Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

kluven

НИНА ДМИТРИЕВНА ДМИТРИЕВА

родилась в 1914 г. в д. Синяево нынешней Новосибирской области

Семья моих родителей была по тем временам небольшая: всего 6 человек. В моей собственной семье ещё меньше – 4 человека. Коллективизация в моих детских воспоминаниях связана с опасностью голода. Я помню боязнь родителей потерять хозяйство, скот, землю. Для них эта потеря воспринималась как неизбежный голод.

До коллективизации деревня была другой. Вернее, другими были люди. Они друг другу помогали, как могли, доверяли. Делились с соседями последним. Жили общиной. Украсть у ближнего… такое и в голову никому не приходило.

Когда пришли колхозы, всё собственное у хозяев отобрали. Оставить себе можно было только столько, сколько хватало, чтобы кое-как выжить. Крепкие хозяйства уничтожались. Родители и их соседи попрятали от колхозов всё, что могли. Но скот не упрячешь, землю – тоже. Руководили всем этим бедняки. Во время раскулачивания отбирали скот, инвентарь, утварь, запасы зерна, муку, землю. Всё это становилось коллективным. От раскулачивания страдали не только крепкие хозяева, но и бедняки. Ведь они остались без своего кормильца, без работы. Некоторые из них добровольно уходили за своими хозяевами в ссылку.

Кулаков ссылали, в Томскую область в Васюганье или Нарым. Разрешали им брать только то, что могло уместиться на одну телегу. Некоторых из них отправляли в тюрьму. Переписка с ними была запрещена. Это знали все.

Коллективизацию проводили бедняки. Они возглавили колхозы. Но какие из них хозяева!? Они хозяйствовать не умели. Своё-то хозяйство содержать не могли. Поэтому колхозный скот пал, инвентарь разворовали. Бедняками люди были по двум причинам. Чаще всего это были многодетные семьи, где кормильцем был только один отец, и у них почему-то было мало земли. Сколько бы он ни работал, семья разбогатеть не могла. Но такие семьи хоть и были бедными, никогда не голодали. У них была какая-то своя скотина, и они, как правило, работали на кулаков и получали продукты за работу. К ним в деревне относились с сочувствием, не обижали. Но были в деревне и другие бедняки – пьяницы и бездельники. Таких деревня не любила.

Для создания колхоза применялись только насильственные методы. Добровольно никто туда не шёл. Тех, кто протестовал, сажали в «холодную». Посидев там, люди больше не осмеливались протестовать. Тяжело было видеть крестьянину, как руководили колхозом. Руководили безграмотно, не по-хозяйски. Собранный в общее стадо скот в большей части был испорчен. Дойка производилась всегда не вовремя, коровы ревели. Поэтому и был падеж скота. Иногда женщины, крадучись, находили в общем стаде своих бывших коров и, жалея их, выдаивали молоко на землю, чтобы оно не распирало вымя.

Активистам колхозов, которые были из бедняков-бездельников, не было никакого доверия. Особенно из-за того, что те не могли руководить колхозом по-хозяйски. Некоторых из них у нас убили, сожгли их дома. Многие в деревне были уверены, что всё это безобразие с колхозами не надолго, что это очередная временная затея властей. Так что, особого доверия к колхозам у крестьянина не было.

До коллективизации жили весело. Гуляли свадьбы, строили дома, жили в достатке. Но пили с умом. Много пьяниц не было. Во время коллективизации люди пролили очень много слез. Ведь убивали кормильцев – мужиков.

На работу колхозники выходили с зарей. За их работой следили бригадиры. С поля нельзя было взять ни колоска, ни семечка. На трудодни мы почти ничего не получали. Поэтому и воровали колхозное добро. Но воровством это не считали, так как мы сами его и производили. Добро колхозное мы считали «ничьим», а, значит, - его можно брать. У нас в колхозе такую хитрость придумали: пшеницу, просо, ячмень сеяли полосками, между ними – горох. Он быстро поспевал, и вор, придя на полоску, рвал только его, сохраняя зерновые.

Большинство людей очень хотели вернуться к доколхозной жизни, к прежнему укладу жизни. Колхозы им были не по нутру. За коллективное хозяйство душа ни у кого не болела. Общее оно и есть общее. Люди чувствовали, что в колхозе их обворовывают, поэтому они и живут нищими. Уехать из колхоза было нельзя: не давали паспортов. Да и не было специальности, чтобы в городе зарабатывать себе на жизнь. Но в нашей семье все братья и сестры постепенно уехали.

