Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

kluven

К пониманию психологии Кремля


Политическая единица обладающая суверенитетом, с энтузиазмом (и что важно -- публичным этнузиазмом) поддержала бы призывы к расследованию инцидента с Навальным и обратилась бы к правительству Германии с просьбой передачи замороженных образцов биопроб, полного текста отчёта лаборатории Бундесвера и скорейшего назначения цикла встреч русских специалистов со специалистами из лаборатории Бундесвера для выяснения неясных из отчёта деталей о том, как в точности проводилось тестирование и интерпретировались его результаты, а также каких-либо разноречий между анализами проведенными над биопробой в лаборатории Бундесвера и анализами той же биопробы повторёнными и дополнительно проведёных тестов в назначенной исследовательской лаборатории в РФ. В случае же какого-либо "стеснительства" правительства Германии в осуществлении названных шагов -- политически-суверенная единица столь же публично выражала бы удивление: "вы же призывали к расследованию?"

Ничего из названного власти РФ не сделают.
Почему?

В мае 2014 Андрей Никитин написал в С&П:

«И я вижу, как Владимир Путин сидит в Петербургской резиденции, а вокруг никого. И никакой роскоши, ампирных стульев и столов, никакого шика. Ничего этого нет, потому что это специальная комната в Петербургской резиденции, и в ней есть только диван, дверь и топор.

И, поглаживая этот топор, Владимир Путин думает всего об одной вещи, всё это время размышляет только об одной вещи:

Тварь он дрожащая, или право имеет».


С тех пор результат этих размышлений мы узнали. Состоит он в том, что Путин и не чистая тварь дрожащая (0%), и не право имеет (100%), но близко к первому -- около 5%, но в то же время и не абсолютный 0%, т.е. считает, что его место не совсем рядом у параши, а чуть отодвинуто. От места совсем уж у параши Кремль чуть-чуть отталкивается.

Но квота на это отталкивание -- на чуть-чуть (5%). В том числе и квота на дерзости начальству. Поэтому путинский строй не смеет и не будет дерзить своему начальству (тем, кого он за таковое считает) ни про боинг, ни про скрипалей, ни про навального, ни про любую иную предъяву, например в ответ на обвинения в угрюмой микроцефалии.

А максимум, что он может себе позволить -- это слегка (только слегка, и не более) оправдывающе отнекиваться "может мы и микроцефалы, но не такие уж всё-таки и угрюмые".
Этим квота разрешаемых Кремлём себе возражений его иностранному начальству исчерпывается.
Дерзить начальству -- нельзя.
kluven

Рейк, “Еврейские остроты”

Т. Рейк – “Еврейские остроты”

 

(Этнический мазохизм в еврейском юморе)

 

Теодор Рейк (1888-1969) – видный психоаналитик, один из первых учеников Фрейда и наиболее преданных его последователей.  Рейк преподавал психоанализ в Вене (где он родился), Берлине и Нидерландах.  В 1938 г. из-за гонений на евреев он иммигрировал из Германии в США и преподавал в Нью-Йорке, где в 1948 г. стал основателем Национальной ассоциации психоаналитиков.  Рейк – автор около 40 книг, некоторые из которых посвящены специально еврейским проблемам.

 

В книге “Еврейские остроты” Рейк обращается к исследованию еврейского острословия как источника для понимания психологии евреев:  “Удастся мне это изыскание или нет, я убежден, что исследование еврейского острословия добавит новое измерение к психологическому пониманию еврейского народа.”

 

В трех главах этой книги, из которых мы цитируем отрывки [*], автор затрагивает тему этнического самоотрицания, доходящего до степени мазохизма; делаемые им наблюдения о психологической подложке рассматриваемого явления относимы не только к еврейской себя-ненависти, но бросают свет также на природу русской интеллигентности.

[*] Theodor Reik, “Jewish Wit”, NY, 1962, стр. 20, 219-233 (раздел “Psychology and psychopatology of Jewish Wit”).


 

ПСИХОЛОГИЯ И ПСИХОПАТОЛОГИЯ
ЕВРЕЙСКИХ ОСТРОТ

 

Самоуничижение в еврейских остротах

 

Статья “Психоанализ и еврейские шутки”, написанная Мартином Гротьяном, которому мы обязаны и другими ценными работами в области психоанализа, замечательна смелым проникновением в существо проблемы.  Что бы ни говорить об еврейских остротах, они безжалостно насмехаются над слабостями, проступками и недостатками евреев.  Фрейд ранее уже отмечал в своей книге о шутках, что характер этого самоиздевательства и превращения себя в посмешище отличается от шуток, которые сочиняют о еврейских особенностях не-евреи.  Дух резчайшего самокритицизма и сарказма по отношению к себе не ограничивается у евреев лишь шутками, он присутствует также и в речах пророков, жестоко бичевавших своих современников.  Израиль Зангвиль даже назвал Библию антисемитской книгой.  Отличительная черта описываемого явления <...> – особый род направленной на себя агрессии, возможно в смешении с другими эмоциональными течениями.

 

Именно к пониманию природы этого явления и обращается работа Мартина Гротьяна.  Гротьян исходит из того, что остроты вообще возникают из агрессивной наклонности, оскорбления или шокирующей мысли, подаваемых в замаскированной форме [*].  Этот выброс агрессии должен быть внезапным.  В еврейских остротах враждебность или агрессивность мазохистским образом направляются против самого еврея.  Еврею опасно проявлять в открытую свою враждебность и агрессивность по отношению к окружающим недругам, и вот гонимый, подвергающийся издевательствам и осмеиваемый еврей, делая себя мишенью каждой собственной остроты, тем самым отклоняет свою враждебность (открытое проявление которой против могущественных преследователей было бы небезопасным для него) от гонителей и обращает ее вместо них на самого себя.  Результатом, говорит Гротьян, оказывается не поражение, но “победа через поражение” – т.е. в точности та формула, которую мы вывели при исследовании психологии мазохизма.  Еврей, образно говоря, вынимает нож из вражеской руки, оттачивает его и вонзает в себя, а затем галантно возвращает его антисемиту с безмолвным укором: “посмотрим, сможешь ли ты ударить хотя бы вполовину этой силы”.

[*] Разумеется, указываемое свойство – специфика именно еврейского юмора (что далее подчеркивает сам Рейк), а не вообще юмора как такового; причем как непосредственно еврейского, так и культурно-генетически еврейского, однако усвоенного лицами иной этничности.  Об этой его особенности высказывали наблюдения разнообразные авторы.  Так, по замечанию Вл. Крупина (журнал “Дневник писателя”, янв. 1996, стр. 47-9):

 

«С чего, кто и когда решил, что король юмора – Чарли Чаплин [**]?  Он король издевательства над людьми.  Весь его юмор извлекается из тех ситуаций, когда герой Чаплина хамит, хулиганствует, пакостит, мелко гадит, дрессирует блоху и так далее.  Малолетнего совращает выбивать стекла, женщин в годах ставит в неприятные ситуации.  Если несет лестницу, то ею непременно кого-то ударит, зацепит, и всё вроде нечаянно.  Если тащит санитарные носилки, то угадает так, чтобы больной с носилок вывалился в воду; если покупает торт, то им вымажет кого-то.  А эти бесконечные пинания под зад, эти залезания под юбки, игры с предметами, которые шестерки киноведения называют гениальными.  Смотришь, и возникает чувство неловкости и даже брезгливости, которое естественно, когда герой икает, вовлекает других в неприличные истории, ворует, обманывает, подличает – и все это с юмором.  И ведь в самом деле многое смешно, например, возвращение пьяного домой.  Но над чем смех?  Человек падает, роняет на себя предметы, ему же в конце концов больно, и мы над этим смеемся.  Причем, этот якобы смешной чудак с ногами навыворот, он еще и презирает всех остальных.  Фильм “Король в Нью-Йорке” дела не спасает.»

