Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

kluven

(no subject)

Сергей Сергеев написал:

«Выложил на РЕ свои полемические заметки ... о самом важном, на мой взгляд, русском вопросе... У нас получилась плохая «демократия», у нас получился плохой «патриотизм». А ещё ранее у нас был кошмарный Советский Союз, очень противоречивая Российская империя и пугающее Московское государство. Может дело не только в государственных проектах, но и в самом материале, из которого они создавались? То есть… Да, страшно вымолвить, может, дело в русском народе?... Давайте, наконец, поговорим предметно. Если мы хотим построить в России не военно-авторитарную империю, а национально-демократическое правовое государство, то да, народ не тот! По крайней мере, в его прошлом и нынешнем состоянии"».

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=3006838246027510&id=100001040921427

Только у Сергеева получается, что в свинцовых мерзостях русской жизни виновата молочница с токарем, а он, Сергеев, рафик неувиновный, т.к. его (интеллигента) удельный общественный вес в свинцовых мерзостях существенно ниже веса токаря с молочницей, куда ему супротив них.

Н.М. Соколов примерно 116 лет назад писал про подобную позу:

Специальность нашего времени - обличение. Вот уже скоро полвека, как мы только обличаем и обличаем. Кого? Друг друга? Самих себя?

    Самобичующий протест -
Российских граждан достоянье.

Хорошо еще, если только “самобичующий”. А то бичует себе человек всю жизнь направо и налево и в ус себе не дует, будто бы дело делает.

«Если очень кратко сформулировать основную проблему русского народа, то она в том, что это народ без правил. Его правовая и моральная культура настолько неустойчива, что он не способен к внутренней самоорганизации... Необходима коренная культурная реформация, которая создаст народ с правилами», заключает Сергеев.

Вот, да. Мой дядя самых лучших правил, он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог. Це содержательная программа, европейская. Недаром опубликована на сайте так и назыающемся: "русский цээеропээц".




«... если говорить не только о Сергееве. Многажды убеждалась, что мне очень повезло, что я пришла в русский национализм не через Достоевского, не через православие и не через славянофильство. Никогда не была очарована русским народом. Никогда не считала его "богоносцем", не думала, что у него какая бы то ни было "планетарная миссия". Да и к Достоевскому у меня всегда было сложное отношение: признавая большой талант, никогда не считала его Мудрецом и Учителем; никогда не считала, как СС, что настолько талантливый человек не может быть в чём-то неправ. Конечно, может.

Не очаровывайтесь -- и не будете разочарованы. Немало я видела людей, таких, как СС, которые в конце концов переросли свою очарованность -- или вышли из-под влияния, под которое в юности попали (у СС это и то, и другое) -- и они ВЫМЕЩАЮТ на русском народе своё разочарование, свои потерянные годы служения, свои ошибки.

"Ах, я ж думал, что ты такой, а ты не такой!"

Да кто ж виноват, что думал ты неправильно? Уж точно не русский народ.

"Ах, я поменялся, я узрел Европу, я понял: мы живём неправильно!"

Ну, опять же: кто виноват, что ты поменялся? И зачем мучить себя, кому это нужно?

Этим людям просто _необходимо_ всегда во что-то верить, иметь идеал перед глазами. И если они больше не могут верить в русский народ и богоносца -- то теперь с той же горячностью уверовали в Европу и демократию. "И я сжёг то, чему поклонялся" -- ЭТО ВСЁ УЖЕ БЫЛО.

Возможно, кстати, (возможно, не знаю, допускаю), что эта страстность -- действительно черта, которая проявляется во многих образованных русских. Я просто не наблюдала её в иностранцах, но иногда наблюдала в соотечественниках. Но если вдруг так -- очень сомнительно, что русские могут изменить свою суть. Сергеев, как бы ни метался, как бы ни каялся, не может изменить хотя бы СВОЮ СОБСТВЕННУЮ суть.

Но тем не менее эти люди, не умея поменять себя, считают и пишут, что нужно каким-то коренным образом менять русских! Большевики, как есть большевики».

https://www.facebook.com/tatiana.shabaeva/posts/2826542890774842
kluven

(no subject)

«СМОТРЮ ШАРИЯ ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

[...]

Шарий постоянно патетически восклицает: "Нет, я просто хочу чтобы мне кто нибудь объяснил - что такого хорошего дал Майдан? Я просто хочу понять, объясните". Так и хочется заорать: "Что ты дурачком прикидываешься?!? Да разрыв с Россией, с русскими - вот главное, что дал Майдан и это все искупает в глазах очень значительной части населения».

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2493397680937162&id=100008008627472
kluven

Костюченко и Тарасов о майданировании

Elena Kostyuchenko

https://www.facebook.com/elena.kostyuchenko.7/posts/2533571003354915
http://www.besttoday.ru/read/9294.html
https://snob.ru/news/177107
https://ru.wikipedia.org/wiki/Костюченко,_Елена_Геннадьевна

Я была очень сильной, но попала в секту

Мне был 21 год, я была корреспондентом самой любимой газеты, бесстрашной красоточкой, выпускницей (почти) журфака МГУ, влюбленной в самую красивую девушку земли, занозой в жопе, честно верящей, что весь мир для нее. Счастье было моим обычным состоянием, как дышать. Я просыпалась в общаге и первые минуты лежала, улыбаясь. Я обожала жить.

Я была очень сильной.

Collapse )

Меня госпитализировали. Я провела там 1,5 месяца – меня собрали по кусочкам обратно. Мой лечащий врач сейчас у меня в друзьях на фейсбуке – он может придти в комментарии, если захочет. С тех пор у меня еще три раза случались депрессивные эпизоды – депрессия возвращается в 60% случаев, к сожалению. Но я уже знала, что это и как с ней обходиться. Я знала, что я сильная, и что эта мразь меня не убьет. Что я в этой битве не одна.

Собрали ли меня до конца – наверное, нет. Часть меня не вернулась. Я хорошо ощущаю эти провалы внутри. Все, что я любила до этого, немного полустерто, скорее отпечаток, чем настоящее. Но с тех пор у меня было 10 лет жизни, хорошие 10 лет, и много другого любимого и значимого в нее пришло.

Collapse )

Я никогда не написала эту историю. Потому что я боялась. Боялась за свою карьеру, за свою репутацию. Сейчас я повзрослела и понимаю, что карьера и репутация сами по себе ничего не стоят. Если ты не используешь их для того, чтобы делать то, во что веришь. Вчера, когда ко мне в комментарии приходили неуязвимые люди, которые смеялись над Олегом – выжившим парнем из групп смерти, над Мурсалиевой, которая тащит эту ебучую тему под перекрестным огнем, над Соколовым, который продолжает долбить СК, надо мной, которая как дура разбиралась в международной практике и интервьюировала антропологов, вместо того чтобы присоединиться к ржущей тусовочке, над Мартыновым, который решил поговорить о том, где границы свободы и общего блага в этой истории (больше всего жутких комментариев получил он, пиздец, люди, что с вами), я хорошо это поняла. Я хорошо это поняла, потому что сама была такой в 21 год, когда весело шла в секту с камерой между сисек – потому что нет ничего, что может сломать замечательную сильную меня, потому что я неуязвима.

