Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

kluven

«Мне было лет десять, когда мартовским,

по-весеннему теплым днем мы с отцом по дороге, ведущей на станцию, проезжали хутор Ивановку. Я и раньше здесь бывал. Мне запомнился этот хутор выбеленными известью домами, видными летом издалека, палисадниками с черемухой, рябиной и цветами. А некоторые жители имели даже — в защищенном от ветра месте — яблоневые сады. Люди здесь жили на редкость добрые, приветливые. Сколько усталых путников в метель пережидали здесь непогоду, окруженные заботой гостеприимного хозяина!

На этот раз хутор выглядел безлюдным. Словно чума прошла. Во многих дворах — ворота настежь, а кое-где выломаны и валяются в стороне. И окна: где — выломаны с рамой. Два дома на выезде наполовину сгорели. Тропинок к домам уже не было видно. Прошедший недавно буран засыпал их.

— Пожар здесь был? — спросил я.

Отец ничего не ответил. Он только снял шапку и перекрестился.

Заслышав конский топот и скрип саней, из одного двора появилась худая рыжая собака. Некоторое время она шла, покачиваясь на хилых ногах, за нами, но на околице уселась и протяжно завыла.

А произошло здесь вот что. Хутор Ивановка, что в двух километрах от станции Дубиновка, Оренбургской железной дороги насчитывал дворов тридцать. Не особенно богатых, ни особенно бедных (Они все принадлежали к какой-то секте). Но разве мог быть хотя бы небольшой хуторок без «кулаков»? Кулаками оказались две семьи, у которых дома (выглядели) немного лучше других.

Отправив «кулаков» в места, «где Макар телят не пас», власти приступили ко второму действию. В назначенный день из соседней деревни, где находился сельсовет, в хутор прибыли председатель с уполномоченным. В доме одного из раскулаченных поставили скамейки. Уполномоченный извлек из объемистого портфеля кусок красной материи и ею накрыл стол. Все было, как положено в таких случаях. Нашлись даже графин со стаканом для докладчика. Только вот хуторяне что-то не спешили на собрание, хотя заранее все были оповещены. Прождав полдня, уполномоченный аккуратно свернул кумачовую скатерть, уложил её в портфель, и оба они уехали.
Через несколько дней в хуторе появилась агитбригада. Но и она не смогла ничего добиться. Во дворах агитаторов встречал собачий лай. Ворота в большинстве домов оказались запертыми. Правда, к одному старику, по оплошности не закрывшему калитку, два комсомольца проникли было в дом и сходу, наперебой начали расхваливать «райскую жизнь» при колхозах, так тот достал Библию и, перебивая агитаторов, стал читать вслух первый псалом Давида: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»…

Так и убралась бригада ни с чем.

С неделю никто из начальства на хуторе не появлялся. Уже думали ивановцы, что прошло мимо них то лихо. А после статьи «мудрого вождя» в газете люди еще больше воспрянули духом. Радовались даже.

А радость-то их была преждевременной: в области уже решилась их судьба… И мартовской ночью нагрянуло сонмище комсомольцев, разного рода активистов, милиции и ГПУ.

Хутор оцепили. Выставленные на дорогах посты не пропускали никого ни со станции, ни с другой стороны. Первым делом перестреляли собак. Потом принялись за людей.

Операция проходила по заранее выработанному плану. Руководил ею начальник районного ГПУ. Запертые ворота или выламывались заранее приготовленными шкворнями, или кто-нибудь из молодых перелезал через плетень и открывал их изнутри. В домах выламывали двери. Если они не поддавались, штурмующие группы устремлялись к окнам.

Треск ломающегося дерева, вопли перепуганных людей, плач детей… Все смешалось в какую-то адскую какофонию (Нечто подобное в свое время люди, наверное, испытывали в последний день Помпеи). Забирали всех подчистую, не давая времени даже как следует одеться. Выталкивали в зимнюю стужу, бросали навалом в сани, запряженные награбленными лошадьми, и отправляли на станцию. Со скотом было приказано подождать до утра. Его решили пока не беспокоить.

Пустели дом за домом, дом за домом.