[**]  Чарли Чаплин по происхождению не был евреем, однако его старший полубрат Сидней Хоукс-Чаплин был полуевреем (по отцу, предшествующему мужу матери Чаплина).  Сиднею дали фамилию отчима, Чаплин, после того как его отец-еврей исчез в неизвестном направлении, а мать сочеталась браком с будущим отцом Чарли Чаплина.  (David Robinson, Chaplin: His Life and Art, NY, 1985, стр. 22, 155.)  Сидней практически вырастил Чарли, с семилетнего возраста заменив ему бросившего семью и вскоре умершего отца, а позднее и ставшую недееспособной мать, и большую часть юности братья были неразлучны.  Сидней был готов жертвовать для Чарли чем угодно, а юный Чарли очень почитал его; во взрослом возрасте Сиднея и Чарли Чаплинов связывала не только личная привязанность, но также деловые отношения (Сидней был продюсером и актером).  Третья жена Чарли Чаплина, Полетта Годдард, была еврейкой.  Большая часть социальных контактов Чарли Чаплина была с евреями.  Употребляя выражение Л. Радзиховского, можно сказать, что Чаплин существенно принадлежал к “еврейской сфере”.  Чаплин резко и эмоционально воспринимал антисемитизм и с почти конвульсивной остротой реагировал на него, а также всегда выделял евреев в своих симпатиях.  Он иногда подначивал газетных корреспондентов, утверждая им, что он сам еврей.  Благодаря отчасти этим его утверждениям, а главным образом вероятно благодаря взглядам и специфическому поведению Чаплина, многие действительно принимали его за еврея, включая таких разных людей как составители справочника “Who is Who in American Jewry (изд. Еврейского биографического бюро, NY), в ранних изданиях которого ошибочно указывается, что Чаплин – еврей, а его настоящее имя будто бы Израиль Тонштейн, или Эдгар Гувер и оперативники ФБР (в собранном ФБР досье на Чаплина, заведенном еще в 1922 г. по поводу его прокоммунистических симпатий и связей и с тех пор непрерывно пополнявшемся, большей частью однако некритической и недостоверной информацией, утверждается, что Чаплин еврей, пытающийся сойти за нееврея: эти сведения некритически, без проверки позаимствованы из названного справочника).  Наглядным примером характерного восприятия Чаплина может служить Ханна Арендт, уже в 1944 г. включившая литературный портрет Чаплина в число нескольких литературных иллюстраций евреев-выскочек и парий, приведенных ею в очерке “Еврей как пария: скрытая традиция”, наряду с Гейне, Лазаром и Кафкой, хотя и с оговоркой, что Чаплин лишь “подозревается” ею и общественным восприятием в еврействе, но подозревается именно на основании ментальности его фильмов и характера его воззрений.  В сноске (быть может, позднейшей) Арендт поясняет: “Чаплин недавно заявил, что он ирландского и цыганского происхождения, однако мы избрали его для нашего обсуждения потому, что даже в том случае если он и не еврей, он все равно воплощает и в художественной форме резюмирует характер, порождаемый ментальностью еврея-парии... Хотя [определенные еврейские свойства] не позволили еврейскому народу принять положительное участие в политической жизни современного общества, именно эти качества, воплотившись в драматической форме, вдохновили одно из самых видных произведений современного искусства – фильмы Чарли Чаплина.  В образе Чаплина самый непопулярный в мире народ вдохновил одну из самых популярных фигур современности...”  Затем Арендт обсуждает сходство между характером героев Чаплина и характером гейневского шлемихля в духе, близком к анализу Рейка, в частности указывая, что “поскольку [герой Чаплина] находится под всеобщим подозрением, ему приходится переносить множество нападок за то, чего он не делал.  В то же время, поскольку он переходит все границы приличного [игра слов: поскольку он стоит вне черты оседлости] и не связан путами общественных норм, ему безнаказанно удается очень многое.  Эта неоднозначная ситуация рождает смешанное чувство страха и наглости – страха законов общества [нееврейской социальности], как будто бы они являлись неодолимой естественной силой, и знакомой иронической дерзости перед лицом фаворитов этой силы [т.е. неевреев].  Над этими фаворитами можно вволю поиздеваться, наслаждаясь такими издевательствами, потому что известно, как их можно дурить, при этом избегая ответственности перед ними...  Наглость чаплиновского подозреваемого по существу та же, что и у гейневского шлеймихля, только она представляет уже не беззаботное и невозмутимое нахальство поэта, якшающегося с небесами, и потому могущего строить нос земному обществу, а напротив – это беспокойная, тревожная наглость, так знакомая поколениям евреев, наглость маленького “жидка”, который не признает порядок мироустройства, потому что это не его порядок, и он не видит в нем справедливости для себя самого.” (Hannah Arendt, The Jew as Pariah: Jewish Identity and Politics in the Modern Age, NY, 1978, стр. 69, 79-81.)

«Под стать Чаплину его отпрыски – наши юмористы.  Издававшиеся во времена застоя и волюнтаризма, они издевались над сантехниками, например, известные райкинские: “Я тебе две винтки не довинчу, я тебе две вертки не доверчу” и тому подобное.  Весь этот юмор был настолько непрерывен и назойлив, что казался единственным юмором.»

 

«Совершенно естественно, что юмор разных народов различен.  Еврейский юмор не может стать русским.  Но именно только еврейский юмор и навязывался нашим кино и телевидением.  Вся эта одесско-жаргонная лексика успешно внедрялась в речь, в порчу нравов.  Утесов в своей книге воспоминаний гордится тем, что пел для Сталина блатную песню: “С одесского кичмана бежали три уркана”, а шутник нашего времени Иванов требует у Ельцина расправ над патриотами.  Юмористы театра обдирают как липку классику, на все лады ставят Гоголя, да так ставят, что хвалят в рецензиях постановки, вставание с ног на голову, а не текст, ради которого обычно и делается постановка.  Весь юмор, например, Хазанова, ниже пояса, Жванецкого – издевательство над всем и вся, обычно над нашим уровнем жизни.  О, они очень умело это делают.»

 

«Русский юмор добр.  Смешно, но и грустно.  “Боже, как печальна наша Россия”.  “Чему смеетесь? Над собой смеетесь”.»

 

«Наши пересмешники презирают тех, кого смешат (вспомните: “мужик, ты будешь тем-то, а ты, мужик, тем-то”); нам рассказывают, что уже невыгодно ездить в Америку, что бабки колотить можно в СНГ (Задорнов), издеваются над всем и вся, кроют в эфире (Ширвиндт) матом, в газетах (Быков) пишут матерными словами...»

Существенная особенность подлинно еврейской остроты, по мнению Гротьяна, – это агрессия, обращенная на себя.  Еврейская шутка словно бы говорит: “Вам ни к чему нападать на нас, мы это сделаем сами, и даже лучше.  Мы можем снести это, мы знаем наши слабости, и в некотором роде даже горды ими.”  В еврейских шутках, добавляет Гротьян, заключена своеобразная меланхолия и иногда – упрямая гордость.  “Вот мы каковы и такими мы останемся, покуда мы евреи.”

 

Даваемое Гротьяном психоаналитическое объяснение настолько проницательно и серьезно, что мы можем без стеснения высказать доброжелательный критицизм.  В отличие от других психологов, затрагивающих лишь поверхность вопроса, теория Гротьяна тянется вглубь, но все же остается на поверхности постижения проблемы.  Гротьян понимает, что мазохизм еврейских острот – лишь “маска”, но он не вскрывает лица, таящегося за этой маской, не пытается сорвать маску с шутящего еврея.  Хотя нужно согласиться, что агрессия, по всей видимости, является главной тенденцией еврейских острот [*], необходимо подчеркнуть, что она не ограничивается [в выборе мишеней] только людьми, ни даже одними антисемитами, но часто направлена против социальных институтов – таких как религия или закон, которые <...> мешают еврею наслаждаться жизнью. <...>

[*] См. предшествующее примечание.

