Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

kluven

Наконец догадался, о чём же был известный анекдот:

«Один раввин очень гордился своей верой в Бога. То и дело он повторял: "Я верую в Господа".

И вот однажды случилось наводнение. Все люди спасаются, как могут. Только раввин спокоен: "Я верую в Господа. Он спасёт меня".

Вода продолжала прибывать. К дому подплыла лодка, и люди, сидящие в ней, говорили: "Здесь есть ещё одно место, поехали с нами, иначе утонешь". Раввин ответил: "Нет, я верую в Господа, он спасёт меня". И продолжал стоять, уже по пояс в воде. Тут подплывает другая лодка, и ему снова предлагают выбираться. Но раввин твёрдо стоял на своём: "Я верую в Господа, он спасёт меня". Наконец, проплыла третья лодка, но раввин отказался и на этот раз.

В результате, раввин утонул и, встретив на небесах Бога, спросил его: "Я так верил в Тебя, Господи! Почему же ты не спас меня?" А Бог отвечает: "Идиот, я же тебе три раза посылал лодку!"»


О том, что когда Бог наконец послал евреям обещанного Мессию, те его не узнали.
kluven

ДМ. ОЛЬШАНСКИЙ


Умный человек думает о своих долгосрочных интересах, занудно спрашивая себя: а что завтра? а послезавтра? Глупый человек реагирует на то, чем машут у него перед носом. Показали ему язык - побежал драться, а что будет дальше - неважно. Зато я им всем наподдам прямо сейчас!

Эти выборы - памятник либеральной глупости.

Повинуясь стадному инстинкту, известного круга люди сделали все, чтобы добавить несколько процентов коммунистам. Бросились, можно сказать, в атаку с криком "За Сталина!" - и, действительно, накинули эти проценты.

Зачем? Чтобы что было дальше?

А ничего. Известно же, что чиновник Петрович и чиновник Михалыч, отвечающие за результаты ЕР, слегка нервничали при мысли, что ЕР получит чуть меньше плана, а коммунисты - чуть больше, - а если так, то, значит, надо их таким образом троллить. А если бы Петрович и Михалыч имели сверху категорический запрет на прыжки избирателей с моста вниз головой - "а то партбилет на стол" - ну, начали бы тогда им назло прыгать с моста. Уже завтра об этом никто не вспомнит - и прежде всего сами коммунисты, которым, разумеется, плевать на то, кто и почему им помог сидеть в Думе уже до 2026 года. Спасибо и прощайте.

А ведь могли сыграть и по-умному. Могли проголосовать за своего родного Гришу - и, как следует мобилизовавшись и не обращая никакого внимания на его вынужденные крики ("Прошу за меня не голосовать!"), - создать вполне себе боевую фракцию человек на пятнадцать, которую вместо этого создал фаберлик Нечаев.
Но Гриша ведь язык показал. Навального обидел.
Раз так - за Сталина!

Ну и слава Богу.
Я вам скажу, что пока они такие глупые - у нас все хорошо.
Больше того, пока на всех этих выборах происходит то, что происходит - у нас все как минимум недурно.

Должен признаться, что я совершенно не разделяю всей этой модной истерики насчет "сменяемости власти" и прочих сверхценных фантиков, которыми принято махать друг у друга перед носом.
Я люблю думать о том, что будет дальше.
А будет вот что.

"Свобода" и "сменяемость" - это в наших условиях примерно три партии (не в техническом смысле три, а по сути).
Партия Святой Заграницы (ее пока никуда не пускают).
Партия Святого Сталина (она пока сидит свадебным генералом).
И, наконец, Партия Региональных Царьков (ее с большим трудом сдули, но она снова надуется, если вдруг что).
И никакого, ну никакого у меня нет желания смотреть на захватывающую борьбу этих трех сил - жуликов-западников, варваров-сталинистов и местных бандитов.
Напротив, я даже и благодарен, что с 2000 года этот набор ушел в прошлое.
Пусть лучше все будет так, как оно есть.
Скучно и надежно.
kluven

«Феликс Дзержинский родился в 1877 году в родовом именьи «Дзержиново»

Ошмянского уезда, Виленской губернии. Семья Дзержинских — большая: три сестры, четыре брата. Но богатства у Дзержинских не было, ибо знатные пращуры просорили все, и к рождению Феликса осталась усадьба да 92 десятины пахотной земли.