Неуязвимых нет.

Collapse )

Все.




Спустя семь часов фейсбук заблокировал пост Костюченко за нарушение норм соцсети, но сайт Best Today и The Insider поделились историей журналистки со своими читателями. Вместе с историей Костюченко The Insider также опубликовал рассказ участника бизнес-тренинга «Лидерская программа» 2014 года Евгения Тарасова, который тоже попал в секту. «Сноб» публикует полный текст истории Костюченко ниже.

https://snob.ru/news/177107
https://snob.ru/news/177092
http://www.besttoday.ru/read/9294.html
https://theins.ru/confession/124077
kluven

А. Самоваров, "Иван Грозный и Сталин: кульминация жизни", ч. 2

Collapse )

Не действовало. Муж орал, но ничего не менялось. Тогда женщина застрелилась. И это был страшный удар. Сталин все понял, и он не случайно назвал это предательством. Он остался один. Без единой родной души, что было для такого как он, невыносимо. И Надежда Аллилуева это знала.

Кто там прав, а кто виноват, не мне судить, да это и не интересно. Для народа были важны последствия этого выстрела.

Большинство схваток в своей жизни Сталин выиграл, но вот жене своей проиграл.

* * *

Оставшись без любви своих подруг, Грозный и Сталин уже не имели противоядия против чудовищного подсознательного и сознательного страха. Они уничтожали своих соперников, и понимали, что в такой борьбе, соперники имеют право на любой поступок против них.

Грозный и Сталин могли только одним путем гасить этот страх - начать массовый террор. Они его и начали.




Official Nazi photographer Heinrich Hoffmann said of Raubal's death: "That was when the seeds of inhumanity began to grow inside Hitler."
kluven

(no subject)



http://expert.ru/russian_reporter/2014/39/nachalnik-donbassa/

— Ты готов к тому, что тебя предадут? — спрашиваю его.

— Конечно, — отвечает он.

— Те, в ком ты уверен?

— И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы — цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами… Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира — варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрем — не физически, а морально. Моральная смерть — это самое страшное. Умрет наш дух.

— А если Путин предаст?

— Ты задаешь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.

— Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?

— Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я — тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они — доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.

— Зачем ты сейчас рисковал своей жизнью?

— И твоей. Я чувствую себя негодяем. Я просто хотел тебе показать, что с нашим городом сделала война, но я не учел того, что есть корректировщики, которых мы не везде зачистили. Поэтому по нам лупил миномет. Но я должен был это предусмотреть…
kluven

Наталия Касперская:

"Я еще раз подчеркиваю – все патенты Теслы связаны исключительно с дизайном! Все! С дизайном! Вы меня хорошо услышали? Это технологии 70-х, 80-х годов, использовавшиеся еще в советских троллейбусах, но обернутые в красивую обертку из корпуса супперкара. Тесла - это очень характерный пример того, как в современном мире работают американские частные корпорации, и что можно назвать медийным пузырем – или феноменом рекламных проектов.

Я просто хочу, чтобы вы все поняли: то, о чем мы говорим – не имеет вообще никакого отношения к прорыву. Никакого отношения к будущему, к цифровой экономике. И когда господин Чубайс и прочие выходят на сцену и говорят - вот оно будущее, и мы должны это повторить, я слушаю и не понимаю, где они нашли это в проектах Илона Маска? Ну возьмите электрокары, которые ездили в конце прошлого века по цехам советских заводов, нацепите на них корпус от Бэнтли, и что? Это тоже будет прорывом в будущее? Это будем с вами повторять?
Нет, друзья – Телса, как и SpaceX - это на сто процентов медийные феномены. Да, Илон Маск - абсолютно гениальный маркетолог, он умеет превращать в конфетку все за что берется. А если точнее - то оборачивать в прекрасную конфетку технологии из старья.

Ему помогают создать этот образ – для определенных целей это нужно государству США. Ему передаются технологии NASA прошлого века, кое-какие наработки из других сфер, его финансирует правительство, а миру преподносит как «частника», ну и так далее. Плюс ко всему, под этим пузырем пиара, всё буквально поражает своей хрупкостью – на фоне «успеха», сплошные убытки, вместо сборки роботами - Теслу собирают вручную, само производство до сих пор не налажено. А все средства идут не на технологии, а на создание имиджа инновационной разработки. Нет, я согласна - как пиарщик Маск молодец, но вы же здесь нам рассказываете про "технологические прорывы". И да, не надо мне говорить про капитализации его компаний. Мол как же так – если она столько стоит, значит это успех. Капитализация – это фарс, товарищи и вы это знаете. Просто вера спекулянтов в то, что, купив акции они потом получат прибыль. Это пузыри – которые постоянно взрываются. Дженерал Моторс – крупнейшая автомобильная компания в США по капитализации уступает Тесле, которая выпускает минимум автомобилей. Где здесь вообще параллели с реальностью? Их нет."

kluven

(no subject)

Речь не мальчика но мужа в Бундестаге, дважды заблокированная в ФБ


Facebook дважды заблокировал аккаунт журналиста ВГТРК Андрея Медведева за его пост о выступлении в Бундестаге. Текст отличный и по-хорошему очень русский, поэтому заслуживает, чтобы его прочли.

“Если бы мне пришлось выступать в Бундестаге, как мальчику Коле, то я, пожалуй сказал такие слова:

- Уважаемые депутаты. Сегодня я увидел чудо. И это чудо называется Германия. Я шел к вам и смотрел на красивые берлинские улицы, на людей, на замечательные памятники архитектуры, и теперь я стою тут, и смотрю на вас. И я понимаю, что всё это чудо. Что вы все родились на свет и живете в Германии. Почему я так думаю? Потому что учитывая то, что ваши солдаты сделали у нас, на оккупированных территориях, бойцы Красной Армии имели полное моральное право уничтожить весь немецкий народ.

Оставить на месте Германии выжженное поле, руины и только параграфы учебников напоминали бы о том, что была когда-то такая страна. Вы вероятно не помните всех подробностей оккупации, но это и не нужно. Я просто напомню вам о том, что солдаты Вермахта и СС делали с советскими детьми. Их расстреливали. Часто на глазах у родителей. Или наоборот, сначала стреляли в папу с мамой, а потом в детей.