Теория Гротьяна также упускает из виду, что мазохистские элементы еврейских шуток коренятся в подсознательном чувстве вины <...> проявляющемся в самоуничижении и выражаемом в шутках <...>

Многие наблюдатели отмечали, что еврейские анекдоты и шутки жестоко издеваются над еврейскими особенностями и слабостями.  Это странное отношение было приписываемо мазохистскому характеру еврейского острословия.  Некоторые авторы, как напр. д-р Готьян, видят в этой черте главную подсознательную природу еврейских острот.  Но как называть это своеобразное явление – является не столь важным по сравнению с его значимостью для психологии еврейского народа, единственно интересующего нас здесь предмета.

 

Мы уже указывали на несколько причин того, почему можно сомневаться, являются ли эти мазохистские особенности всепроникающими и пронизывающими весь характер еврейского юмора.  Даже помимо существования многих шуток, в которых не наблюдается самоуничижения и издевательства над собой, нужно учесть то важнейшее обстоятельство, что самоуничижение часто обращается в свою противоположность – чрезмерную самоуверенность и даже наглость. <...>

 

Однако наблюдение о существовании интенсивной самоуничижительной и себя-издевательской тенденции в еврейском юморе справедливо, вне зависимости от того, назовем ли мы его мазохистским или псевдомазохистским.
 

 

Изнанка еврейских историй

 

Насколько мне известно, никто доселе не отметил, что эта смесь самоиронии и элегичности присутствует не только в шутках, но и в произведениях еврейских авторов. <...>

 

Нижеследующие замечания основываются не только на моих исследования и клиническом опыте, но также на докладе, сделанном одним из моих наиболее одаренных студентов, Джулем Найдсом, в Национальной ассоциации психоаналитиков в 1960 г.  Найдс, любезно упоминающий, что он многим обязан моим психоаналитическим исследованиям мазохизма, описывает определенный тип личности, характеризуемой чувством подозрительности и ощущением, что за нею критически следят или ее преследуют, а также чувством превосходства, доходящим иногда до патологической мании величия [*].  Параноидальному характеру свойственно крайне резко реагировать на реальные или воображаемые нападки, быть до крайности критичным по отношению к другим и заставлять их чувствовать, что они стоят по достоинству ниже его.

[*] Любопытно, что этот тип личности распространен не только среди евреев, но и среди “русской интеллигенции”.  Ср. яркое противоречие между, с одной стороны, интеллигентским чувством приниженности и уничиженности перед “Европой”, а с другой – претензии на “вселенскость”, разрешение “последних вопросов” и экзальтированность чувством некоего собственного величия, ощущение себя “сосудом Промысла” (особенно резко заметное во Вл. Печерине, Герцене, Огареве, Вл. Соловьеве и некоторых позднейших знаковых для интеллигенции деятелях).

Если мазохист гиперкритичен по отношению к себе, считает себя слабым, малозначительным, презренным и зависимым, уничижает и умаляет себя или сервильно пытается снискать расположение окружающих, то, напротив, в характере параноика – предполагать, что он окажется мишенью враждебности, и предупреждать нападки своих реальных или воображаемых врагов, издеваясь над ними, либо оскорбляя их.

Из этого описания очевидно, что параноидальный и мазохистский характеры представляют два противоположных, взаимодополнительных полюса.  Однако их не только связывают некоторые общие черты, но клинический опыт учит нас, что за мазохистской направленностью часто скрывается параноидальная.  Их общий источник – недостаток силы, могущества.  Мазохист может сосуществовать с людьми только заискивая перед ними и поддаваясь им.  Общим для обоих характеров является огромное упрямство.  Но если мазохист настаивает на том, что он неадекватен и неполноценен, то его противоположность пытается снова и снова утвердить свое чувство превосходства.  <...>

 

Еврейские шутки трудно отнести к одному из установленных сравнительной психологией типов.  Множество приведенных нами примеров достаточно для утверждения, что они осциллируют между заискиванием и дерзостью, между мазохистским характером поведения и параноидальным.  Параноидальный настрой в большинстве случаев, конечно, латентен или скрыт, но он проявляет себя не только в подразумеваемой во многих шутках претензии, что евреи – любимцы Бога, но также в их подсознательном чувстве собственного превосходства.  Чувство меланхолии, выражаемое поговоркой “Как тяжко быть евреем”, иногда сменяется чувством того, что принадлежность к этому народу – привилегия <...>


 

Подсознательные претензии

 

<...> Хотя, как упоминалось выше, мазохистские наклонности среди еврейского народа известны психоаналитикам и отмечались ими, никто, насколько я знаю, не рассматривал подразумеваемую ими параноидальную направленность.  Фрейд указал, что в еврейских шутках таится скрытое вознаграждение себя, и Гротьян приложил мою формулу “победа через поражение” к рассмотрению психологии этих острот.  Психология дошла до этих пределов, но этого недостаточно.

 

Не психоаналитик, а современный писатель, Артур Шницлер, отчетливо распознает параноидальность как свойство характера большинства евреев.  В романе “The Way to The Open” один из персонажей, миссис Эренберг, сетует на своего мужа: “Это его идея-фикс.  Он видит антисемитов повсюду, даже в собственной семье.”  Шницлер употребляет даже самый термин мания преследования.  В том же романе Георг фон Вергентин говорит своему еврейскому другу: “Из-за этой своей мании ты утратил способность видеть в мире что-либо кроме еврейского вопроса”.  Извиняясь за невежливость, он утверждает, что его друг страдает “манией преследования”.  Это слово явно употребляется в качестве синонима формы параноидальных делюзий с фиксацией на преследованиях.

 

Несколько десятилетий спустя (после Шницлера) я пытался пытался прояснить эту своеобразную осцилляцию между мазохистской и параноидальной настроенностью евреев в моей книге “Миф и вина”.  Я подразумеваю, конечно, не неизменную групповую характеристику, но психологическую наклонность, определяемую судьбой еврейского народа.

 

Шницлер пишет, разумеется, о современных евреях.  Всегда ли и прежде наблюдалось описываемое им явление? <...>

 

Мазохистская настроенность древнего Израиля просматривается по крайней мере в его отношениях с Богом, чьи кары он принимает как заслуженные и без малейшего ропота.  Израильтяне рассматривали жестокое обращение с ними со стороны своих могущественных соседей как наказание за свои грехи, особенно за богоотступничество.  Параноидальная настроенность в форме идеи величия очевидна в еврейской претензии на то, чтобы быть “избранным народом”.  Подземная связь между параноидальной и мазохистской настроенностью просматривается даже в идее, что Бог наказывает тех, кого он любит.  На такое исключительное положение евреи претендовали с древнейших времен.  На чем же они могут основывать свои претензии на исключительность?

 

Глубинная психологическая причина этому сокрыта и секрет раскрывает только малоприметное замечание Фрейда – на которое поныне никто не обратил внимание и, во всяком случае, не подчеркнул его значимости.  Это замечание, напоминающее скользящий взгляд или промолвку, содержится в очерке, в котором Фрейд обсуждает различные типы личности, встречающиеся в практике психоаналитика [*].  Человек одного из описываемых типов ведет себя так, словно бы для него сделано исключение из закономерностей жизни и общие правила к нему не относятся.  В эту категорию Фрейд включает, например, шекспировского Ричарда III, монологи которого он анализирует.  Подсознательная основа, на которой эти люди основывают свои претензии на исключительность, состоит в пережитом ими травматическом опыте или каком-либо увечьи, недостатке (физическом или ином), в котором они считают себя невиновными.  Они ожидают компенсации за причиненную им жизнью несправедливость или повреждение (например, врожденное заболевание).

[*] Sigmund Freud, “Some Character Types Met With in Psychoanalytic Work” // Collected Papers of Sigmund Freud (в 5 томах), London, 1949-1950, т. 4, стр. 321.