Не с мужественным и спокойным отцом имел сходство обожаемый в семье, почти эпилептически- нервный сын Феликс. Он был разительно схож с матерью, Еленой Янушевской, женщиной редкой красоты. Та же тонкость аристократических черт лица, те же прищуренные зеленоватые глаза и красиво выписанный небольшой рот, по углам чуть опущенный презрительным искривлением*

Юношеские портреты будущего председателя ВЧК чрезвычайно схожи с портретом юного Рафаэля: Дзержинский был хрупок, женственен и строен, «как тополь киевских высот».

Но уже с детства этот нежный малокровный дворянский ребенок отличался необузданной вспыльчивостью, капризами воли и бурным темпераментом. Живой как ртуть, он был баловнем матери и дома назывался не иначе, как «феникс семьи».

Дзержинский воспитывался в строгом католицизме. Впечатлительный, нервный и страстный Феликс и тут был на «крайней левой»: «До 16 лет я был фанатически-религиоэен», писал о себе Дзержинский л же будучи чекистом, и сам вспоминал из своей юности чрезвычайно интересный эпизод.

«— Как же ты представляешь себе Бога?» — спросил однажды Феликса старший брат, студент Казимир.

«— Бога? Бог — в сердце!» — указал Феликс на грудь. — «Да, в сердце!» страстно заговорил он, — а если я когда-нибудь пришел бы к выводу, как ты, что Бога нет, то пустил бы себе пулю в лоб! Без Бога я жить не могу...»

Странно было бы тогда предположить, что этот религиозный юноша-католик через 20 лет станет знаменитым чекистом. Но весьма вероятно, что история католической церкви, история инквизиции могли пробороздить душу экзальтированного щеголеватого шляхтича. Во всяком случае, насколько фанатичен в своей религиозности был будущий глава террора, говорит еще интересный штрих из юности Дзержинского.

Когда шестнадцатилетний Феликс стал готовиться к карьере католического священника, в религиозной семье Дзержинских это посвящение Феликса Богу должно бы, казалось, быть встречено только одобрением. Но с желанием Феликса случилось обратное. Мать и близкий семье ксендз всеми силами воспротивились посвящению Феликса Дзержинского религии.

Оказывается, Феликс был не только религиозен, но фанатически-повелителен и нетерпим. Даже в родной семье на почве фанатизма у Дзержинского вспыхивали недоразумения. Он не только исступленно молился, нет, он заставлял молиться всех сестер и братьев. Что-то надломленное чувствовалось уже в этом отроке, чуждом неподдельной жизнерадостности. Из светло-зеленых глаз нежного юноши глядел узкий фанатик. И не фанатик-созерцатель, а фанатик действия, фанатик насилия.

Мать и духовник-ксендз отговорили будущего главу коммунистического террора от пути католического священнослужителя. Но сущность, разумеется, была не в пути, а во всем душевном строе, в страстях неистового Феликса. У «рафаэлевски» красивого юноши Дзержинского в том же году внезапно произошел душевный переворот. Он писал сам: «Я вдруг понял, что Бога нет!».

Многие знают, какую иногда драму несет с собой этот юношеский перелом. Со всей присущей страстностью воспринял его и Дзержинский. Но бурность Феликса иная. Дзержинский не углубленно-жившая в себе натура. Нет. Как у всякого фанатика, душевный строй Дзержинского был необычайно узок, и воля направлялась не вглубь, а на окружающее. О своем переломе он так и пишет: «Я целый год носился с тем, что Бога нет, и всем это горячо доковывал».

Вот именно на доказательства всем, на агитацию всех, на подчинение всех расходовал себя этот отягченный голубой кровью древнего род фанатический юноша. И разрушение всего, что не есть то, во что верует Феликс Дзержинский, было всегда его единственной страстью.