Ваши солдаты насиловали детей. Детей сжигали заживо. Отправляли в концлагеря. Где у них забирали кровь, чтобы делать сыворотку для ваших солдат. Детей морили голодом. Детей жрали насмерть ваши овчарки. Детей использовали в качестве мишеней. Детей зверски пытали просто для развлечения.

Или вот вам два примера. Офицеру вермахта мешал спать младенец, он взял его за ногу и разбил его голову об угол печки. Ваши летчики на станции Лычково разбомбили эшелон, на котором пытались вывезти детей в тыл, и потом ваши асы гонялись за перепуганными малышами, расстреливая их в голом поле. Было убито две тысячи детей.

Только за одно то, что вы делали с детьми, повторюсь, Красная Армия могла уничтожить Германию полностью с ее жителями. Имела полное моральное право. Но не сделала.

Жалею ли я об этом? Конечно нет. Я преклоняюсь перед стальной волей моих предков, которые нашли в себе какие-то невероятные силы, чтобы не стать такими же скотами, какими были солдаты Вермахта.

На пряжках немецких солдат писалось «С нами Бог». Но они были порождением ада и несли ад на нашу землю. Солдаты Красной Армии были комсомольцами и коммунистами, но советские люди оказались куда большими христианами , чем жители просвещенной религиозной Европы. И не стали мстить. Смогли понять, что адом ад не победить.

Вам не стоит просить у нас прощения, ведь лично вы ни в чем не виноваты. Вы не можете отвечать за своих дедов и прадедов. И потом, прощает только Господь. Но я скажу честно – для меня немцы навсегда чужой, чуждый народ. Это не потому что лично вы плохие. Это во мне кричит боль сожженных Вермахтом детей. И вам придется принять, что как минимум еще моё поколение - для которого память о войне это награды деда, его шрамы, его фронтовые друзья - будет воспринимать вас так.

Что будет потом, я не знаю. Возможно, после нас придут манкурты, которые все забудут. И мы многое для этого сделали, мы много что [...] сами, но я надеюсь, что еще не все потеряно для России.

Нам конечно нужно сотрудничать. Русским и немцам. Нужно вместе решать проблемы. Бороться с ИГИЛ и строить газопроводы. Но вам придется принять один факт: мы никогда не будем каяться за нашу Великую эту войну. И тем более за Победу. И тем более перед вами. Во всяком случае, повторюсь, моё поколение. Потому что мы тогда спасли не только себя. Мы спасли вас от вас самих. И я даже не знаю, что важнее”.

* * *

Несчастные русские, у которых всегда всё кончается всемирной отзывчивостью.
kluven

Суверенный авторитаризм и новая холодная война.

Суверенный авторитаризм и новая холодная война.
https://langobard.livejournal.com/7746929.html

Есть, пожалуй, один единственный пункт, в котором я, видимо, пересекаюсь с условными "безумцами-крикунами с первого канала".

Думаю, что если нынешняя холодная война будет проиграна (выиграть ее Россия не может, но может, что называется, "выстоять" или "вытерпеть" (до какой-нибудь ничейки)), то, пожалуй, с тем, что мы понимаем под суверенитетом России можно будет попрощаться. Какой-то режим внешнего управления будет создан. Второй раз на те же грабли обобщенный Запад едва ли наступит. То есть, победив в холодной войне, едва ли пустит ситуацию с побежденными на самотёк, как это по сути случилось в 1990-е.

Говорю об этом без какого-либо идеологического антиамериканизма. Это будет совершенно прагматичное решение Запада - после Путинского реваншизма, в первую очередь внешнеполитического реваншизма (внутриполитический реваншизм колышет все-таки во вторую очередь), более никаких предпосылок для реваншизма не оставлять. А технически это сделать без ограничения российского суверенитета будет просто невозможно. По крайней мере - сделать с гарантией. На месте страшной Госдепы и я бы тоже сделал именно так, думаю, что за Госдепой не заржавеет.

Володин, конечно, чушь ляпнул про "не будет Путина - не будет России". Но если поменять эту чушь на "не будет путинизма - не будет России", то чушью она в общем-то быть перестает. Есть понимать под путинизмом вполне целостную систему политических ценностей, важнейшей из которых является суверенитет (в том числе и в простейшем толковании - на своей территории со своим народом, что хотим, то и мутим), которая была до Путина и будет после Путина. Ну и если под Россией понимать "суверенную России".

Намеренно оставляю в стороне вопрос, хорошо или плохо будет гражданам России без суверенитета (допускаю, что хорошо - да-да, допускаю!). Я просто за первичное безоценочное понимание того обстоятельства, что ставка в нынешней холодной войне это суверенитет (со всеми поправками, которые внесены в это понятие XXI веком, глобализацией и прочим всем тем, что началось где-то в 1950-1960-е, и с приливами и отливами длится и будет длиться). А уж кто какие выводы из этого сделает - так это дело каждого.
kluven

Л. Льюисон и Вл. Печерин

Одним из ярких бытописателей себя-ненависти среди евреев был писатель Людвиг Люисон.

«Льюисон всегда чувствовал себя изгнанником.  Его всегда преследовал кошмар неурядиц и отчуждения.  В романе “Mid-Channel” он выразил это словами: “Я не могу припомнить ни единого дня моей жизни, который не был бы омрачен душевными страданиями”.  В нем всегда присутствовало томление по какой-нибудь твердой идентичности, и со временем он найдет эту идентичность – или точнее говоря, сложит её для себя по кусочкам – но какой длительный, путанный, мучительный процесс это будет, насколько судорожный и полный терзаний!»  (Стэнли Чиет)

«Jewishness is like that Hound of Haven described by the poet.  It tracks you through the universe; it lies in ambush from without and from within.  You think you have achieved a perfection of protective mimicry and on the leaps of your dearest friend you see the unformed syllable, Jew...»  (Ludwig Lewisohn)

Отрывок из повести Ludwig Lewisohn, “Trumpet of Jubilee”, NY, 1937, стр. 38-9 (кн. 1: “Пылающий мир”):

“Я сказала Габриэлю, что с нами все хорошо, и он кажется ответил, что переживает трудный возраст. Разве это все не забавно?"

Дрожь прокатилась по горлу Курта до висков. Он отложил нож и вилку, которые он к тому же все равно перестал использовать.

“Джина”, – выкрикнул он, – “Джина, разве ты не знаешь?"

Едва она подняла на него глаза, как вошла Лиза, горничная. С непостижимой быстротой старые, болезненные и печальные воспоминания понеслись через сознание Курта. Он припомнил историю, рисующую старинные манеры полузабытой эпохи и рассказанную ему отцом, о том как его дед сказал на искаженном наречии тех далеких дней: “Stike vor die Shikse!” [не станем разговаривать в присутствии шиксы] Он, доктор Курт Вайс, оказался какой-то силой выброшен в этот век. В собственном доме, он не смел молвить слова в присутствии прислуги.