Колхознику разрешали держать свое хозяйство. Однако оно было очень маленьким: держали всего одну корову, несколько кур, уток, пару овечек. Инвентаря в таком хозяйстве не должно быть. Разве это хозяйство?

А налоги! Попробуй, не уплати. И не имело значение – колхозник ты или единоличник.

[За неуплату налога сурово карали не только единоличников, но и колхозников (см. документ в конце рассказа)].


Collapse )
kluven

ФЕДОСИЯ СЕРГЕЕВНА МАЛЬЦЕВА

родилась в 1914 г. в д. Ярхи нынешней Новосибирской области.

Я родилась в большой семье, где было семь детей: 4 мальчика и 3 девочки. Семья была работящая. В страду брали сезонных работников. До замужества мать работала у богатых людей на кухне. Когда собралась замуж, ей хозяева подарили хорошее приданое и корову. К моменту коллективизации в родительском доме осталось двое детей, в том числе и я – самая младшая. Старшие дети жили своими семьями. Самое крепкое хозяйство было у старшей сестры Екатерины. В начале коллективизации объявили, что её семья, в которой было два работника, - семья кулаков. Всем селом пришли их раскулачивать. Из детских воспоминаний у меня осталось, что происходил форменный грабёж их хозяйства. Её свекровь и свекра куда-то отвезли, а ей с мужем разрешили остаться в деревне. Все думали, что раскулачивание на этом и кончилось. Но не тут-то было! Стали раскулачивать дальше. Дошла очередь и до нашей семьи.

К этому времени отец раздал все свое хозяйство по семьям старших детей. У себя оставил только корову и лошадь. Но нас всё равно раскулачили. Забрали всё подчистую и из дома выселили. Из деревни, правда, не выслали, потому что второй сын женился на сироте, и это повлияло на судьбу родителей. Наступили времена тихого выживания. Боялись всего. Даже о судьбе родственников узнать страшились. Боялись их подвести или сами пострадать «за связь с раскулаченными». [За связь с раскулаченными наказывали даже родных детей, о чём свидетельствует типичный для того времени документ в конце рассказа]. Боялись готовить есть: а вдруг сосед зайдет и увидит, что у них есть хлеб и донесет властям. Такой случай у нас был. Соседка пришла и попросила хлеба для детей в долг. Мама такой хлеб пекла, что на всю деревню славилась. Дала от чистого сердца. На другой день в доме был обыск, проверяли, чем мы питаемся. Ничего особого не нашли. Тогда забрали мамины ботинки.

Collapse )

Работали очень много, а результата - никакого. Кругом воровали, друг за другом следили, народ голодал. Боялись из-за воров из дома выходить. А если кто, по старой привычке, забывал закрыть на замок дом, его обязательно обчистят. Даже “справные” мужики от такой жизни запили горькую.

А в колхозе работали за палочки, то есть за отметку учетчика о твоем выходе на работу. За работу, считай, ничего нам не платили. Все мысли были об одном - где что-то взять, чтобы семью накормить. И это время, оказалось, ещё не самым страшным.

На фронт ушли все здоровые мужчины. Вот тогда-то мы узнали, что такое настоящий голод. У людей забирали всё. Нам приходилось есть лебеду, крапиву. Болезни пришли такие, которых раньше никто не знал - цинга, тиф.

Через полгода пришло известие, что мой муж пропал без вести. К этому времени у меня было трое детей: 6 лет, 5 лет и 1 год. Чтобы спасти детей, воровала все, что можно было украсть. Кажется, что это стало моей жизнью. Было страшно подумать, что же будет дальше! Как-то мы с сестрой пошли ночью собирать с уже убранного поля картошку. Нас поймали. Был суд, который приговорил меня к ссылке на принудительные работы, а детей сдать в приют. Collapse )
kluven

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ ШУБИН

родился в 1913 г. в с. Глубокое нынешней Кемеровской области

Семья наша состояла из семи человек: мать, свёкр, три старших брата и младшая сестра. Отца не было. Надворное хозяйство было большим: две коровы, телята, два коня, овцы, куры, гуси, пасека из 28 ульев. В семье приручали к работе с детства. С пяти лет я уже возил сено. Коллективизация навсегда разрушила благополучие нашей семьи, нарушила порядок в деревне. У нас говорили: «В колхозе всё растащат и всему – конец!». На лучшее не надеялись. В будущее колхозов не верили.

Без собственной коровы, коней, своего подворья благополучие нам не виделось. Хотя те, кто вошли в колхоз добровольно, считали, что будут жить богато. В первую очередь в колхоз добровольно вошли бедняки. Они считали, что колхоз их прокормит.