Именно поэтому, разуверившийся в Боге, Дзержинский не сдержал обещания «пустить себе пулю в лоб». Он не знал себя, когда говорил. Такие Дзержинские не кончают самоубийством. Нет, они скорее убивают других. И юноша Дзержинский после фанатического исповедания католицизма и увлечения житием католических святых, внезапно «убив Бога», сошелся с кружком гимназистов Альфонса Моравского и, прочтя брошюру «Эрфуртская программа», по собственному признанию, — «во мгновение ока стал ея адептом».

Бог католицизма в душе Дзержинского сменился «Богом Эрфуртской программы». И опять везде, среди братьев и сестер, товарищей, родных, знакомых Феликс Дзержинский стал страстно проповедывать свои новые революционные взгляды, принципы атеизма и положения марксизма.

Болезненность, страстность, вывихнутая ограниченность души без широкого восприятия жизни сделали из религиозного католика Дзержинского столь же религиозного революционера-атеиста. Семнадцати лет выйдя из гимназии, он бросил всякое ученье и отдался целиком делу проповеди «Бога Коммунистического Манифеста».

Как всякий фанатик, в своем агитаторстве Дзержинский, не замечая того, подчас доходил до комизма. Так, приехав в гости к своему дяде в именье «Мейшгалы», щеголеватый шляхтич с лицом Рафаэля занялся исключительно тем, что агитировал дядину челядь, пытаясь, хоть и безуспешно, увести конюхов и кучеров к «Богу Эрфуртской программы».

Высокий, светлый, тонкий, с горящими глазами, с часто появляющейся в углах рта, не допускающей возражений саркастической усмешкой, с аскетическим лицом, обличающим сильную волю, с пронзительно резким, болезненно-вибрирующим голосом юноша Дзержинский уже тогда не видел ничего, кроме «проповеди революции».

«В нем чувствовался фанатик, — вспоминает его сверстник-большевик, — настоящий фанатик революции. Когда его чем-нибудь задевали вызывали его гнев или возбуждение, его глаза загорались стальным блеском, раздувались ноздри, и чувствовалось, что это настоящий львенок, из которого вырастет большой лев революции».

«Лев революции» — это часто встречающееся в коммунистической литературе именование Дзержинского мне кажется неслучайным и характерным. В католической литературе времен инквизиции вы найдете то же определение великого инквизитора Торквемады — «лев религии».

И вот когда большевистская революция разлилась по стране огнем и кровью, сорокалетний Дзержинский, человек больной, вывихнутой души и фанатической эатемненности сознания, растерявший уже многое из человеческих чувств, пришел к пределу политического изуверства — к посту коммунистического Торквемады.

* * *

Но в семье Дзержинских дети воспитывались не только в горячо-взятом католицизме. Культивировался еще и пафос национальной польской борьбы против поработительницы Польши — России. Как множество детей интеллигентных семей, и Феликс Дзержинский пил ядовитый напиток воспоминаний о зверствах Муравьева-Вешателя, о подавлении польских восстаний. Злопамятное ожесточение накоплялось в нем.

Надо быть справедливым: действительность не отказывала полякам в материале для ненависти к русскому правительству. Но легковоспламеняющийся будущий палач русского народа, фанатический Феликс Дзержинский, о котором сверстники-поляки говорили. что в юности он всегда напоминал им «какого-то героя из романов Сенкевича», и тут перебросил свою страстную ненависть через предел: с русского правительства на Россию и русских.

В 1922 году, когда Дзержинский был ѵже главой всероссийской чеки, он написал жуткие слова об этих своих юношеских чувствах к русским. Феликс Дзержинский писал: «Еще мальчиком я мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей».