“Отчего ты так вскрикнул?”, – спросила Джина <...>

“Извини, дорогая”, – медленно ответил он, – “Мы поговорим позже."

Они закончили обед почти в молчании.

“Габриэль, ты должен съесть всё, что лежит на тарелке – я и так тебе немного положила”, – мягко сказала Джина.

Большие прозрачные капли слез покатились из глаз ребенка по щекам.

“Я не могу мама, я просто не могу.”

Десерт был закончен. Джина перешла в гостиную. <...>

“Ты хотел сказать мне что-то, Габриэль?”

Лицо ребенка задергалось и на нем вновь выступили крупные капли.

“Папа, папа, я не могу больше ходить в школу – больше никогда!”

Ребенок упал на колени и рыдания конвульсиями потрясли его тело. Курт обнял его руками, прижал его голову к своему плечу и присел рядом с ним.

“Ты не должен, дорогой. Я все понимаю.”

Джина подняла глаза:

“Но Курт, это неслыханно. Конечно, он должен ходить в школу. Почему он не должен?”

Курт ожесточился. Впервые за восемь лет, прожитые ими вместе, он был ожесточенным и возмущенно-обиженным.

“Ему не нужно ходить в школу, дорогая Джина, потому что они оскорбляют и унижают его в ней. Потому что они ранят его детскую душу сверх всякой меры и утешения. Я завидую твоему безразличию к ужасной судьбе нависающей над нами. Ты не слышишь ничего? Ты не видишь ничего? Они мучат Габриэля, потому что он – еврейский ребенок.”

Джина отложила книгу.

“Еврей, христианин – всё это кажется мне таким замысловатым и пустяковым”.

Курт рассмеялся.

“Я думаю, ты не слышала современного изящного сводного изложения вопроса:

Всё одно, во что ни верит жид,
В мерзкой расе поселён вонючий стыд.”

Габриэль, было притихший, снова начал всхлипывать.

“Он слышал это”, – заключил Курт.


Не менее жестокую психологическую (и не только психологическую) травлю пришлось пережить и русским, “открывавшим для себя Европу”. Характерен в этом отношении пример В.С. Печерина, бывшего фактически прообразом (в первой половине своей жизни) позднейшего интеллигентского типа, и наиболее известного авторством интеллигентского народного гимна

Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья!
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу возрожденья!

и целого ряда не менее красноречивых произведений подобного содержания. О том, из какой психологической травмы и каких унижений родились эти настроения, повествует жизнеописание Печерина (М. Гершензон, “Жизнь В.С. Печерина”, М. 1910, см. особ. стр. 38, 58, 90-1).

«Печерин впоследствии много раз свидетельствовал, что его с детства влекло на Запад. Да и могло ли быть иначе? Там грезились свободные народы, изящная жизнь, вечно-голубое небо, свет знания, – все то, о чем так тосковала душа в рабской и пасмурной России. И вот, желание сердца осуществлялось <...>»

С чем пришлось столкнуться Печерину в “стране святых чудес”, сообщает он сам в своих (восторженных!) письмах:

Он с восхищением говорит и о самой личности Ганса [*], передает его смелые остроты. «Вчера, например, говоря о греческих оракулах, он вдруг предлагает себе вопрос: “почему теперь, в наше время, нет оракулов? как вы думаете, досточтимые господа? Потому, что мы вырвались из цепей природы; она не предписывает нам более законов: теперь каждый сам себя определяет, каждый сам для себя оракул... Разве, быть может, теперь новый министерский конгресс в Вене сделается оракулом для Европы – не знаю...” (общий хохот и легкие рукоплескания). – Говоря о славянских племенах, он сказал, что назначение их быть оплотом против нашествия варваров из Азии. “Да! господа, теперь нам нельзя опасаться нашествия варваров – разве только может случиться, что русские придут в Европу” (громкий, оглушающий хохот)”.»

[*] Ганс Михелет – профессор берлинского университета, “вернейший ученик Гегеля”, характеризует его Гершензон.

Вряд ли можно сомневаться, что подобного рода сентенции Печерину приходилось выслушивать нередко и со всех сторон. Фобии по отношению к России и русским, и без того имевшие долгую традицию в Европе, с особенной силой вспыхнули после подавления польского мятежа 1831 года. Как повествует свободомыслящий Гершензон,

«Все <...> затмевала одна огненная мысль – что Россия есть как бы всемирный фокус деспотизма, его главный оплот во всей Европе. <...> Это было общее убеждение всех свободомыслящих людей на Западе. Жестокое подавление польского мятежа 1831 года вызвало взрыв негодования по всей Европе. В половине 1834 года Никитенко, со слов вернувшегося из Берлина Калмыкова, заносит в свой дневник, что русских везде в Германии ненавидят, не исключая и Берлина; знаменитый Крейцер сам сказал Калмыкову после взятия Варшавы, что отныне питает к русским решительную ненависть, а одна дама пришла в страшное негодование, когда Калмыков попытался защищать русских: это враги свободы, кричала она, это гнусные рабы. Год спустя, по возвращении остальных членов профессорского института, он пишет: “По словам их, ненависть к русским за границею повсеместная и вопиющая. Часто им приходилось скрывать, что они русские, чтобы встретить приветливый взгляд и ласковое слово иностранца. Нас считают гуннами, грозящими Европе новым варварством. Профессора провозглашают это с кафедр, стараясь возбудить в слушателях опасения против нашего могущества”. Мы видели выше, что говорил о русских проф. Ганс, а в швейцарской гостинице мальчик, сын хозяина, прислуживавший Печерину и его товарищам за столом, не хотел верить, что они русские: “Не может быть! Русские – варвары, дикари, медведи”.»

Нетрудно представить, что пришлось пережить Печерину, через какие унижения и национальную травлю пришлось пройти ему, прежде чем он, подобно еврею, хохочущему над антиеврейской издевкой, услышанной из уст антисемита, начал с мазохистским восторгом сообщать о приобщении к кружку “просвещенных европейцев”, громогласно ржущих над “русскими варварами”. Отсюда, из этой атмосферы травли и ненависти по отношению к русским, в которую окунулась и которую не могла не вдохнуть душа Печерина, априори настроившаяся воспринимать Запад в качестве “законодателя Истин”, и вошло в него то отчуждение от национальной России, переходящее в непримиримую ненависть к ней и желание уничтожить ее как явление, которые стали потом отличительной чертой интеллигентской психологии.

kluven

о Д.С. Лихачёве


[...] отвечаю на Ваш вопрос: “что Лихачев сделал с русской культурой”.  Я не буду его рассматривать подробно, а только укажу на некоторые заслуживающие внимания обстоятельства.  При этом их, разумеется, не следует воспринимать в качестве интегральной оценки Лихачева и его деятельности, это только некоторые ее стороны.  Однако стороны достаточно значительные как сами по себе, так и потому, что они пускают дальнейшие, довольно интенсивные побеги не очень живящего рода, так и оттого, что они - с той или иной степенью заостренности - симптоматичны для достаточно широкого слоя интеллигенции.