Бедняк имел одну коровенку, одну лошаденку, худенькую избушку, а то и вовсе у него не было ни лошади, ни коровы. Бедняками в деревне до колхозов могли быть только пьяницы, те, кто не хотел работать. Зажиточных крестьян раскулачили. То, что было нажито тяжелым трудом, отобрали. Люди, все силы отдававшие работе на земле, были оторваны от своей земли, их выселили. Кулаками считали тех, кто имел несколько коров, коней. Отбиралось все: и хозяйство, и дом. С собой можно было взять пару белья и хлеба ребятишкам, а то и вовсе - ничего. Выселяли в Нарым (это за Томском) в тайгу, в болота. О выселенных поступали слухи: о том, где живут, как им тяжело, что едят они «гнилушки», мало муки. Многие умерли. Позже, когда некоторых оправдали, они возвращались обратно. Но вместо своих домов они получали «землянушку».

Collapse )

Наша семья подверглась неполному раскулачиванию: все хозяйство было отобрано, но семья осталась в селе и в своем доме. В селе считали нашу семью кулацкой. Меня, как сына кулака, не пускали даже в клуб.

Я со светлой радостью вспоминаю жизнь в деревне до коллективизации. Вспоминается гармошка, пляски, народные гулянья в праздники. Каждый имел свое хозяйство, работал на себя. Работали с малолетства, на совесть. Вечером дети собирались и играли на лотках, зимой шли на речку кататься на катушках.

Во время коллективизации деревня уныла. Ни игр, ни гуляний, ни плясок. Не знаю, поймешь ли ты меня, но деревня была убита сердцем. Поэтому она до сих пор и не оправилась.

Ах, как завлекали в колхоз. Говорили, что техника будет доставляться бесплатно, все будет хорошо, крестьяне заживут богато. Зажили, как же! Кто не шел в колхоз – иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал – получи раскулачивание.

[«Твердое задание» часто носило заведомо невыполнимый характер. Известны случаи, когда крестьянину давали задание срочно сдать пуд семян моркови, зная, что обычно таких семян в хозяйстве заготавливается не более 500 граммов в год].


Председателями колхозов становились назначенные из районных Топков люди. Бригадирами - те, кто показал себя хорошо в работе. Колхозники подчинялись начальству бесприкословно.

До колхозов у нас в деревне была коммуна. В селе Глубоком она называлась «Путь к социализму». Опыт с коммуной был неудачный. Люди не хотели работать, каждый надеялся на другого. Да к тому же она стояла на горе. А воду надо было таскать издалека. В выходной день животных вообще не кормили и не поили. Очень скоро заморили всю скотину.

До коллективизации стол нашей семьи был как и у всякого крестьянина (если он не был из пьяниц): хлеб пшеничный и мясо. Это всё - сколько угодно. Я уж не говорю об овощах, молоке и твороге. Одевали то, что могли купить на деньги, вырученные с продажи продуктов собственного хозяйства.

Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина.

В колхозе рабочий день начинался в 7-8 часов. Работали до вечера. Оплачивалась работа по трудодням. Оплату - когда получали, когда нет. Все зависело от урожая. Рассчитывались осенью после уборки урожая. Получали зерном, которое реализовывали сами. Но на это прожить было нельзя. Так что мы работали, считай, бесплатно. Была даже частушка: «Колхознички-канареечки проработали год без копеечки». [Наиболее часто респонденты вспоминали именно эту частушку].

В 1937 г. много людей забрали как «врагов народа». Доносили на своих соседей, сводя личные счеты. За неосторожное слово несли наказание. Забирали почему-то только хороших работников. Мой брат Гриша как-то сказал: «Самых хороших работников забрали, а с кем работать будем?». За этот вопрос его забрали, и больше о нем семья ничего не знала.

Collapse )

В колхозе не было пенсионеров, они появились при Н.С. Хрущеве. У колхозников не было паспортов, чтобы они не могли покинуть деревню, где жилось очень трудно, не смогли пойти в город на заработки. На личное хозяйство колхозника налагались большие налоги. Сено косили вручную. Под частные покосы давали околки. Хорошая земля была только у колхоза. Collapse )
kluven

Бóльшая часть молодёжи в Камбодже считает, что при Пол Поте ничего особенного не происходило.


Дети играют на полях среди костей, и не знают (и не интересуются), чьи это кости.

«80% населения Камбоджи моложе 30 лет не знают ничего или почти ничего о годах правления красных кхмеров. В школе этот период им не преподавался.

Только 15% опрошенных сказали, что они осведомлены о [судебных] процессах над красными руководителями [проходившими в 2009 г.].