Можно быть уверенным, что та детская «шапка-невидимка» тоже определила кое-что в роли октябрьского Фукье-Тенвиля. Зовы и впечатления детства сильны. Они были сильны и в Дзержинском. Об этом говорит хотя бы факт страстного заступничества уже с ног до головы облитого кровью главы ВЧК Дзержинского за попавших в 1920 году в руки к чекистам католических священнослужителей. Одни чекисты настаивали на их расстреле. Но Дзержинский что было сил защищал их. Дело дошло до совнаркома. Тут русские большевики не без кровавой иронии кричали Дзержинскому: «Почему же ксендзам такая скидка?! Ведь вы ж без счету расстреливаете православных попов?!»

И все ж, с необычайной горячностью борясь за жизни католических священников, Дзержинский отстоял их. Кто знает, может быть, именно потому, что в юности с большим трудом отговорила мать своего любимца-Феликса стать священнослужителем католической церкви.

А «шапка-невидимка» одевалась Дзержинским, вероятно, тогда, когда он, например, 25 сентября 1919 года, «бледный как полотно», с трясущимися руками и прерывающимся голосом приехал на автомобиле в тюрьму Московской чеки и отдал приказ по всем тюрьмам и местам заключения Москвы расстреливать людей «прямо по спискам».

В один этот день на немедленную смерть в одной только Москве он послал многие сотни людей. Помимо всех своих «вин», расстрелянные были ведь и москалями, попавшими в руки не только к неистовому коммунисту, но, может быть, и к надевшему «шапку-невидимку» нежному мальчику Феликсу.

* * *

Сплотившиеся вокруг Ленина октябрьские демагоги, авантюристы, спекулянты, всесветные шпионы, шахер-махеры с подмоченной биографией, преступники и душевно-больные довольно быстро распределяли государственные портфели, размещаясь в хоромах Кремля и в национализированных аристократических особняках. Инженер-купец Красин рвал промышленность; жуиры и ерники, как Луначарский, занялись театром, балетом, актрисами; Зиновьев и Троцкий напролом полезли к властной карьере; не вполне уравновешенного Чичерина успокоили ролью дипломата; Крестинского — финансами; Сталина — армией; а скелету с хитрым подмигиванием глаз, поместившемуся за ширмой на Лубянке, Дзержинскому, в этом хаосе октября отдали самое ценное: жизни.

Дзержинского не приходилось уговаривать взять на себя ответственность за кровь всероссийского террора. Его ближайший помощник, чекист Лацис свидетельствует: «Феликс Эдмундович сам напросился на работу по ВЧК».

(Р. Гуль, "Дзержинский (начало террора)")
kluven

Над Черным морем, над белым Крымом

Летела слава России дымом.

Над голубыми полями клевера
Летели горе и гибель с севера.

Летели русские пули градом
Убили друга со мною рядом.

И ангел плакал над мертвым ангелом
Мы уходили за море с Врангелем.

(Вл. Смоленский)

* * *

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня
Я с кормы, всё время мимо,
В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою...
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо.
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

(Н. Туроверов)

* * *

Крылья? Обломаны крылья.
Боги? Они далеки.
На прошлое – полный бессилья
И нежности взмах руки.

Заклятье: живи, кто может,
Но знай, что никто не поможет,
Никто не сумеет помочь.

А если уж правда невмочь –
Есть мутная Сена и ночь.

* * *

Окно, рассвет… Едва видны, как тени,
Два стула, книги, полка на стене.
Проснулся ль я? Иль неземной сирени
Мне свежесть чудится еще во сне?

Иль это сквозь могильную разлуку,
Сквозь тускло-дымчатые облака,
Мне тень твоя протягивает руку
И улыбается издалека?

* * *

В сущности так немного
Мы просим себе у Бога:

Любовь и заброшенный дом,
Луну над старым прудом
И розовый куст у порога.

Чтоб розы цвели, цвели,
Чтоб пели в ночи соловьи,
Чтоб темные очи твои
Не подымались с земли…

Немного? Но просишь года,
А в Сене бежит вода
Зеленая, как всегда.

И слышится с неба ответ
Не ясный. Ни да, ни нет.

* * *

Нет в этой жизни тягостней минут,
Чем эта грань – не сон и не сознанье.
Ты уж не там, но ты еще не тут,
Еще не жизнь, уже существованье.