Вот давайте и проследим, каким образом благородные строки и седины Дмитрия Сергеевича могут обращаться в нечто не столь же, на мой вкус, благородное.  Посмотрим на динамику развертывания этого процесса.

Прослежу ее на примере одной только книги.  Передо мною фолиант: “Великая Русь. История и художественная культура”, М. 1994.  Издание задумано как единое целое, но разные его части написаны четырьмя авторами.  Год издания исключает влияние советской цензуры, так что авторы достаточно свободны высказывать свое истинное мнение и отношение к различным сторонам русской культуры и истории.  Книга, по замыслу, как раз и должна повествовать о культуре, истории и самосознании русского народа в X-XVII вв.

Издание популярное, расчитанное на широкий круг читателей, и в той мере, в которой всякое издание подобного рода имеет воспитательное значение, и это задается целью внушить читателям определенное представление о русской истории и русской национально-культурной традиции.

Автор первого раздела - Дм. Лихачев.

Говоря о русском народе и его древности, разумеется, трудно вовсе обойти стороной тему христианства.  Какие же слова находит для нее Лихачев?  Их немного, и главные из них таковы: “Христианство в своей богословской концепции мира ставило человека в центр природы...” (с. 12)  Нельзя, конечно, сказать, что это неправильно.  Но все-таки в центре мироздания в целом, как его видит христианство, (и точнее даже - вне мироздания) стоит не человек, а Бог; а призвание человека подразумевает его обращенность к Творцу.  Однако об этом ни прямого упоминания, ни косвенной рефлексии в разделе Лихачева мы не найдем.  Таким образом, в книгу попадает “видение” христианства, проошедшее через призму гуманизма.  В сущности, Лихачев приписывает русскому народу не христианское, а гуманистическое мироощущение.  Осуществляя, таким образом, культурную экспансию собственного мировоззрения в прошлое; чтобы из этого прошлого уже перенести ее в настоящее.

Не дозволяет древним русичам Лихачев и “узость национализма”:  “Не всякому народу досталась на долю и такая способность подняться над узостью национализма в своем высоком патриотическом сознании” (с. 26; здесь и далее жирный шрифт наш).  Помилуйте, я сам вовсе не против того, чтобы высоко подниматься в патриотическом и - берите выше - цивилизационном (в смысле Хантингтона) сознании.  Но почему национализм - непременно узость?  Почему непременно нужно, едва упомянув национализм, обозначать его словом с отрицательной нагрузкой (и эмоциональной, и смысловой)?  Почему не признать национализм хотя, разумеется, только одним из уровней самосознания человека и народа, но при этом уровнем существенным, важным (культурно и психологически) и имеющим положительное значение?  Зачем, вслед за Марксом, считавшим узостью семью и за Поппером, считавшим узостью дружбу, и провозглашавшими необходимость уничтожения этих узостей, присоединяться к марксистам и попперистам в априорном осуждении (и, стало быть, стремлении - подспудном или открытом - к отрицанию и уничтожению) национальности?  А ведь если кто напишет (и уже написали) о якобы необходимости “подняться над мерзостью национализма”, то это будет всего лишь шажок вперед от высказывания Дмитрия Сергеевича, а не нечто ему вовсе противоположное.

И это, как хорошо знает всякий читатель книг Лихачева, не оговорка.  Да буквально тут же (с. 29) снова читаем: “патриотическая мысль Иллариона отнюдь не отличается национальной ограниченностью.  Илларион все время подчеркивает, что русский народ только часть человечества.”  Оставляя на минуту в покое митр. Иллариона, заметим, что будучи блестящим стилистом, с тонким чувством русского языка, Лихачев, несомненно, выбирает не случайные слова, а передающие его мысль очень точно - как в смысловом отношении, так и в эмоциональном.  Отчего бы Лихачеву не сказать, что “русский народ - часть человечества”?  Но нет: он - “только часть человечества”.  И, видимо, никакого внутреннего, сущностного содержания и ценности не заключает; оправданию подлежить только “придаточная”, а не имманентная ипостась его бытия.  Всякие помышления о последней клеймятся как ограниченность.

Тут возникает две проблемы.  Во-первых, если Лихачев считает свои воззрения относящимися ко всякому народу, а не только к русскому, то есть каждый народ сам по себе - ноль, то неясно, каким образом при сложении нулей получается нечно непустое.  Что это за оплодотворяющая сущность, нисходящая на нули при их сложении и делающаяя из суммы нулей единицу?  Где она находится?  (Не подразумевается ли, случаем, под ней, неявным образом, что-либо столь прозаическое как романогерманский мир?)  Наконец, производство таких несколько неарифметических операций в стране, которая экспериментально проверила, с известными результатами, гипотезу о том, что “единица - вздор, единица - ноль”, то есть личность - ноль, а всякая значимость порождается только во  всеединстве (всемстве) - выглядит в глазах наблюдателя бесхозяйственной растратой дорого оплаченного опыта.  Который, к слову сказать, свидетельствует о самостоятельной ценности и значимости не только личной индивидуальности, но также - как прямо, так и косвенно - национальной индивидуальность (как самой по себе, так и в виде составляющей личной индивидуальности).

Вторая проблема такова.  Не может ли статься, что волею судеб (или Провидения) данному народу дадено нечто, имеющее вселенское значение, и что этот народ должен по возможности огласить миру, но, по меньшей мере, особенно при неблагоприятных обстоятельствах - сберечь.  Если так, то в неблагоприятных обстоятельствах долг этого народа будет заключаться в ревинивом самозамыкании и ограждении своего сокровища, то есть его вселенскость будет, в такие времена, требовать именно отграниченности.