Но в усадьбе кузнеца произошла небольшая заминка. Ретивый активист из райцентра уже выломал было ставню и замахнулся топором крушить двойные оконные рамы, когда из темной внутренности дома грохнул выстрел. Активист завыл от боли, упал и забился на снегу в предсмертных судорогах. К месту происшествия поспешили милиция и гэпэушники. Дом окружили. Началась перестрелка. К ружейному грохоту прибавился рев перепуганного скота. Еще одного комсомольца уложил кузнец. Но развязка уже приближалась… Слишком неравные были силы… Два милиционера подобрались к дому с задней стороны и подожгли соломенную крышу. И потому, что последние дни солнце уже пригревало по-весеннему и снег крыше растаял, дом вскоре запылал, точно огромный факел. Когда начали рушиться стропила, внутри один за другим глухо раздались еще два выстрела и все смолкло. В предрассветной тишине слышали только потрескивание горящего дерева да мычание коров и овец по всему хутору.

Утром под обгоревшими досками обрушившегося потолка милиционеры нашли трупы кузнеца и его жены. Озлобленный начальник ГПУ, отбросив обломок доски с яростью ударил каблуком сапога еще и еще раз в лицо уже ко всему равнодушного, окоченевшего покойника…

Почти всех жителей отправили в райцентр или в Оренбург. Некоторых мужчин расстреляли. Остальных с семьями отправили в Сибирь.

Стойкость ивановцев заслуживает еще большего восхищения, если вспомнить случай, имевший место двумя голами раньше, неподалеку, в селе Подгорном, где ночью кто-то убил комсомольца. Власти арестовали тогда семнадцать мужчин вместе со священником. Их гнали этапом (в назидание другим) через станцию Ильинскую, поселки Ново-Уральск, Донской, станцию Верхне-Озернинскую и дальше до Оренбурга.

Суд был короткий: всех расстреляли».

(Александр Николаев, "Так это было", 1982)
kluven

Р. Гуль: «В резистантской книжке "Crimes de Guerre en Agenais"

Жак Бриссо рассказывает, как действовало гестапо в Ажене. Здесь особым садизмом прославился некто Hanak. Уроженец Франции от отца-немца и матери-польки, он о французах говорил: «Les Français me dégoûtent. Je prend plaisir àfaire souffrir cette sale race» ("Французы мне противны. Мне доставляет удовольствие заставлять страдать эту грязную расу"). И убивал людей бесчисленно и бесчеловечно особой «плеткой» с зашитым в неё металлом. Вот как он убил еврея Леона Когена. Заставил голого лечь на кровать животом вниз и начал стегать плеткой. Коген сначала кричал, потом стонал, хрипел, потом перестал: он был мертв. Вся кровать была в крови.

После победы союзников Ханак попал-таки в руки французов (выдали из Гамбурга), и его расстреляли. По-моему, это было неумной милостью и несправедливостью к тем, кого он убил. По-моему, перед расстрелом Ханака надо было хоть одну неделю подвергать телесному наказанию его же «плетью», чтобы он знал, что чувствовали пытаемые и забиваемые им люди. Я ненавижу это дурацкое и гибельное «непротивление злу насилием» от Льва Толстого до Александра Федоровича Керенского, развалившее Россию. Я верю в правильность положения: «Злом злых погублю».

Если гаснет свет – я ничего не вижу.
Если человек зверь – я его ненавижу.
Если человек хуже зверя – я его убиваю.
Если кончена моя Россия – я умираю».

* * *

Вот так же следует поступать и с большевизанами -- убивать не надо, а отправить в лагеря, где они будут работать на условиях сталинского колхозника. 16 часов тяжкого физического труда ежедневно на протяжении 20-30 лет, за "трудодень" по 400 граммов хлеба в день. При невыполнении нормы работы за день, снимается несколько трудодней.
kluven

«Но если, как мы видели, событие в Леонтьевском переулке вызвало такой переполох,

то уж нечто совсем исключительное началось, когда в Москве стало известно, что продвигавшаяся вперед армия Деникина дошла до Тулы. Правда, эта паника нарастала исподволь и, собственно, началась, все развиваясь и усиливаясь, с того момента, как Деникиным был взят Орел. Уже тогда предусмотрительные «товарищи» стали приготовлять себе разные паспорта с фальшивыми именами и прочее. Уже тогда началось подыгрывание к «буржуям», возобновление старых буржуазных знакомств и отношений, собирание и устройство набранных драгоценностей в безопасные места... Но когда стало известным, что Деникин уже близок, по слухам, к Серпухову... Подольску... все уже не скрывались, стали дрожать, откровенно разговаривать друг с другом, как быть, что сделать, чтобы спастись...