Но вот последний наступает миг,
Еще страшнее этих – пробужденье.
Лишь силой воли подавляешь крик,
Который раз дозволен: при рожденьи.

Пора вставать и позабыть о снах,
Пора понять, что это будет вечно.
Но детский страх и наши боль и страх
Одно и то же, в сущности, конечно.

* * *

Всегда платить за всё. За всё платить сполна.
И в этот раз я заплачу, конечно,
За то, что шелестит для нас сейчас волна,
И берег далёко, и Путь сияет Млечный.
Душа в который раз как будто на весах:
Удастся или нет сравнять ей чашу с чашей?
Опомнись и пойми! Ведь о таких часах
Мечтали в детстве мы и в молодости нашей.
Чтоб так плечом к плечу, о борт облокотясь,
Неведомо зачем плыть в море ночью южной,
И чтоб на корабле все спали, кроме нас,
И мы могли молчать, и было лгать не нужно…
Облокотясь о борт, всю ночь, плечом к плечу,
Под блеск огромных звёзд и слабый шелест моря…
А долг я заплачу.. Я ведь всегда плачу.
Не споря ни о чём… Любой ценой… Не споря.

* * *

У нас не спросят: вы грешили?
Нас спросят лишь: любили ль вы?
Не поднимая головы,
Мы скажем горько: – да, увы!
Любили... как еще любили!..

(А. Штейгер)
kluven

«Монпарнасская группа молодых русских поэтов,

названная тем же Поплавским – «парижская нота» – была разношерстна и по составу и по дарованиям. Кроме вопросов поэзии и литературы, толковалось о «проклятых вопросах», о Боге, о Маркионе, о судьбе человечества, о вечности и гробе и т. п.. Мне все эти РАЗГОВОРЧИКИ были совершенно чужды, я их не только не любил, но находил какой-то безвкусной кощунственной болтовней. Нормально, если человек думает о Боге, нормально, если человек пишет о Боге, нормально, если человек проповедует Бога. Но душевно-противно, когда на каком-то собрании люди РАЗГОВАРИВАЮТ о Боге.

«С кем же вы?! – кричал разнервничавшийся Мережковский на одном из таких собраний с этой монпарнасской молодежью (собрания эти у Мережковских назывались «Зеленая лампа») – с кем? С Христом или с Адамовичем?»
kluven

«Я спросил как-то Федина о гремевшей по всей Советской России

пьесе Толстого (и П. Щеголева) «Заговор императрицы», приносившей ему дикие барыши, но неожиданно снятой. Федин рассказал: «Этот «Заговор» я видел несколько раз. Пьеса халтурная, ерундовая, но поставлена была замечательно, и актеры были заняты изумительные. Особенно Монахов – Распутин. Ты представь, поднимается занавес, на авансцене, у себя в Петербурге – Распутин, один, растрепанный, со сна, босой, в русской рубахе – перед ним посудина с кислой капустой, и он – с похмелья – жрет эту капусту руками. Ни одного слова. Только жрет. Казалось бы, ничего особенного, а Монахов с похмелья, молча, так жрал эту капусту, что через две минуты зал разражался неистовыми аплодисментами. Монахов – гениальный актер...»

– «Но почему же пьесу внезапно сняли, несмотря на такой успех?» – Федин улыбнулся: – «А сняли наверное правильно. У нас ведь наверху люди хитрые, и вот вдруг поняли, что народ-то валит на пьесу вовсе не для того, чтобы смотреть «Заговор», а для того, чтобы увидеть живую «императрицу». Вот и сняли».
kluven

О СТАМБУЛЬСКОЙ ЕПАРХИИ


В текущих обсуждениях по поводу канонических прав стамбульского патриархата (и в частности при обсуждении автокефалии и канонической истории и cтатуса русской митрополии) часто теряется из виду, что II и IV соборы предоставили к-льской кафедре права за пределами своей территории и канонический статус не просто так, по факту её (кафедры) существования, а под определённый государственно-имперский функционал, как столице -- "городу царя и синклита" -- христианской империи осуществляющей государственно-имперское покровительство христианству.

