! Или в ночные смены не только в погоне за штуками, а чтобы заранее выполнить свою норму сменную и уйти домой спокойненько. Ведь то же самое происходит в подготовительном цехе". Я уже рассказывал про это по Оренбургу, то же самое везде было - нарушались режимы, потому что сдельщина была, и ничего с этим поделать было нельзя.

В общем, короче говоря, вот очень такой был разговор... А за это время... вот месяцы шли, через несколько месяцев был уже готов к сдаче цех формовой и неформовой техники, огромный цех с огромным количеством новейшего венгерского оборудования, прессов - уже наши отечественные пресса никто не выпускал, наше станкостроение уже было в таком состоянии, что оно для резиновой промышленности ни фига уже не могло выпускать качественного оборудования. Поэтому начались закупки. Вот тогда уже начались закупки, в шестидесятые годы, закупки по импорту за счёт того, что нефть давала доллары. Вот тогда уже рушилась экономика страны, и главное - в экономике любой страны это станкостроение, то есть производство аппаратов, оборудования, станков, которые потом производят нужные людям вещи, и не только людям, но и, скажем, войне, вещи. Вот, скажем, в резиновой промышленности, особенно в шинной - я это знаю - там уже к тому времени проектировали заводы и цехи, опираясь на закупки импортного оборудования. Всякого оборудования, начиная от резиносмесителей и всяких линий, и кончая вулканизаторами.

Источник : samlib.ru/n/nikolaj_b_d/nnikolaj_b_dschwarz.shtml
kluven

Очерки социалистической экономики, ч. 2

Originally posted by jlm_taurus at Шварц Владимир Давыдович. РТИ: начальник цеха, главный инженер, ГИП, работник министерства. часть 2


"...Я захожу к директору, а он мне даёт книгу. Эта книга - вот как амбарные записные книги такого большого формата. Говорит: "Посмотри". Я, значит, сажусь, смотрю - это отчёт группы английских инженеров о своей поездке в Америку - в Соединённые Штаты Америки - по изучению организации труда в Штатах. Я начал листать - и мне так интересно стало... Я говорю: "Иван Михайлович, дайте, я почитаю!" Он говорит: "Не могу" - "Почему?" - "А она - ДСП". То есть - для служебного пользования. Смотрю - действительно, сверху там написано: "Для служебного пользования". Я говорю: "Иван Михайлович! Мы с вами живём в одном доме, в соседних квартирах. Я вам клянусь, что сейчас её спрячу за пазуху, чтобы никто не увидел - и в восемь утра она будет на столе здесь". Он говорит: "Ну, смотри, бери".

В общем, взял я эту книгу, пришёл домой и начал её читать. Я её полночи читал - настолько это было интересно, настолько для меня оказались многие вещи совершенно неожиданными. То есть настолько неожиданными, что я первое время даже сомневался в чём-то... Потом я понял, что всё, что я знаю - это бред сивой кобылы, что всё это - враньё и чистая пропаганда. Вот я повторяю: вот тогда у меня в голове начался какой-то поворот от этого развитого социализма, от "долой частную собственность" и так далее.

Что же я вычитал в этой книге? Во-первых, я увидел, зная производительность труда нашу - а наша ЦСУ, отчётность центрального статистического управления - что мы в промышленности отстаём от Соединённых Штатов в три раза, а по сельскому хозяйству - в семь раз, по производительности труда, по энергоёмкости, по энергозатратам, и так далее, и так далее... Но что меня больше всего потрясло: там был целый раздел, посвящённый охране труда и технике безопасности. Меня потрясло отношение этих "проклятых капиталистов" к человеку, к рабочему; какие деньги они тратят, если произошёл несчастный случай, чтобы докопаться до истинной причины и её устранить, какие штрафы накладывает независимая инспекция труда - американская - на собственников предприятий, у которых произошли несчастные случаи, а, не дай Бог, смертельные. Начинается эта глава со следующего: они пишут, что они приехали на какое-то предприятие - я уже не помню, на какое, это неважно - и перед проходной стоит обелиск, на котором написано: "На нашем предприятии 25 лет не было ни одного несчастного случая".

Дальше: когда я дошёл до раздела об оплате труда, мне вообще стало плохо: я выяснил, что у них в себестоимости продукции в среднем по стране зарплата занимает где-то 70% в среднем. А у нас, в моём цехе - 17! Я сразу понял: Господи, да где же эксплуатация-то выше? У них или у нас? Почему мне всё время долбили в институте, и сейчас все газеты, радио - телевизоров ещё не было - как что у нас нет эксплуатации, а вот там проклятые эти самые буржуины эксплуатируют? Да ничего подобного! Я увидел, что у нас самая высокая эксплуатация, то есть неоплаченный труд!Collapse )