Кстати, должен упомянуть, что эти паники с их малодушием и подчас весьма откровенными взаимными разговорами были затем, когда утих пожар, использованы ловкими товарищами для взаимных политических доносов... Мне лично, как заму, один из моих весьма ответственных сотрудников доносил на некоторых своих подчиненных...

Особенно же волновались рядовые коммунисты и чекисты.

Первые, сознавая, что они будут брошены на произвол судьбы заправилами, которым было не до них, плакались и жаловались, что они лишены возможности что бы то ни было предпринять, чтобы спастись при помощи фальшивых паспортов, и что в случае чего, им не миновать суровой расправы, что им грозит виселица. Разговоры эти шли почти открыто.

Но особенно мрачны были чекисты, тайные и явные, состоявшие из всякого сброда. Правда, они стояли близко к сферам, в значительной степени близко стояли они и к технической возможности подготовить себе разные фальшивки и вообще «переменить портрет», но и они понимали, что будут брошены заправилами, которые думали лишь о своей шкуре. И трусость, звериная трусость, усиливающаяся сознанием своих преступлений, всецело овладела ими, и они тоже старались заискивать у «буржуев»...

Когда же под влиянием реальных известий и фантастических слухов наступил момент, так сказать, кульминационной точки животного страха и паники, когда возбужденной фантазии коммунистов всюду стали мерещиться враги, «белые» и контрреволюционеры, их малодушие дошло до чудовищно-позорных размеров...

Помимо заискиваний в «буржуях», люди уже в открытую старались скрыть свой коммунистический образ... даже в коридорах «Метрополя» можно было видеть валяющиеся разорванные партийные билеты...

Collapse )
kluven

«Помню, какую злорадно-подлую статью о «Горгуловщине»

напечатал в «Известиях» пресловутый Илья Эренбург, утверждая, что вся русская эмиграция это и есть «горгуловщина». В прочем, в «Известиях» же Эренбург напечатал роскошную статью о Сталине – «Наш рулевой». В это время Эренбург ВСЕ УЖЕ МОГ. Даже мог выйти из членов «Антифашистского еврейского комитета» за некоторое время до ареста и расстрела его членов».
kluven

Над Черным морем, над белым Крымом

Летела слава России дымом.

Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель с севера.

Летели русские пули градом
Убили друга со мною рядом.

И ангел плакал над мертвым ангелом
Мы уходили за море с Врангелем.

(Вл. Смоленский)

* * *

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня
Я с кормы, всё время мимо,
В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою...
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо.
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

(Н. Туроверов)

* * *

Крылья? Обломаны крылья.
Боги? Они далеки.
На прошлое – полный бессилья
И нежности взмах руки.

Заклятье: живи, кто может,
Но знай, что никто не поможет,
Никто не сумеет помочь.

А если уж правда невмочь –
Есть мутная Сена и ночь.

* * *

Окно, рассвет… Едва видны, как тени,
Два стула, книги, полка на стене.
Проснулся ль я? Иль неземной сирени
Мне свежесть чудится еще во сне?

Иль это сквозь могильную разлуку,
Сквозь тускло-дымчатые облака,
Мне тень твоя протягивает руку
И улыбается издалека?

* * *

В сущности так немного
Мы просим себе у Бога:

Любовь и заброшенный дом,
Луну над старым прудом
И розовый куст у порога.

Чтоб розы цвели, цвели,
Чтоб пели в ночи соловьи,
Чтоб темные очи твои
Не подымались с земли…

Немного? Но просишь года,
А в Сене бежит вода
Зеленая, как всегда.