Намерение законодателя о связке государственно-имперского функционала и предоставленного канонического статуса/прав выражено с совершенной отчётливостью:

http://www.pravoslavieto.com/docs/ru/pravila_vselenskih_soborov.htm

II:3, IV:9, IV:28 (и затем VI:36)

Соответственно, после того как функционал исчез (с падением К-ля, но на деле ещё ранее -- с момента флорентийского собора, т.к. после него и до падения К-ля православие в К-ле уже не восстанавливалось), автоматически исчезает и статус предоставленный 2-4 соборами и подвтерждённый 6-м: их деяния ничего не говорят о предоставлении прав и статуса кафедре турецкого мусульманского города.

* * *

При этом, гипотетически говоря, "из уважения к прошлым заслугам" и "для благолепия" можно гипотетически было бы после падения империи оставить новособорно за к-льской кафедрой крупицу прежнего статуса (по домостроительству). А именно, крупицу определяемую формулой "царит, но не правит". Т.е. сугубо церемониальную, декоративную роль, без каких-либо властных полномочий.

Однако это было бы гипотетически основательным в том случае, если бы функционал просто обнулился. А в случае к-льской кафедры он не просто обнулился, а обратился в свою противоположность с обратным знаком, т.к. она (кафедра) стала игрушкой в руках сил враждебных к православию религиозно и враждебных государственно-политически к народам являющимся ключевыми носителями православия.

Поэтому следовало бы вероятно вести речь о констатации и признании полного прекращения с 1439/1453 года всех канонических полномочий к-льской кафедры вне пределов турецкой территории, а по отношению к настоящему времени -- об автокефалии церкви в США, передаче Афона и островов в юрисдикцию Греческой церкви и ликвидации К-льского патриархата в силу его незначимости, с юрисдикционным присоединением стамбульской епархии к одной из прилежащих поместных церквей.
kluven

«Для прежних господствующих классов математика играла роль служанки

и помощницы в защите их интересов, их господства, математика была на службе религии, на службе поповщины [...] Незачем здесь останавливаться на таких общеизвестных примерах, как Блез Паскаль или занимавшийся Апокалипсисом Ньютон. Можно упомянуть хотя бы наших «отечественных» математиков сравнительно недавнего времени, всю так называемую московскую математическую школлу, начиная с Цингера, Бугаева, Некрасова, кончая более молодыми: Васильевым, Богомоловым, Флоренским, Егоровым, весь этот букет математиков-идеалистов; защитников самодержавия, религии, всех тех, кто добросовестно постарались показать, что математика — это "объективнейшая", "точнейшая" наука, свидетельствует о незыблемости идеализма как научного мировоззрения, о непоколебимости эксплоататорского строя, который этот идеализм всячески подпирал.

Задача математиков марксистов-ленинцев—разработать этот вопрос, дать обстоятельный труд "Математика на службе поповщины".

Нельзя успокаиваться, думая, что опасность миновала, нужна напряженная борьба и работа по разоблачению математиков — "образованных" лакеев поповщины».
kluven

Помер Павка Корчагин,

прибывает на тот свет, его встречает у врат апостол Пётр с ключами и спрашивает: – Ну что, Павка, не больно тебе за бесцельно прожитые годы?

* * *

(В действительности его встретил хрен из экономического управления, который начал высчитывать эффективность узкоколейки и итоги советской системы в целом, но это звучит не так поэтично).
kluven

ФЕДОР ИВАНОВИЧ СЕРДЮК

родился на Волге в 1917 г.

Мою маму звали Василиса. Она была очень красива и добра. Ей не было и шестнадцати, когда она вышла замуж за красивого парня Ивана. Иван тоже был очень молод: ему было всего 17 лет. Молодая семья Сердюк осталась жить в своём селе в большом доме, который достался им от бабушки Василисы – Матрёны. Иван Савельевич не мог насмотреться на свою ненаглядную Василисушку. Семья была очень дружной. Ну а какая семья без детей?!