Психоаналитически интерпретируя эти невротические случаи, Фрейд делает важное замечание, о котором я упомянул выше:

“Я не стану здесь входить в обсуждение очевидной аналогии между пороками характера, возникающими вследствие перенесенной в детстве длительной болезни, и поведением целых народов, прошлое которых полно страданий.”

Ясно, что Фрейд подразумевает еврейский народ, но здесь не место обсуждать значительность этого отрывка <...>

 

Психоаналитически рассматривая индивидуумов этого типа, Фрейд указывает, что претензии, выводимые ими из перенесенной в раннем возрасте несправедливости и из порождаемой этим мятежности, приводят к отягчению конфликта, заканчивающемуся неврозом.

 

Сходный настрой отразился и в истории древних евреев.  Их парноидальное и вызывающее умонастроение [attitude] проявилось по отношению не только к Богу, Который назвал евреев “жестоковыйным народом”, но также к народам, среди которых евреи жили и к которым они относились со скрытым чувством собственного морального превосходства и непокорностью. <...>

 

Встречаем ли мы в еврейском острословии проявления этих двух существенных реакций?  Можно полагать, что мы не так часто встречаемся с их чистыми видами, но весьма часто – со смешанными формами, например с насмешливой смиренностью или же с наглостью как отчаянным прорывом через запуганность и подчинение.  Во многих еврейских шутках ясно и часто проявляется соединенная полярность мазохистской и параноидальной психики. <...>

 

Нашей исходной посылкой было утверждение, что мазохистская настроенность не является, в противоположность мнению Гротьяна и других психологов, единственным и господствующим элементом в психологии еврейского острословия.  Истина одновременно проще и сложнее.  Мы наблюдаем осцилляцию между мазохистским уничижением себя и параноидальным чувством собственного превосходства [*].

[*] Иными словами, у евреев чувство этнической себя-ненависти или этнического самоотрицания часто соединяется с раздутым еврейским этноцентризмом.  В этом существенное отличие от интеллигентской ситуации, т.к. “русскими интеллигентами” русский этноцентризм, напротив, утрачен ниже всяких здоровых пределов, необходимых для поддержания целостности русского социума и психологического благополучия и стабильности его членов.

Оставляя в стороне индивидуальные характеристики и принимая во внимание только эмоциональную почву, в которой коренятся эти еврейские шутки, мы получаем главный результат, высвечиваемый нашим психоаналитическим исследованием:  Еврейские шутки осциллируют между сервильностью и надменностью.

kluven

пчёлы против мёда

kluven

Л. Льюисон и Вл. Печерин

Одним из ярких бытописателей себя-ненависти среди евреев был писатель Людвиг Люисон.

«Льюисон всегда чувствовал себя изгнанником.  Его всегда преследовал кошмар неурядиц и отчуждения.  В романе “Mid-Channel” он выразил это словами: “Я не могу припомнить ни единого дня моей жизни, который не был бы омрачен душевными страданиями”.  В нем всегда присутствовало томление по какой-нибудь твердой идентичности, и со временем он найдет эту идентичность – или точнее говоря, сложит её для себя по кусочкам – но какой длительный, путанный, мучительный процесс это будет, насколько судорожный и полный терзаний!»  (Стэнли Чиет)

«Jewishness is like that Hound of Haven described by the poet.  It tracks you through the universe; it lies in ambush from without and from within.  You think you have achieved a perfection of protective mimicry and on the leaps of your dearest friend you see the unformed syllable, Jew...»  (Ludwig Lewisohn)

Отрывок из повести Ludwig Lewisohn, “Trumpet of Jubilee”, NY, 1937, стр. 38-9 (кн. 1: “Пылающий мир”):

“Я сказала Габриэлю, что с нами все хорошо, и он кажется ответил, что переживает трудный возраст. Разве это все не забавно?"

Дрожь прокатилась по горлу Курта до висков. Он отложил нож и вилку, которые он к тому же все равно перестал использовать.

“Джина”, – выкрикнул он, – “Джина, разве ты не знаешь?"

Едва она подняла на него глаза, как вошла Лиза, горничная. С непостижимой быстротой старые, болезненные и печальные воспоминания понеслись через сознание Курта. Он припомнил историю, рисующую старинные манеры полузабытой эпохи и рассказанную ему отцом, о том как его дед сказал на искаженном наречии тех далеких дней: “Stike vor die Shikse!” [не станем разговаривать в присутствии шиксы] Он, доктор Курт Вайс, оказался какой-то силой выброшен в этот век. В собственном доме, он не смел молвить слова в присутствии прислуги.

“Отчего ты так вскрикнул?”, – спросила Джина <...>

“Извини, дорогая”, – медленно ответил он, – “Мы поговорим позже."

Они закончили обед почти в молчании.

“Габриэль, ты должен съесть всё, что лежит на тарелке – я и так тебе немного положила”, – мягко сказала Джина.

Большие прозрачные капли слез покатились из глаз ребенка по щекам.

“Я не могу мама, я просто не могу.”

Десерт был закончен. Джина перешла в гостиную. <...>

“Ты хотел сказать мне что-то, Габриэль?”

Лицо ребенка задергалось и на нем вновь выступили крупные капли.

“Папа, папа, я не могу больше ходить в школу – больше никогда!”

Ребенок упал на колени и рыдания конвульсиями потрясли его тело. Курт обнял его руками, прижал его голову к своему плечу и присел рядом с ним.

“Ты не должен, дорогой. Я все понимаю.”

Джина подняла глаза:

“Но Курт, это неслыханно. Конечно, он должен ходить в школу. Почему он не должен?”

Курт ожесточился. Впервые за восемь лет, прожитые ими вместе, он был ожесточенным и возмущенно-обиженным.

“Ему не нужно ходить в школу, дорогая Джина, потому что они оскорбляют и унижают его в ней. Потому что они ранят его детскую душу сверх всякой меры и утешения. Я завидую твоему безразличию к ужасной судьбе нависающей над нами. Ты не слышишь ничего? Ты не видишь ничего? Они мучат Габриэля, потому что он – еврейский ребенок.”

Джина отложила книгу.

“Еврей, христианин – всё это кажется мне таким замысловатым и пустяковым”.

Курт рассмеялся.

“Я думаю, ты не слышала современного изящного сводного изложения вопроса:

Всё одно, во что ни верит жид,
В мерзкой расе поселён вонючий стыд.”

Габриэль, было притихший, снова начал всхлипывать.

“Он слышал это”, – заключил Курт.


Не менее жестокую психологическую (и не только психологическую) травлю пришлось пережить и русским, “открывавшим для себя Европу”. Характерен в этом отношении пример В.С. Печерина, бывшего фактически прообразом (в первой половине своей жизни) позднейшего интеллигентского типа, и наиболее известного авторством интеллигентского народного гимна

Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья!
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу возрожденья!

и целого ряда не менее красноречивых произведений подобного содержания. О том, из какой психологической травмы и каких унижений родились эти настроения, повествует жизнеописание Печерина (М. Гершензон, “Жизнь В.С. Печерина”, М. 1910, см. особ. стр. 38, 58, 90-1).

«Печерин впоследствии много раз свидетельствовал, что его с детства влекло на Запад. Да и могло ли быть иначе? Там грезились свободные народы, изящная жизнь, вечно-голубое небо, свет знания, – все то, о чем так тосковала душа в рабской и пасмурной России. И вот, желание сердца осуществлялось <...>»

С чем пришлось столкнуться Печерину в “стране святых чудес”, сообщает он сам в своих (восторженных!) письмах:

Он с восхищением говорит и о самой личности Ганса [*], передает его смелые остроты. «Вчера, например, говоря о греческих оракулах, он вдруг предлагает себе вопрос: “почему теперь, в наше время, нет оракулов? как вы думаете, досточтимые господа? Потому, что мы вырвались из цепей природы; она не предписывает нам более законов: теперь каждый сам себя определяет, каждый сам для себя оракул... Разве, быть может, теперь новый министерский конгресс в Вене сделается оракулом для Европы – не знаю...” (общий хохот и легкие рукоплескания). – Говоря о славянских племенах, он сказал, что назначение их быть оплотом против нашествия варваров из Азии. “Да! господа, теперь нам нельзя опасаться нашествия варваров – разве только может случиться, что русские придут в Европу” (громкий, оглушающий хохот)”.»