И слышится с неба ответ
Не ясный. Ни да, ни нет.

* * *

Нет в этой жизни тягостней минут,
Чем эта грань – не сон и не сознанье.
Ты уж не там, но ты еще не тут,
Еще не жизнь, уже существованье.

Но вот последний наступает миг,
Еще страшнее этих – пробужденье.
Лишь силой воли подавляешь крик,
Который раз дозволен: при рожденьи.

Пора вставать и позабыть о снах,
Пора понять, что это будет вечно.
Но детский страх и наши боль и страх
Одно и то же, в сущности, конечно.

* * *

Всегда платить за всё. За всё платить сполна.
И в этот раз я заплачу, конечно,
За то, что шелестит для нас сейчас волна,
И берег далёко, и Путь сияет Млечный.
Душа в который раз как будто на весах:
Удастся или нет сравнять ей чашу с чашей?
Опомнись и пойми! Ведь о таких часах
Мечтали в детстве мы и в молодости нашей.
Чтоб так плечом к плечу, о борт облокотясь,
Неведомо зачем плыть в море ночью южной,
И чтоб на корабле все спали, кроме нас,
И мы могли молчать, и было лгать не нужно…
Облокотясь о борт, всю ночь, плечом к плечу,
Под блеск огромных звёзд и слабый шелест моря…
А долг я заплачу.. Я ведь всегда плачу.
Не споря ни о чём… Любой ценой… Не споря.

* * *

У нас не спросят: вы грешили?
Нас спросят лишь: любили ль вы?
Не поднимая головы,
Мы скажем горько: – да, увы!
Любили... как еще любили!..

(А. Штейгер)
kluven

Как сладостно, когда с нелюди снимают шкуру


«Так мы и расстались. Ивановский попал на новый фронт русской гражданской войны, в Архангельск, где покорявший север России Ленину полусумасшедший коммунист Кедров, после пораженья белых, грузил пленных на баржи и расстреливал из пулеметов.

ХОРОШО, ЧТО СУДЬБА – обернувшись Сталиным – ЖЕСТОКО ОТМСТИЛА КЕДРОВУ. На XX съезде партии Хрущев рассказал, как Лаврентий Берия арестовал, пытал и убил Кедрова как «низкого изменника Родине» (с нашей точки зрения Кедров, конечно, им и был. – Р. Г.). Из тюрьмы на Лубянке Кедров писал в ЦК умоляющие письма: "Мои мучения дошли до предела. Мое здоровье сломано. Беспредельная боль и горечь переполняют мое сердце". Но, поссорившись, гангстеры друг к другу беспощадны. И Берия пустил Кедрову пулю в затылок. ТУДА ЕМУ БЫЛА И ДОРОГА!»

*******

«Станкевич позднее рассказывал, что, видя в Ставке полное разложение, он убеждал генерала Духонина бросить Ставку и уехать. Духонин колебался, но генерал Дидерихс высказался против, говоря, что начальник штаба Главнокомандующего Российской армии покинуть свой пост не может. Духонин остался. Он, вероятно, думал, что «товарищ Абрам» его арестует. Но вряд ли думал, что его п опросту насмерть растопчут озверелые Крыленкины матросы.

КАК ХОРОШО, ЧТО ЛЕТ ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЭТОГО КРОВАВОГО «ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБВИНИТЕЛЯ», «прокурора республики», «товарища Абрама» СТАЛИН ЗВЕРСКИ ОТПРАВИЛ НА ТОТ СВЕТ, ДА ЕЩЕ ПЕРЕД РАССТРЕЛОМ НАИЗДЕВАЛСЯ НАД НИМ ВСЛАСТЬ. КРЫЛЕНКО ЗАСЛУЖИЛ СВОЮ КАЗНЬ СПОЛНА.

"Главнокомандующий... Ты попросту палач,
Стараньем чьим растерзан был Духонин"

– писал в те годы о Крыленко друг Блока, поэт Вл. Пяст (В. А. Пестовский), покончивший самоубийством в начале революции».