Детей было очень много, родители их очень любили. В свои 39 лет Иван и Василиса в 37 имели: дочь Евдокию 20 лет, дочь Марию 16 лет, сына Павла 13 лет, Алексея 11 лет, Фёдора 9 лет, Григория 7 лет, Варвару 5 лет. Ещё должны были быть дочь Настенька и сын Вася, да не судьба была им выжить: Настя умерла, не дожив 3-х дней до года, Вася умер сразу. Потом Василиса потеряла дочь в 34 года, сына в 36 лет. Больше детей у Сердюков не было.

Все дети помогали отцу с матерью. Когда отец уходил в церковь молиться Богу, матери помогали все дети. Хозяйство было большое: 2 лошади, 1 корова, 4 овцы, 30 десятин земли. Помимо этого был амбар, ветряная мельница, жатка, сенокосилка, шерсточесалка. Всё было нажито потом и кровью. Из церкви отец шёл в поле работать, где про себя молился за урожай. Иван и детей приучил молиться. Ни дня не проходило, чтобы за большим столом в хате не молились на хлеб насущный.

Отец считался кулаком, а кулаков надобно было власти раскулачивать. Всё добро, таким трудом нажитое, отец не хотел отдавать. За это и за то, что людям раздавал молитвы, отец был репрессирован тройкой УНКВД 11.03.38 г. по ст.58-2-8-9-1 УК РСФСФ [по архивной справке], приговорен к расстрелу. Расстрелян был 25.03.38 г.

О расстреле мама знала, только не хотела верить, ждала отца. В день расстрела пролежала на печи весь день (ноги не шли и сердце тревожно билось). Тогда она поняла, что её Иван больше не будет лежать с ней на печи.

Нас отправили на большом корабле по Волге (было выселение). Когда в очередной раз корабль остановился «отдохнуть», кто-то нехороший украл Вареньку, самую младшую доченьку-куколку. Мама всю дорогу не отпускала от себя её, а тут отвлеклась, не усмотрела. Плакать не было сил. Одно горюшко за другим! Седина посеребрила чёрные волосы сорокалетней женщины.

Высадили нас в незнакомой стороне. Оказалось, что это село Дубровино Завьяловского района Алтайского края. Всё приходилось начинать сначала. Вся семья трудилась день и ночь. Не хватало крепкого мужского плеча. На соседней улице жил статный мужчина – вдовец, которому давно приглянулась Василиса. Долго он ухаживал за ней, помогал в работе. Так и стали жить вместе. Он был моложе её на 7 лет. Любил он её очень, она же не отвечала ему тем же. Уважала его и всё. Через год, зайдя в амбар, Василиса упала в обморок. Очнулась в постели. Поняла, что беременна, но умолчала. Не хотела она больше детей. Тайно, скрывая даже от своей старшей дочери, с которой делилась всем, сходила к повивальной бабке. На следующий день почувствовала боль внизу живота, повысилась температура, страшно болела голова. Обо всём рассказала дочери Марии. Силы стали покидать Василису, боль в животе с каждым днём увеличивалась. Через неделю умерла. Ей было всего сорок три года.

Через полгода началась война. Жить стало тяжело, в поле собирали гнилую мелкую картошку, рвали крапиву и варили похлёбку. Мария и Евдокия работали медицинскими сёстрами на фронте. Мужики воевали. С войны вернулся только я. В братской могиле лежат тела Павла, Григория, Алексея, а также Пётра – отчима.

На войне мне полюбилась молоденькая медсестра Лиза. Она ухаживала за мной, когда меня ранили. До сих пор мы живем вместе. Мария (старшая сестра) на войне ходила пузатой, под пулями появился мальчонка. Отец так и не увидел: был тяжело ранен в живот. Мария вторично вышла замуж за командира. Евдокия связала свою судьбу с «раненым» молодчиком.

Кладбище, на котором была похоронена Василиса, было затоплено.

Мы, дети, сами сделали могилу родителей, братьев и «доброго дяди» Пети. По сей день вся наша семья собирается за большим столом в доме у Марии.

(Вспоминая жизнь, дед всё время плакал и крепко сжимал мою руку.)