[*] Ганс Михелет – профессор берлинского университета, “вернейший ученик Гегеля”, характеризует его Гершензон.

Вряд ли можно сомневаться, что подобного рода сентенции Печерину приходилось выслушивать нередко и со всех сторон. Фобии по отношению к России и русским, и без того имевшие долгую традицию в Европе, с особенной силой вспыхнули после подавления польского мятежа 1831 года. Как повествует свободомыслящий Гершензон,

«Все <...> затмевала одна огненная мысль – что Россия есть как бы всемирный фокус деспотизма, его главный оплот во всей Европе. <...> Это было общее убеждение всех свободомыслящих людей на Западе. Жестокое подавление польского мятежа 1831 года вызвало взрыв негодования по всей Европе. В половине 1834 года Никитенко, со слов вернувшегося из Берлина Калмыкова, заносит в свой дневник, что русских везде в Германии ненавидят, не исключая и Берлина; знаменитый Крейцер сам сказал Калмыкову после взятия Варшавы, что отныне питает к русским решительную ненависть, а одна дама пришла в страшное негодование, когда Калмыков попытался защищать русских: это враги свободы, кричала она, это гнусные рабы. Год спустя, по возвращении остальных членов профессорского института, он пишет: “По словам их, ненависть к русским за границею повсеместная и вопиющая. Часто им приходилось скрывать, что они русские, чтобы встретить приветливый взгляд и ласковое слово иностранца. Нас считают гуннами, грозящими Европе новым варварством. Профессора провозглашают это с кафедр, стараясь возбудить в слушателях опасения против нашего могущества”. Мы видели выше, что говорил о русских проф. Ганс, а в швейцарской гостинице мальчик, сын хозяина, прислуживавший Печерину и его товарищам за столом, не хотел верить, что они русские: “Не может быть! Русские – варвары, дикари, медведи”.»

Нетрудно представить, что пришлось пережить Печерину, через какие унижения и национальную травлю пришлось пройти ему, прежде чем он, подобно еврею, хохочущему над антиеврейской издевкой, услышанной из уст антисемита, начал с мазохистским восторгом сообщать о приобщении к кружку “просвещенных европейцев”, громогласно ржущих над “русскими варварами”. Отсюда, из этой атмосферы травли и ненависти по отношению к русским, в которую окунулась и которую не могла не вдохнуть душа Печерина, априори настроившаяся воспринимать Запад в качестве “законодателя Истин”, и вошло в него то отчуждение от национальной России, переходящее в непримиримую ненависть к ней и желание уничтожить ее как явление, которые стали потом отличительной чертой интеллигентской психологии.

kluven

К психологии себя-ненависти

К ПСИХОЛОГИИ СЕБЯ-НЕНАВИСТИ

Изучавшие еврейский антисемитизм (себя-ненависть) психоаналитик Натан Акерман и социолог Мари Ягода сделали любопытное наблюдение, описанное ими в книге “Антисемитизм и эмоциональное расстройство”[1]: евреи крайних антисемитских взглядов отличались от антисемитов-неевреев полной неспособностью признать за евреями хоть какие-либо положительные черты или качества. Если антисемит-нееврей мог хотя бы формально и иногда признавать за евреями некоторые положительные или впечатляющие свойства (евреи умны, достигают успеха, обладают властью и т.п.), то евреи-антисемиты выделялись тотальностью отрицания.

Акерман и Ягода объясняют это тем, что для еврея, сравнительно с неевреем, труднее проецировать отрицательные воззрения на еврейство, ибо они бьют слишком близко. Ему приходится создавать в себе иллюзию, что сам он стоит вне этой группы. Тотальность отрицания группы служит средством отмежевания от неё (на данное явление и его причину указывает также видный гебраист Рафаэль Патай в монографии “Еврейское сознание”).

«Они находят дополнительное подкрепление своему антисемитизму в отрицании “положительных” элементов культурного стереотипа. Сознавая в глубине, что сами они евреи, они оказываются не в состоянии примирить положительные аспекты стереотипного представления о евреях с собственным состоянием.»

Ввиду структурного подобия русской и еврейской этнических ситуаций и тождественности порождаемых ими психических процессов, это объяснение приложимо и к русскому случаю, объясняя почему доморощенные русофобы зачастую отличаются, сравнительно со своими романогерманскими источниками и прообразами, радикализмом и тотальностью отрицания всего существенно-русского, а также психологической невозможностью усмотреть в собственно русском хоть что-либо положительное.

Акерман и Ягода обращают также внимание, что если большинству неевреев (из выборки авторов) свойственно отрицательное отношение не только к евреям, но одновременно и к некоторым другим этническим группам (неграм, японцам), то евреи-антисемиты, стремящиеся влиться в этническое большинство и потому усваивающие его стереотипы, как раз стереотип национальных предрассудков воспринимают видоизмененным: их ненависть фокусируется преимущественно на евреях и реже распространяется на иные группы. И это несмотря на то, что приятие стандартного множества национальных отталкиваний могло бы “приобщить” ассимилянта к образу мышления, восприятия и жизни референтной для него этно-группы. Сходную картину можно наблюдать и среди русофобов великорусского происхождения: их неприязнь направлена прежде всего на русских и значительно реже относится к другим меньшинствам, как то азиатским народностям, евреям или другим.

Вероятным объяснением здесь являются, во-первых, отрицательная идентификация, т.е. построение идентификации себя-ненавидящего индивидуума не по положительному принципу (“я есть то-то...”), что свойственно для членов здоровой группы, каковой обычно является референтная, а в виде отрицания одного из известных групповых образов (“я есть не то-то”) и противопоставления себя этому образу – в данном случае, образу еврея или русского. Отрицательная идентификация, иными словами, строится “от обратного”. Индивидуум с отрицательной идентификацией (относительно группы меньшинства, из которой он происходит) живет не только (и даже, быть может, не столько) нормальной психологической жизнью, свойственной типичному члену этнического большинства: для него, в отличие от членов референтной группы, огромную роль играет отталкивание от своей первоначальной этнической группы. Он затрачивает на эти усилия большую энергию, фокусируя ее на отталкивании именно от той группы, из которой он произошел, поэтому уделяя меньше внимания другим стигматизированным группам.

Другой аспект объяснения составляет идентификация с агрессором. Подробнее это явление рассмотрено в приводимых далее отрывках из книги Оллпорта.

Вкратце, психологическая идентификация с агрессором подвергающегося нападкам или угрозе индивидуума основывается на его стремлении к достижению двух положительных целей: (1) ослабить и по возможности устранить страх перед агрессором и напряженность пред лицом истекающей от него угрозы, поскольку индивидуум теперь мыслит и чувствует как часть агрессора, и тем как бы становится (в своих глазах) его частью, а потому якобы “не подлежит” нападению; (2) ублажить агрессора уподоблением ему, тем устраняя его агрессивность.

Понятие идентификации с агрессором, введенное Анной Фрейд для несколько иных целей, в приложении к себя-ненависти терминологически не вполне удачно, ибо в данном случае не происходит подлинной идентификации себя-ненавидящего индивидуума с группой большинства (которой он желает подражать и воззрения которой усваивает).