Тут же (с. 29) Лихачев сообщает: “Истинная цель “Слова” Иллариона вовсе не в догматико-богословском противопоставлении Ветхого и Нового заветов, как думали некоторые его исследователи”.  Только руками всплеснешь: Скажите на милость! а мы то уж было думали! а мы то заблуждались!  Но все же, полагаю, даже Илларион, хоть он и митрополит, был бы несколько ошарашен, если бы узнал в чем, по мнению некоторых потомков, состояла его “истинная цель”: “Илларион излагает учение о равноправности всех народов, свою теорию всемирной истории как постепенного и равного приобщения к культуре христианства”.  Тут есть одна загвоздка: никакой особенной культуры у христианства нет (или почти нет): оно есть затравка, которая может быть вносима в разные народы и порождать при этом очень разные культуры.  Но дело даже не в том, обратите внимание: человечество, по мнению Иллариона-Лихачева, должно приобщиться не Христу, не вере в Него, не спасению, не к Чаше: а к культуре.  Здесь, на протяжении всего нескольких страниц, мы снова лоб в лоб встречаемся с мировоззрением Лихачева, гласящим, что ход истории - суть ход к гуманистическому общечеловечеству.  Мировоззрением, которое он ничтоже сумняшеся, приписывает людям древней Руси.

Каковое (не очень приличествующее исследователю) приписывание он тут же употребляет и для объяснения истории сложения Руси: “Не всякому народу досталась на долю и такая способность подняться над узостью национализма в своем высоком патриотическом мышлении.  Причинами тому были особые формы существования Русского государства.” (с. 26)  Т.е. именно государства, исповедание тут оказывается не при чем.  Если мы учтем, что автор грешит этим утверждением не только против таких тонких материй, как сближающая сила общего исповедания, но и против грубых, можно сказать административных фактов [*], то поймем какой полемический пыл кроется под плавным течением речи маститого автора.

[*] Если князья со своими усобицами представляли уже в тот период хороший гадюшник, то Русская церковь была организационно единой, возглавлялась общим для всея Руси митрополитом, была одним из главных каналов (если не главным) проведения общерусского культурного влияния и ассимиляции восточнославянских племен в русский народ, была ключевым центром общерусской идентификации и агентом распространения и укрепления такой идентификации.  Именно церковь, сравнительно с остальными слоями древнерусского общества,  всегда стояла над удельными распрями и местными патриотизмами и была заинтересована в единстве Руси - как государственном, так и культурном, так и - безусловно - вероисповедном.  Любопытно, что сам Лихачев говорит об этом в других книгах, упоминая например о Несторе и его личных взглядах, но избегает сделать вывод едва речь доходит до значения церкви и христианского исповедания в русской жизни.
Словом, у Лихачева вероисповедание предстает в виде этнографического элемента, причем всячески приглушаемого и сглаживаемого.  (При этом остается непонятным, из чего произошли все показываемые на иллюстрациях памятники письменности и “живописи”.)

По соседству (с. 31) всплывает и другая любимая тема Лихачева: “Нестор связал русскую историю с мировой, придал ей центральное значение в истории европейских стран.”  Мысль о связи России с Европой Лихачев любит и повторяет часто, в том числе и в подобных контекстах, где она выглядит откровенной подменой: ибо никакой “Европой” упоминаемые Нестором ляхи, чехи, балканские славяне и, повидимому, волохи не были.  Обыкновенно эта мысль звучит в примерно такой формулировке: Русь всегда была частью европейского мира, сначала - благодаря глубоким связам с Византией и пересадке византийской традиции на русскую почву, где она была переработана и усвоена, а затем благодаря связям с Западом.  При этом куда-то проваливается тот факт, что византийская цивилизация и романогерманский мир - две резко различные, контрастирующие и противостоящие цивилизации, с фундаментально различными традициями, и объединять их в “Европу” нельзя не только географически, но тем паче культурно или в отношении самосознания и глубинных представлений о человеке и мире.  Попытка записать Россию в “европейские страны” выдает стремление к подавлению самостоятельной цивилизационной идентичности и, по существу, есть требование самоотречения.

Подобные отрывки вполне могли бы составить иллюстративный материал для книги Хантингтона, как к понятию “torn country”, так, в некоторой мере, и к описываемому Хантигтоном явлению, которое он называет “люди давосской культуры”, хотя, несомненно, к самому Лихачеву это понятие приложимо лишь в ограниченной степени, и он, как личность, представляет лишь промежуточную фазу в динамике порождения “давосийцев”.

Но двинемся дальше и перейдем к следующим (после-лихачевским) главам.  Наибольший интерес представляет четвертая, из которой мы сейчас приведем некоторые характерные отрывки.  Но прежде чем это сделать, заметим, что особый интерес рассматриваемой книги состоит в том, что она позволяет воочию наблюдать, каким образом осуществляется плавный, непрерывный и естественный переход от первой (лихачевской) главы к последней, как одна глава вытекает из другой, как плавно развертывается мысль и восприятие русской истории и посеянное в первой главе Лихачевым дает всходы в четвертой.  Эту плавность и логичную внутри себя последовательность читатель может проследить сам, обратившись к книге, или же пока принять на веру наше мнение.  Мы перейдем сразу к четвертой главе.  Автор ее [*] начинает с характеристики того, в чем состояла ценность византийской культуры.  Оказывается, “византийская культура сыграла особую роль в европейском Возрождении, ибо она сохранила античную традицию для Европы” (с. 319).  Т.е. она была проходным двором от античного мира к западноевропейскому.

[*] Заглавия других книг того же автора (“Третий Рим”, “Трагедия Новгорода”, “Царство террора”, “Опричный террор”, “Святители и власти” и т.д.) в некоторой мере очерчивают круг его интересов и восприятие русской истории.
Тут же указывается, что “флорентийская уния... создала возможность приобщения народов греческого вероисповедания к итальянской культуре, переживавшей эпоху Возрождения”, но, увы, автору остается только сокрушаться, что “попытка преодолеть вековой раскол христианской церкви потерпела неудачу”.  Ох уж эти варварские, византийские греки.  Не поняли своего счастья и не пошли в униаты.  То же и русские: “взгляд на Россию, как последний оплот истинной веры в мире, породил губительную тенденцию, которая вела к изоляции русской культуры от мировой.”  Тут не знаешь, следовало ли русским и грекам отречься от себя и, для лучшего усвоения итальянской культуры, перейти в католичество, или же автору следовало бы почитать хотя бы С.Ф. Платонова и Ключевского, чтобы узнать об эмбарго, которое соседствующие с Русью западные страны наложили с XVI ст. на контакты с Московским государством и о том, как тогдашним КОКОМ-ом пресекались попытки импорта на Русь требуемых новшеств; так что изоляция (в той мере, в которой она существовала) была во всяком случае не односторонней, о чем автор почему-то избегает упомянуть.