(Р. Гуль, "Я унёс Россию")
kluven

* * *


«Люди, как правило, не понимают смыслов, которые стоят за теми или иными символическими жестами. Когда в 2013 г. на майдане кричали "Слава Украине! Героям Слава" -- в России очень мало кто понимал, что это не просто набор слов, а лозунг фашистской ОУН с соответствующими смыслами и идейной программой.

Вот и сейчас: СМИ сообщают, что протестующие в Минске поют "Магутны Божа". Что из этого поймут россияне? Максимум -- что поется какая-то песня религиозного характера. А между тем, "Магутны Божа" -- это гимн послевоенной белорусской эмиграции. А написала его в 1943 г. работавшая на нацистов Наталья Арсеньева, жена главного белорусского коллаборациониста, полицая и командира Белорусской краевой обороны Франца Кушеля.

И смыслы за этим гимном стоят вполне однозначные».
kluven

Индия


Между тем, в Индии за время пандемии избыточная смертность превысила 4 млн., из которых официально на счёт смерти от ковида относятся 414 тыс., а фактически -- бог весть. "Эксперты" (какими бы экспертными они ни были) полагают, что цифра занижена в несколько раз.

Журналисты посчитали в некоторых городах в некоторые дни фактическое количество тел поступивших в морги и крематории, и оно оказалось примерно в 10 раз выше, чем официальные сообщения о количестве смертей в этих городах в эти дни.

По Гангу спускают большое количество мёртвых тел, и мертвых также захоранивают в берега Ганга.

https://www.bbc.com/news/world-asia-india-57888460
https://www.bbc.com/news/world-asia-india-56969086
https://www.bbc.com/news/world-asia-india-57154564
kluven

«То, что террориста Троцкого террористически замочили – закономерно.

Не совсем понятен был выбор орудия убийства. Меркадер имел при себе и кинжал и револьвер, но почему-то первым использовал не просто более сложный, а уж вовсе какой-то экзотический вариант, если не сказать – единственный в своем роде. Как будто было не совсем безразлично, чем будет, при возможности, убит Троцкий.

Я теперь, кажется, понял, что орудие было выбрано столь же закономерно. Апологета трудовых армий, коллективизации и принудительного рабского труда убили кайлом. Видимо, где-то в аппарате НКВД сидел человек не без чувства черного юмора».
kluven

«Зимой 1921 года я отправился в охваченные голодом районы

Самарской и Саратовской губерний с целью провести научное исследование массового голода. Признаюсь сразу, что мое намерение потерпело полный крах. Я не смог провести экспериментальное исследование, но я увидел голод; и теперь я знаю, что это такое. То, что я узнал в этих ужасных губерниях, не дало бы мне никакое научное исследование. Мои нервы, уже привыкшие за годы революции ко всевозможным ужасам, совершенно расстроились, когда я увидел картину настоящего голода миллионов людей в моей опустошенной стране. Если как исследователю эта поездка дала мне меньше, чем я ожидал, то не могу сказать этого о себе как о человеке и как о враге тех людей, которые способны причинять такие страдания роду человеческому.

От последней станции железной дороги наша небольшая группа, к шторой присоединился один местный учитель, отправилась пешком в сторону охваченных голодом районов Самарской губернии. К полудню мы добрались до деревни Н. Место словно вымерло. Избы стояли опустевшие, без крыш, с дырами в тех местах, где раньше были окна и двери. Соломенные крыши давно были сняты и съедены. Разумеется, никаких животных в деревне не было - ни коров, ни лошадей, ни овец, ни коз, ни собак, ни кошек, ни даже ворон. Все были съедены.

Мертвая тишина царила над заснеженными дорогами - как вдруг мы услышали слабый скрип, а потом увидели сани, которые везли двое мужчин и одна женщина, а на санях - мертвое тело. Они еще немного провезли сани, а потом остановились и, обессиленные, повалились на снег. Когда мы подошли к ним, они тупо посмотрели на нас. А мы с занывшими сердцами уставились на них. Мне приходилось видеть голодные лица в городах, но таких живых скелетов, как эти трое, я не видел никогда. Одетые в лохмотья, дрожащие от холода, они лицом были не то чтобы бледные - а синие, темно-синие с желтыми пятнами.