Анна Фрейд описывает (в работе “Эго и механизмы защиты”, 1936) клиническую ситуацию, в которой ребенок подражал угрожающим или пугающим его аспектам вызывающего тревогу объекта или человека, усваивая их в своем поведении и как бы облачаясь в них. Анализ Фрейд устанавливал, что идентификация ребенка с могущественными и угрожающими качествами внешнего объекта выступает средством совладать с непереносимой тревогой. Однако (как обсуждает напр. W. Meissner, “Internalization in Psychoanalysis”, NY, 1981, стр. 42-4) идентификация с агрессором не является подлинной идентификацией [*]: ее влияние на структурообразование сверх-эго, будучи в основном мотивировано потребностями защиты, состоит главным образом не в идентификации, а в интроекции, причем, что характерно, индивидуум (как то ребенок, интроектировавший свойства возбуждающего тревогу объекта, напр. агрессию всесильных взрослых; или еврей-заключенный концлагеря, подражающий эсэсовцам и со строгостью относящийся к другим заключенным) оказывается склонен к последующей проекции и экстернализации интроектированных свойств. Интроекция оказывается близко связанной с проективными механизмами. Хотя эти процессы могут вести к той или иной степени идентификации, но идентификация не вовлечена напрямую в действие защитных механизмов. Она может, однако, стабилизировать защитные структуры, образованные посредством интроекции: но при этом ее защитная функция оказывается второстепенной или выводной по отношению к этим механизмам.

[*] Как вслед за Анной Фрейд подчеркивает К. Бэддок, “осуществляется идентификация не с личностью агрессора, но с его агрессией” (“Handbook of Evolutionary Psychology”, 1968, стр. 466-7).

Результатом, указывает Мейсснер, оказывается патогенный интроект [внутрипсихическая структура], плохо интегрированный с остальной организацией психики. При патологическом развитии этой конфигурации наблюдается менее или более тяжкое искажение сверх-эго с резкой самокарающей и деструктивной динамикой и плохой интеграцией структуры сверх-эго.

* * *

Классический пример идентификации с агрессором, часто приводимый в литературе в качестве иллюстрации, представляет поведение еврейских заключенных в нацистском концентрационном лагере, описанное еврейским (австрийским, с 1939 г. в США) психологом Бруно Беттельгеймом, бывшим узником Бухенвальда в ряде статей и в книге: Bruno Bettelheim, “The Informed Heart” (по изданию 1962 г. см. особ. стр. 169-173).

В результате идентификации с агрессором, совершавшейся в некоторых (но далеко не во всех) заключенных, структура их личности менялась таким образом, что они с готовностью и желанием воспринимали ценности и действия СС как свои собственные. С особенной легкостью они усваивали немецкий национализм и нацистскую расовую идеологию. Примечательно, как далеко заходили в этой идентификации даже хорошо образованные узники.

Во всяком случае из не-еврейских узников, почти все верили в превосходство немецкой расы. Почти все заключенные, в том числе и евреи, гордились “достижениями национал-социалистического государства”, в особенности его экспансионистскими успехами. Принимая новую идеологию, большинство узников, проведших в лагере значительное время, усваивали отношение гестаповцев к т.н. “негодным заключенным”, которых гестапо начало ликвидировать ещё до того, как в действие вступила общая политика истребления. Узники не только считали эти действия оправданными, но некоторые даже полагали их верными принципиально, и сами следовали примеру гестаповцев в обращении с новичками и ослабевшими заключенными.

При этом в манерах, суровости и обращении с товарищами по несчастью они стремились подражать СС и эсэсовским образцам и нормам поведения. Они перенимали у СС как отношение к со-узникам, так и манеры, в которых проявлялось это отношение. Они постоянно проявляли враждебность друг к другу, высказывая ее – если это была словесная агрессия – с использованием совершенно особого словаря эсэсовцев, который заключенные чем дальше, тем более усваивали. От копирования словесной агрессии эсэсовцев до подражания их физической агрессии был лишь один шаг, но пройти его занимало обычно несколько лет. Не было чем-то необычным встретиться с ситуацией, когда узники, управляющие другими узниками, обращались с ними хуже, чем сами эсэсовцы. Иногда они пытались снискать этим благорасположение охраны, но чаще поступали так совершенно искренно, считая что это лучший и надлежащий способ обращаться с заключенными.

Узники, проведшие в заключении долгое время, были склонны отождествлять себя с СС не только по целям и ценностям, но даже в поведении. Они всеми способами пытались раздобыть обноски старой эсэсовской униформы и напялить их на себя, а когда это не удавалось – перекроить свое тюремное облачение так, чтобы оно напоминало эту униформу. В какие тяжкие они при этом пускались, трудно даже поверить, особенно принимая во внимание, что заключенных иногда наказывали за попытки выглядеть похожими на эсэсовцев. Если их спросить, почему они так поступали, они отвечали, что хотят выглядеть сильными. Выглядеть сильными для них значило – выглядеть как их враги.

Узники-старожилы (долгосидящие) чувствовали глубокое удовлетворение, если на дневной поверке им удавалось хорошо вытягиваться по стойке смирно или сделать энергичный салют. Они гордились, когда им удавалось оказываться столь же (или даже более) суровыми или крепкими, как и СС. В своем отождествлении они заходили столь далеко, что пытались подражать занятиям эсэсовцев во время досуга. Например, одним из развлечений охранников была игра, заключавшаяся в том, кто без вскрика выдержит наибольшее количество ударов. Эта игра была перенята заключенными, словно их и так мало били, чтобы повторять этот опыт еще и в качестве игры.

Часто случалось, что тот или иной эсэсовец некоторое время, в качестве развлечения, требовал от заключенных соблюдать какое-либо придуманное им бессмысленное правило, неудобное или болезненное для заключенных, просто ради того, чтобы позабавиться. Обычно он сам о нем вскоре забывал, но всегда отыскивались старые заключенные, которые не только продолжали соблюдать это правило, но пытались и других заставить соблюдать его, долго после того эсэсовец терял к нему интерес. Эти заключенные твердо верили, что все установленные СС правила являются желательными стандартами поведения, по крайней мере, в лагере.

Поскольку долгосидящие узники приняли (или были заставлены принять) зависимость от СС, подобную зависимости детей от взрослых, многие из них желали чувствовать, что по крайней мере некоторые из людей бывших в их глазах всемогущими – справедливы и добры. Потому, каким бы странным это не выглядело, они испытывали также и положительные чувства по отношению к СС. Они разделяли свои положительные и отрицательные чувства таким образом, что все положительные эмоции адресовались нескольким высокопоставленным в лагерной иерархии офицерам (но как правило не самому коменданту). Заключенные уверяли, что за суровой внешностью этих офицеров скрываются чувства справедливости и истинные представления о том, как следует себя вести. Они якобы были искренно заинтересованы в благополучии узников и даже пытались, в небольшой степени, помочь им. Поскольку эти предполагаемые чувства проявлялись чересчур слабо, объяснялось, что офицеры вынуждены тщательно их скрывать, а иначе они не могли бы помогать заключенным.

Рвение некоторых узников отыскать основания для подобного рода утверждение не могло не вызывать жалость. Так, целая легенда была создана вокруг того факта, что один из двух проверявших барак эсэсовцев, перед тем как войти, очистил грязь с ботинок. Он, скорее всего, сделал это машинально, но заключенными это интерпретировалось как резкий упрек с его стороны второму эсэсовцу и явное выражение неодобрительных чувств о концентрационных лагерях.

Эти и многие другие примеры показывают, как и насколько старосидящие заключенные стали отождествлять себя с врагом и старались оправдать его в собственных глазах.