На той же странице автор, неосторожно вступая в несколько, по-видимому, незнакомую ему область византиноведения и церковной истории, берется утверждать, что “в Византии церковь всецело зависела от императорской власти”, а отсюда - ах - “московские князья... стремились устроить свои взаимоотношения с православной церковью, следуя византийскому образцу”.  “Ни в одной европейской стране вмешательство государства в... сферу духовной культуры не приобрело таких гипертрофированых форм, как в России.” (с. 320, речь идет о XV-XVI ст. [*])  Очень жаль, еще раз, что автор не очень знаком с предметом, о котором берется судить (об отношениях церкви и власти в Византии), но также жаль, что из его взора выпала, скажем, ситуация с возникновением англиканства: как король Англии Генрих VIII скроил совершенно новое вероисповедание, взяв кое-что от католичества, кое-что из протестантизма, да еще несколько раз перекраивал, так что под конец его подданные уже и не знали хорошенько, во что же им надлежит верить (да и поныне толком не разобрались, несмотря на то, что лондонский парламент оффициально является хранителем истин англиканского исповедания); или, скажем, что автор не обратил внимания на реформацию в целом, с ее лозунгом “кого власть - того вера” и классическим цезаропапизмом протестантских государств; или на Варфоломеевскую ночь и приключения гугенотов во Франции вообще; не говоря уже об инквизиции [**].

[*] Автор придает большое значение рассматриваемому обстоятельству.  Он пишет: “Именно в этот период сложился исторический облик России, сформировались устои ее общественного строя, остававшиеся неизменными на протяжении нескольких веков.”   Затем следует цитированная фраза, после чего автор заключает: “именно потому история русской цивилизации XV-XVII веков [и, вероятно, по расширению, позднейшей эпохи] не может быть понята без систематического исследования русской политической культуры того времени”.

[**] Представлявшей, в сущности, явление церковно-государственного характера; и уж во всяком случае в этом отношении не отличавшееся от репрессий секты жидовствующих, каковые автор относит на счет вмешательства русского государства в церковную жизнь.

Четыре страницы спустя автор сетует, что московское богословие не подпало католическим влияниям, и что оно не пропиталось схоластикой, и лишь в Новгороде “обнаружился контраст между новой теологией Запада и традиционным богословием”, в то время как “на Руси богословие сохраняло старые подходы, в основе которых лежало “риторическое” [??] раскрытие “богатства веры”, но не логическое, подлежавшее толкованию”.  (Тут не поймешь, пишет ли филокатолик или просто незнакомый с предметом человек, которому, однако, не по нраву все, на чем стоит Русь и что делает ее именно Русью, а не одной из вожделенных “стран Запада” [*].)
[*] Вероятнее всего последнее.  Так, о более поздней эпохе автор пишет (с. 387): “В период раздробленности... в княжествах появились свои святые и житийная литература, свой круг церковного чтения, возникли черты своеобразия в обрядах.  Московские власти были озабочены тем, чтобы привести страну к единой вере. <...> Макарий взялся со составление полного собрания всех святых книг, которые в земле русской обретаются”.  Вероятно, человек, минимально знакомый с употреблением терминов, относящихся к области религии, не стал бы утверждать, что различия в местно почитаемых святых, житийной и иной церковной литературе и особенности в обрядах означают различие в вере.
Впрочем, дело спасали “чуждые московской традиции новгородцы, восприимчивые к новым идеям”, которые “шли в своих богословских исканиях и толкованиях значительно дальше, чем это могли допустить московские начетники”.  Речь, конкретно, идет о секте жидовствующих [*], которых явно симпатизирующий им автор называет не иначе как “вольнодумцами”.  Когда же при ликвидации ереси Иван III и Софья “подали руку крайним ортодоксам”, то этот “союз дорого обошелся русской культуре” (с. 325; к сожалению, автор не раскрывает эту последнюю мысль.)
[*] Отрицавших фундаментальные для спасения истины, начиная с Богочеловечности Христа.
Твердая православность вообще нелюбезна автору, который не упускает случая подчеркнуть это даже в мелочах, напр. (стр. 390): “Типография в России не могла быть основана без крупных правительственных субсидий.  Алексей Адамишин проводил реформы под флагом ортодоксальной веры”.  Отчего бы автору попросту не сказать: православной веры? но нет - ортодоксальной.  Выбор слов, очевидно, является значимым и должен, по всей видимости, подразумевать, что православные - сиречь ортодоксы - с их мировоззрением есть нечто, должное быть проклятым и искорененным (а для начала разжиженым).

По случаю типографии автор отмечает: “духовенство решительно воспротивилось тому, чтобы принять... изобретение европейской цивилизации”.  Довольно странно, что автор, профессионально специализирующийся именно по этому периоду русской истории, не знает того неоднократно описанного филологами и историками факта, что неоднозначное отношение к типографски изданным книгам было свойственно не одному лишь духовенству,  а московскому читающему обществу вообще, и связано было с тем именно фактом, что книга на Москве воспринималась тогда как нечто учительное, личное, потому возможность ее простого, механического копирования поначалу вызывала смешанные чувства у московских людей.  Так нет же, почти по Ленину, “черносотенное духовенство” являет собой препятствие на пути победного шествия “европейской цивилизации”.

Встретив у Курбского выражение “святорусская империя” (с. 379 сл.), автор не без смака начинает к месту и не к месту называть Московское государство этим наименованием (употребляя его совсем не с той частотой, с которой его можно встретить в источниках), тем, как будто, пригвождая к столбу московских империалистов: “завоевательные войны Грозного заложили основы Московского царства - Российской империи.  Опричинина определила внутренний строй самодержавной монархии.  Россия пережила первую в своей истории эпоху террора, который оказал огромное влияние на ее политическую культуру и традиции.

Про то, что автор пишет про “внутреннюю политику” проклятого царизма - излишне и говорить.  Мы не будем разбирать эту главу дальше, ее общий стиль можно охарактеризовать словами Шафаревича:  “это все  равно что представлять историю Франции,  состоящей лишь из казней Людовика XI, Варфоломеевcкой ночи, гонений на протестантов  при Людовике XIV и революционного террора”.  По поводу непрестанных сетований о “европейской цивилизации” и русском тоталитаризме можем лишь напомнить автору слова Вольтера об Англии: “Ее историю должен бы писать палач” - слова, которые при всем желании все-таки никак нельзя отнести к допетровской России.

Отсюда, от этой четвертой части, уже прямой путь к публицистике и “историческим (a la Пыпеш) трудам” персонажей “Русофобии” Шафаревича.  При этом, повторяю, на всем протяжении книги нельзя указать на какие-либо мысли, явно антитетичные мировоззрению Лихчаева.  Все высказываемое последним (четвертым) автором естественно, органически, непротиворечиво и плавно вытекает из положенного Лихачевым основания.  Книга иллюстрирует нам динамику естественного и непринужденного сдвига от Лихачева по спектру.  В четвертой главе лишь стреляет ружье, повешанное в первой.  И оно же продолжает палить в писаниях деятелей, обессмертившихся благодаря упоминанию их имени в обзоре Шафаревича.  Словом, соотношение Лихачева с последнего рода деятелями примерно такое же, как отношение Степана Трофимовича к Петруше Верховенскому: казуально-отеческое [1].  Переходу к открытой вражде и глумлению над русской жизнью и ее святынями предшествует внутреннее отчуждение от них.  Грубым материям предшествуют тонкие.  Дальше... дальше... дальше... до Н. Эйдельмана и Ю. Афанасьева, и за них.