- Бог в помощь, - обратились мы к ним.

Просто надо же было что-то сказать. Губы у одного мужчины и женщины шевельнулись, но раздалось из них лишь какое-то невнятное бормотание. Третий крестьянин, который казался немного более живым, сказал:

- Бог! Забыли мы Бога, и Он нас забыл.

- Куда вы его везете? - спросил я, показывая на мертвое тело мальчика, лежавшее на санях.

- В тот вон амбар, - ответил крестьянин и повел глазами в сторону какого-то низкого строения. - Там теперь зерна много.

Другой мужчина и женщина хотели встать со снега, но не смогли подняться без нашей помощи. Мы предложили им довезти сани, и все вместе направились к амбару, обычному крестьянскому зернохранилищу, добротному и недавно построенному. Самый сильный из них, как оказалось, был здешним урядником, он достал ключ и открыл амбар. Как он и говорил, здесь зерна было много. Десяток трупов, в том числе и три детских, лежали на полу.

- Почему вы кладете их сюда? - поинтересовались мы.

- Священник за пять верст от нас. Он не может приходить каждый день, а у нас нет лошади, чтобы возить трупы до церкви, поэтому, когда священник приходит раз в две недели, мы устраиваем отпевание, а потом, если можем, хороним их возле церкви.

Мы внесли тело и опустили на пол. Мужчина и женщина, родители мальчика, перекрестились и безмолвно пошли прочь.

- Скоро и они здесь будут, - сказал урядник.

- Скольких вы сюда перенесли за последние две недели? - спросили мы у него.

- Что-то около десятка или полутора. А до того - еще больше. Некоторые удрали из деревни.

- И куда же они пошли?

- Да куда глаза глядят.

Закрывая дверь, он шепотом пояснил:

- Надо запирать... А то сопрут.

- Сопрут?.. Зачем?

- Зачем? Чтобы съесть. Вот до чего мы дошли. В деревне караулят у кладбища, чтобы мертвых не выкопали из могил.

- А случались ли убийства с этой целью? - спросил я, пересилив себя.

- У нас в деревне нет, а в соседних случались. Третьего дня в деревне Г. мать убила своего ребенка, отрезала ему ноги, сварила их и съела. Вот до чего дошли.

В ранних вечерних сумерках мы пошли к уряднику домой. По пути нам встретилось полуразрушенное здание с надписью «Школа».

- Закрыта? - уточнил я.

- А кого в ней теперь учить? Все дети умерли или умирают, а новые не рождаются. Учитель сбежал. Не было ни дров, ни книг, ни еды.

Мы уже подходили к дому, когда нам встретился человек, выглядевший как безумец. Без шапки, в старом расстегнутом тулупе. Он шел, тряся своими длинными волосами и бородой и размахивая руками.

- Звоните в колокол! - кричал он. - Звоните в колокол! Они услышат!

- Сумасшедший, - коротко пояснил урядник. - Он всегда звонит в церковный колокол. Думает, что колокол разбудит мир, и к нам придут на помощь. Но никто не услышит, - мрачно заключил он, - даже Бог.

В то время, когда он говорил, тишину мертвой деревни нарушил звон церковного колокола. Этот призыв ко всему миру, исходивший от сумасшедшего крестьянина, звонившего в колокол, и раздавшийся во мраке запустевших и покинутых российских просторов, терзал нам души, наполняя их горькими слезами. Динь-дон! Динь-дон! То быстро и тревожно, как пожарный колокол: динь- дон! То медленно и печально, как похоронный звон: ди-и-и-нь-д-о-о-он! Почти час звучал он в наших ушах и сердцах. Затем опять наступила мертвая тишина.

Этот сигнал SOS, который сумасшедший крестьянин послал во все концы земли, был услышан. Он пересек океан, ударил в сердца великого американского народа и принес помощь и спасение от мучительной смерти по крайней мере десяти миллионам мужчин, женщин и детей. Бог никогда не забудет этого подвига. Бог вечно будет благословлять этот щедрый народ».