Представляется почти излишним указывать, что поведение и психология русской интеллигенции (рекомых “настоящих европейцев”, “либералов” и т.п.) изоморфны поведению и психологии описываемых Беттельгеймом узников; при этом добрая часть интеллигентского исповедания играет ту же функциональную и психологическую роль, что гордое ношение узниками обносков эсэсовской униформы (т.е. символьной мощи, перенятой у могущественного агрессора и претворенной в собственные облачения, как одному из стремлений идентифицироваться с ним, предотвратить психическую травму и напряженную тревогу, вызываемую агрессией, стараясь самому стать “хоть немного агрессором”); отношение интеллигенции к русской группе копирует (зачастую в ужесточенной и радикализованной форме) негативные западные стереотипы о русских, напоминая усвоение заключенными эсэсовского отношения к самим себе; а интеллигентская “идеологическая деятельность” представляет сплошное вытягивание по стойке смирно и отдание салюта ценностям доминирующей группы и самой этой группе.

В качестве нейтральной иллюстрации того, насколько умонастроение подчиненности Западу пронизывает сознание интеллигенции и доминирует над ним, можно привести статью Виктора Ерофеева (“Общая газета”, 29.7.99) в колонке с симптоматичным заглавием “ Энциклопедия русской души”, “Мы в зеркале” что за зеркало. Автор этого комментария, сам проживший на Западе долгое, и даже быть может слишком долгое время, но ничего об упоминаемом стиле “кул” не слышавший[2], было засомневался, не проглядел ли он какую Заграничную Ценность, и распросил нескольких знакомых американцев – которые, однако, также о пропагандируемой Ерофеевым ценности оказались не наслышаны.

«Среди причин современного российско-западного противостояния, завуалированного или откровенного, отразившегося как в недавней войне на Балканах, так и в том, что русским унизительно отказано на бессрочное время в безвизовых поездках в Европу, есть одна, о которой у нас не пишут, потому что об этом не думают. После падения Берлинской стены, организованного во многом русской стороной, если не сказать русской щедростью, несмотря на известное сопротивление союзников ФРГ, казалось бы, должна была начаться эпоха взаиморадостного соседства. И верно, был момент, когда в воздухе ощущался дух братания. Все это кончилось неприятно быстро.»

«Мы разочаровали Запад и в чем-то самих себя, оказавшись “другими”, не такими, какими бы европейцы хотели нас видеть. И хотя даже в самых неприхотливых американских фильмах существует пропаганда любви к “другому”, не похожему на тебя, будь он хоть инопланетянином, хоть негром, русские не стали любимы в “другом” качестве. Запад скорее предпочел совсем “других” китайцев, несмотря на то, что по общественным стандартам мы стали куда свободнее, нежели грамотно репрессивный современный китайский коммунизм. В конце концов, оказалось, что в европейском доме для нас нет даже того угла, который предоставили румынам и прибалтам, не говоря уж о поляках и чехах.»

«Многое объясняется общественным варварством нашего затянувшегося переходного периода, но – не все. Западная эстетическая норма жизни стала диктатором не только стиля, но и политических пристрастий. Русских не взяли в НАТО именно по эстетическим соображениям, как не прошедших fасе control.»

«По своей пафосной эмоциональности, пещерной наивности, пузатости, поведенческой неуклюжести русские долгое время были прямо противоположны большому эстетическому стилю Запада – стилю cool. Строго говоря, об этом cool русские вообще даже не догадывались. Между тем это понятие из элитарной моды превратилось в состояние, которое определяет в последнее время западную культуру, что вышла за пределы литературы и кино, вобрав в себя на равных основаниях “красу ногтей” в высшем смысле, то есть культура растворилась в каждодневном быту, быт – в культуре. В Берлине или Париже вам точно укажут: эту марку сигарет курят только лесбиянки, а на той марке машин ездят одни пасторы. На русской стороне ни официальная, ни “кухонная” культуры по понятным причинам не только не шли в ногу с западным развитием событий, но круто забирали в сторону. Мы смотрели западные фильмы, листали западные журналы и читали западные книги, если это удавалось, совсем по-другому, чем западные потребители культуры. В любом случае мы не видели во всей этой продукции объединяющей идеи, поверх барьеров столкновений консерваторов и либералов, архаистов и новаторов. Мы углублялись в экзистенциальный смысл, не замечая становления новой формы. Мы проморгали то, что составляет эстетическую сущность Запада последних 50 лет, о чем уже десятилетия назад было объявлено в двух установочных статьях журналов “Тайм” и “Лайф”, на которые откликнулась молодежь от Лос-Анджелеса до Кейптауна, Токио и даже социалистической Варшавы.»

«Понятие cool (этимологически – “прохладный”) возникло в США в конце 40-х вместе с джазовой пластинкой Майлеса Дейвиса “The Birth of the Cool” и книгами Джека Керуака. Последнего можно считать идеологом “кула”, в 50-м году писавшего о разнице между “сыром” и “кул”-сознанием, как о противоположных формах самосознания. Строго говоря, “кул”-сознание, до сих пор не имеющее русского словесного эквивалента, не оставляет в человеке неотрефлектированных, “темных” сторон. Ему свойственны открытость, прозрачность, эротичность, ироничность, подчеркнутая стильность, что обнаруживается в его джазовых корнях. <...> Лучшее, что есть в “Битлз”, мюзикл “Вестсайдская история” Леонарда Берстайна, песни Боба Дилана, с одной стороны, а с другой – улыбка, прическа, стиль одежды президента Джона Кеннеди (особенно если его сравнить на фотографии с его собеседникомХрущевым) – истинный “кул”.»

«Постепенно “кул” стал венцом глобальных американско-европейских усилий лицевых мускулов, голоса, моды, рекламы, кодекса поведения. Манеры советских дипломатов, как и родная культурная продукция, не проходили на Западе без сильной дозы иронии. Разрыв между западной модой и “русским стилем” привели к тому, что в сознании Запада, после развала СССР, русские заново оформились в образ врага, но уже не идеологический, а эстетический, менее опасный, более смехотворный. В сравнении особенно с эксцентричной, взвешенно заикающейся “The cool Britania” в интерпретации нынешнего британского премьера, мы – нервная, дергающаяся, застенчиво-нахрапистая масса. Нет среди белых людей в мире больших анти-”кулов”, чем русские.»

«Тем не менее Москва в течение 90-х годов усиленно стремится стать “кул”, волей-неволей устремившись за Западом, донашивающим эту моду за неимением новой. Даже милиционерам пошили прозападную униформу. Но русское неофитство (ну, молодежные журналы, выступающие под обложкой “кул”) не вызывает евровосторгов по причине блеклой подражательности.»

«Однако... Пушкин! – у нас есть свой фундаментальный “кул”. А “Герой нашего времени”? – да. А “Ревизор” Гоголя? “Лолита”, возможно, одно из наиболее “кул”-произведений XX века. Скульптор Илья Кабаков, лучший Бродский, где-то Сорокин, в чем-то Пелевин, дюжина фотографов, одна модная якутская манекенщица тоже адекватны “кул”-жанру, хотя, понятно, не сводятся к нему. У нас есть и советский классический “кул”, вроде “Кавказской пленницы”.»

«Новейшие эстетические “ножницы” между Западом и Россией – предмет для “кул”-размышления, а не для отчаяния, которое, в данном случае, совсем не “кул”.»

>>> (это незаконченные записки 20-летней давности, комментарий не был дописан)

МЫ БОЛЬШЕ ЗАПАДНИКИ, ЧЕМ ЗАПАД

Беседа с Сергеем Ковалевым

целесообразность — мы ее уже нахлебались! И, как это ни смешно звучит, в некотором смысле мы впереди Европы: по пониманию того, что значит целесообразность. Вот я только недавно разговаривал с джентльменом, представляющим Европейскую комиссию Евросоюза. Знаете, эта беседа меня очень огорчила. Это очень осведомленный и неглупый человек — я, конечно, понимаю, что он крупный международный чиновник и не все говорит от себя, но ведь его суждения очень характерны для европейской элиты в целом.

Прошу прощения, что говорю о себе, — меня довольно часто называют агентом Запада. Это правильно, только те, кто меня так называют, имеют в виду спецслужбы, а я имею в виду идеологию. Так вот, мы гораздо более привержены западной идеологии, чем средний политик Запада и, скорее, всего, средний западный обыватель.