Где же пересекается граница?
Книга демонстрирует: в Лихачеве она пересекается, внутри него.

* * *

И еще.

Жил-был человек, Павел Егорович из Красногорска, который многие годы ежедневно приезжал в Третьяковскую галерею и читал перед иконою Владимирской Божией Матери акафист, ей посвященный.  В советские времена.

И был культуролог Дмитрий Сергеевич Лихачев, который многими своими книгами твердил, что икона - это картина, хотя при этом и называя ее лестно “шедевром мировой живописи” [2].

Вот культурная оппозиция, достойная пера Б.А. Успенского!  :)

Я не хочу быть неверно понятым: я вовсе не призываю Д.С. Лихачева молиться у иконы Владимирской Богоматери, я просто указываю, что доброкачественное и обширное культурологическое исследование (а объем книг Лихачева более чем достаточен для разностороннего освещения темы) должно заключать, в числе прочего, и рассмотрение того, как сами авторы произведений культуры относились к своим творениям, что эти произведения значили в их жизни и для других носителей изучаемой культурной традиции.  Тем более, что после хотя бы Е.Н. Трубецкого и Л.А. Успенского это совсем нетрудно.  Иначе исследование оказывается неполноценным даже со специально-искусствоведческой точки зрения (если не сводить искусствоведение к технике живописи), уже не говоря о какой-либо его более широкой роли.  И вот, странным образом, именно эта важная тема и обходится (тщательнейшим образом!) стороной в книгах Лихачева, причем не только написанных в советский период (что можно было бы объяснить цензурой), но и позднейшего издания.

В то же время Лихачев (который, безусловно, за нужным для выражения своих мыслей словом в карман не полезет) пишет, и не раз, что принятие христианства - было “прогрессивным” [sic] “для того времени” явлением.  Даже если предположить, что “прогрессивность” - дань советской стилистике, то ведь если не по термину, то именно по существу (что важнее) в глазах Лихачева все значение принятие Русью христианства и видится именно в “прогрессивности” (и это отчетливо заметно как в цитировавшейся книге, так и в других книгах автора).  Было прогрессивно, и приняли.  А что-нибудь еще будет прогрессивным - так и его вместо примем (христианство ведь теперь вроде уже не прогрессивно).  “Уйди, азиат, ты нам мешаешь.”

Я вовсе не считаю, что обозначенные в этом рассуждении особенности книг Лихачева уничтожают их культурологическое значение (и даже, до некоторой степени, национальную ценность).  Просто, если давать их детям, то лучше это делать с пояснением [3].

Но дело-то вот в чем.  Что означает отрицание христианства (помимо собственного значения этого факта) и стремление сделать Россию частью романогерманского мира?

Оно подразумевает искоренение всего, что в романогерманские рамки не лезет, и прежде всего византийского ядра русской традиции, и вообще деакцентирование и подавление всего нероманогерманского, самостоятельно-русского (оно может допускаться, но только в качестве декоративного, фольклорного элемента, в качестве формы, но не существа, не в качестве онтологичного).  Речь, иными словами, идет о приглушении и сглаживании, подавлении самостоятельной цивилизационной идентичности, русского самостояния.  О цивилизационном оскоплении.

Лихачев согласен оставить оболочку, но желает вынуть из нее ядро.

И дело тут даже не в сохранении самостоятельности и духовной независимости (которые, все-таки, тоже являются ценностями).  Дело глубже.  Я изложу его на сей раз образно.

В глубине всякой культуры и народной жизни вложено, как дыхание Творца, слово: “Живи!”.
Вот это слово и стремится выскрести из русских Дмитрий Сергеевич.

В принципе, все это трагично, и на ум опять приходит история рабби Моисея Мендельсона, которую я рассказал в очерке про Сахарова.

... И рабби Зуся ответил: “На том свете меня не спросят: 'Почему ты не был Моисеем?'  Меня спросят: 'Почему ты не был Зусей?'
/ Хасидское сказание; вместо эпиграфа /

P.S.  А вот не напомните ли (я подзабыл): в октябре 93-го года Лихачев подписал Давигадину или нет?

Во всяком случае, по телевидению он высказывался именно в таком духе (тем самым оправдывая расстрелы, избиение либеральной солдатней по половым органам “российского Джеферсона” О. Румянцева и др. подобные интеллигентные деяния).


[1] Иногда это соотношение, выражаясь вовне открыто, принимает комичные формы: вспоминается передача по радио, в которой Лихачев рассказывал как он сидел однажды в театре, а в соседней ложе сидел Чубайс.  Лихачев вспоминал, как он все время спектакля смотрел не на сцену, а не лицо своего соседа, пытаясь прочесть по нему - какие великие мысли там бродят, и сравнивал деятельность Чубайса с деяниями Петра I (хвалительно, разумеется).  Сейчас, говорил Лихачев, все как в петровские времена: народу тяжело (т.е. “щепки летят”), но зато потом... что потом, я уже не припоминаю, но по индукции ничего хорошего ждать не приходится (Лихачев мог бы например знать, он сам о том писал, что уровень грамотности допетровской Руси восстановился после петровских преобразований только к началу XX века; это только одна маленькая деталь).  Можно, конечно, отмахнуться: чудит, де, человек.  Но все же хорошо, что Лихачеву не пришлось в молодости сидеть в соседней ложе с Лениным, особенно когда тому хотелось гладить по головкам, да нужно было идти расстреливать.  (О многократных комментариях Лихачева про А. Собчака могут получше рассказать питерцы.)

[2] На этом основании, кстати, естественным образом покоится отношение к иконам музейщиков, которые, как показывают некоторые конфликты, либо не понимают что владеют украденным у Церкви достоянием, либо сознательно держат в плену православные святыни ради денег и престижа.  Однако, в сущности, музейщики лишь более открытым и резким образом подражают...

[3] Респектабельность автора в этом ничего не меняет.  Так, в межвоенной Польше (Волыни) все перебежчики из православной церкви в католическую (занимавшиеся, кстати, активной деятельностью по окатоличиванию паствы) переходили в католицизм “с обязательной в таких случаях ссылкой на Вл. Соловьева”.  А уж Вл. Соловьев не был ли респектабельным человеком!