[На Западе] стало преобладать то, что называется реальной политикой.

Запад труслив, лицемерен, недальновиден и вжился в традиционную политику так, что не мыслит себе никаких шагов помимо нее. Их знамя — реальная политика. А это значит — двойные стандарты, политическая целесообразность и так далее. Они разыгрывают политические комбинации, это для них привычное дело. Они в свое время провозгласили незыблемые принципы права — это чисто западная, чисто европейская заслуга, это результат развития европейской христианской культуры, — но и все на этом. В некотором смысле мы ведь большие западники, чем Запад.

В таком, что многие из нас всерьез относятся к их концепции, а они руководствуются ею всего лишь в меру возможного

http://www.rusmysl.ru/2001II/4370/437001-Jun28.html

"Русская мысль", Париж,

N 4370, 28 июня 2001 г.

>>> ...

* * *

Сандер Гилман, обозревая книгу и статьи Беттельгейма[3], заключает:

«Беттельгейм остро высветил явление еврейской себя-неневисти и ввел хорошо разработанную модель себя-ненависти в качестве основания, объясняющего неспособность евреев выжить в лагере. Он вскрывает источник себя-ненависти в ассимилированности еврея, которого лагерный опыт приводит к фрагментации личности. Ассимилированный еврей опирается в самоопределении себя на ценности не-еврейского общества, и таким образом оказывается в зависимости от своего ранга и положения в этом обществе. Когда он утрачивает это положение, его идентичность распадается. Это наблюдение красной нитью проходит через работы Бубера и Вайнингера: у евреев на Западе нет внутреннего центра, он вытеснился внешними атрибутами западного общества. <...> Себя-ненавидящие индивидуумы ощущают, что их себя-ненависть является механизмом приспособления, они концентрируют всю свою энергию на сохранении этого механизма, они идентифицируются с риторикой антисемитизма чтобы избежать лобового столкновения с реальностью антисемитизма <...> и, наконец, они настолько отождествляюстся с антисемитом, что должны закончить самоубийством или сумасшествием.»

Тождественным образом, русский интеллигент психологически ориентируется, в своем самоопределении, на систему и иерархию ценностей и оценок иного, нерусского общества, в результате психология его оказывается в зависимости от этой системы – с которой тесно связана низкая или отрицательная оценка русского существования: деакцентирование положительных аспектов и качеств русского бытия, акцентирование отрицательных и интерпретация ряда положительных (с русской точки зрения) свойств в отрицательном ключе.



[1] Nathan Ackerman, Marie Jahoda, “Anti-Semitism and Emotional Disorder: A Psychoanalytic Interpretation”, NY, 1950, стр. 79-80.

[2] Есть, правда, популярное словцо cool сленгового происхождения, эквивалентное русскому “клёво”, “первокласно”, “модно”, но более олитературенное по статусу.

[3] Sander L. Gilman, “Jewish Self-Hatred, Anti-Semitism and the Hidden Language of the Jews”, John Hopkins Univ. Press, 1986, стр. 305-6.

kluven

Ничего не меняется

Originally posted by zemfort1983 at Ничего не меняется

"К глубокому сожалению, Россия слишком быстро раскрыла свои границы и включила в них слишком много врагов своих. Не какого-нибудь деревянного коня, что погубил Трою, — Россия втянула в себя несколько царств, которые еще недавно воевали с ней, и имела наивность думать, что это усилило ее. Может быть, огромные приобретения Петра и Екатерины усилили бы нас, если бы мы отнеслись к ним, как англичане к своим завоеваниям, то есть постарались бы выжать из них все соки. Наше полуинородческое правительство не было одержимо этим пороком. Жиденький патриотизм его никогда не доходил до национального эгоизма.

Покорив враждебные племена, мы, вместо того, чтобы взять с них дань, сами начали платить им дань, каковая под разными видами выплачивается досель. Инородческие окраины наши вместо того, чтобы приносить доход, вызывают огромные расходы. Рамка поглощает картину, окраины поглощают постепенно центр. В одно столетие мы откормили до неузнаваемости, прямо до чудесного преображения, Финляндию, Эстляндию, Курляндию и Польшу.

Никогда эти финские, шведские, литовские и польские области не достигали такого богатства и такой культуры, какими пользуются теперь... В чем же секрет этого чуда? Только в том, что мы свою национальность поставили ниже всех. Англичане, покорив Индию, питались ею, а мы, покорив наши окраины, отдали себя им на съедение. Мы поставили Россию в роль обширной колонии для покоренных народцев — и удивляемся, что Россия гибнет!".

Миахил Меньшиков. 1909 г.
kluven

Cамо слово «еврей» носит какой-то «неприличный», «нецензурный» характер

Originally posted by wg_lj at Cамо слово «еврей» носит какой-то «неприличный», «нецензурный» характер

Давно обратил внимание, что само слово «еврей» носит какой-то «неприличный», «нецензурный» характер, его избегают использовать в повседневной речи и в печати, словно есть какая-то психологическая преграда, табу, норма культурного и цивилизованного общения. Причем, избегают использовать, как в отрицательном, так и в положительном смысле, иногда заменяя его сложносочиненными эвфемизмами. Ближайший аналог – это слова - наименования половых органов.

И в обоих случаях, есть «специальные книги», где «всё объясняется».

kluven

Примета времени - тотальная манипуляция массовым сознанием

Originally posted by tor85 at Примета времени - тотальная манипуляция массовым сознанием


13264_10153723239083852_2666493808640392403_n

На фото слушатели христианской школы в Кении, жертвы исламского джихада в апреле 2015 г. Убито 217 человек.

Что-то я не помню массового камлания об этом по всем телеэкранам нынешней весной.

kluven

Стратегма

Originally posted by tor85 at Стратегма


Никогда не надо ни начинать и ни ввязываться в уже идущую войну, если не можешь её выиграть наверняка. Ибо вход рубль - а выход уже червонец.

А если уж ведёшь войну - то надо в ней обязательно побеждать, т.е. достигать полного подавления физической и психологической возможности сопротивления, обнуляя тем самым потенциал врага и ликвидируя этим угрозу твоему послевоенному миру. Ибо самый страшный, последовательный, страстный и непримиримый враг - это недобитый враг, у которого остались силы к борьбе и которому ты сам подарил ненависть к себе.

___________________________

В примерах и Сирии, и Украины - режим Путина ведёт себя ровным счетом наоборот.

kluven

Учебники логики и психологии для сталинской школы

Originally posted by ivgnnm at Учебники логики и психологии для сталинской школы



Как известно, кровавый тиран Сталин мучил детишек тем, что заставлял их учить в школе такие странные предметы, как основы логики и психологии. Но если книга Виноградова и Кузьмина "Логика" у меня уже была, то вот психологию до недавнего времени я так найти в сети и не мог.

Но как известно, терпение и труд все перетрут :)
Для желающих помучить своих детей (да и себя тоже) тоталитарными предметами, даю соответствующие ссылки:
http://rghost.ru/39249997
Теплов Б.М. — Психология. Учебник для средней школы — 1953 г.

На всякий случай - и учебник логики тоже. Я уже давал когда-то ссылку на него, но это было давно.
http://rghost.ru/39250140
Виноградов С.Н., Кузьмин А.Ф. — Логика. Учебник для средней школы — 1954 г.

Учеба в наши дни - дело самих учащихся. А уж самообразование - просто осознанная необходимость. Так что кому нужно - скачивайте.
Квалифицированные же потребители (с) могут оставить этот пост без внимания.
http://grey-croco.livejournal.com/849679.html


Логика хороша и по сей день.
Психология описывает уровень того времени, с тех пор наука ушла далеко вперед.
Психология для сегодняшнего времен очень абстрактна, мало примеров и задач.