"Я говорю с ними [школьниками], но они не всегда верят тому, что я им говорю", – сказал 57-летний учитель химии Канн Сунтара.

Другой учитель, Эам Мэри, ныне в возрасте 41 года, подвергавшийся в детстве жестоким пыткам во время правления красных кхмеров, сказал, что он может привлечь внимание своего класса только когда он рассказывает необычные истории, например о том, как голод заставлял его есть мышат или ящериц или что похуже. «Они говорят: " Фу, мерзко!" – сказал он. "И в то же время некоторые дети на задних партах играют и не обращают внимания на рассказываемое им".

Разрыв между поколениями особенно очевиден здесь, на бывшем поле смерти, где десятки черепов и костей были сохранены в импровизированном мемориале – одном из сотен по всей стране – как свидетельство того, что массовые убийства действительно имели место. Но дети кажутся глухими к стонам призраков. Для некоторых из них кости – лишь игрушки. Иногда они втыкают пальцы в глазные орбиты черепов, как в шары для боулинга. Дети говорят, что иногда они надевают черепа на голову, как страшные кепки. Иногда они пинают черепа. Но они не смогли ничего ответить, когда их спросили, чьи это черепа.

"Это черепа призраков!" – сказал 11-летний Прок Поув, стоя возле маленькой ступы [памятного здания], в котором хранятся кости. Но он сказал, что не знает, чьи это призраки, и сказал, что никогда не слыхал о красных кхмерах.

12-летняя Сок Дейн сказала, что знает немногим больше. "Моя бабушка говорит мне, что во времена красных кхмеров некоторые люди били других людей", – сказала она. Но это было все, что она знала, и значение слова "время красных кхмеров" было ей непонятным».

http://hrc.berkeley.edu/pdfs/so-we-will-never-forget.pdf
https://www.law.berkeley.edu/files/IHRLC/So_We_Will_Never_Forget.PDF
https://www.nytimes.com/2009/04/08/world/asia/08cambo.html


Аналогично, хотя в Китае от "культурной революции" пострадала почти каждая семья, современная китайская молодёжь ан масс не слыхала о "культурной революции" и не имеет о ней представления.

Тем же образом, воспитывашиеся в СССР дети не знали истории их собственных семей. Родители не рассказывали детям семейную историю, чтобы не вводить ребёнка в конфликт со строем -- чтобы уцелели хотя бы дети -- и чтобы ребёнок неосмотрительными высказываниями не обрёк семью. Проведённое Митрохиным интервьюирование бывш. сотрудников аппарата ЦК КПСС показало, что даже среди них преобладающему большинству их собственная семейная история была неизвестна.
kluven

ВАСИЛИСА ИВАНОВНА ВАРНАКОВА

родилась в 1911 г. в д. Барково нынешней Новосибирской области.

Я родилась в большой семье. Детей было много: Марфа, Мария, Василиса, Афонасий, Ефим, Ларион, Геннадий и Кирилл. Отец Иван и мать Анна.

Во время коллективизации, о которой ты спрашиваешь, в селе у нас царили шум и суета. В колхоз пошли самые бедные, у которых ничего не было: ни земли, ни скота. Эти бедняки и стали хозяевами положения в деревне. А раньше их за серьезных хозяев соседи и не принимали.

Раскулачивание - это страшно. Знаю по себе. Сначала выселили из нашей деревней самых богатых, а потом и средних. В их числе оказалась и наша семья. Горько на сердце, как вспомню наш разор. Забрали все, что кормило нашу большую семью: три коровы, хлеб, гусей, кур. Помню, как я побежала к председателю и со слезами просила вернуть шкаф, ведь там была вся наша одежда! Но все оказалось напрасно. Увозили нас рано утром. Из односельчан никто с нами не вышел попрощаться. Все молча смотрели из окошек. А мой жених даже не подошел ко мне. Так и расстались с ним навсегда. Все боялись за себя!

Вывезли нас на двух телегах. Ничего не разрешили взять, кроме постели. Доехали до станции Черепаново, а оттуда везли на поезде до Томска. Потом на баржах поплыли по Томи в район нынешней Тайги. Высадили в глухой тайге. Дороги не было. Мы сами рубили деревья, чтобы дорогу проложить. Довели нас до большого поля, раздали палатки, сказали: «Здесь будете жить и работать!». Начался большой голод. Есть было совсем нечего. Многие из нас поумирали. Некоторые стали убегать с поселения. С одной такой группой убежала и я. Как я не умерла, как дошла до своей деревни, не знаю. Вернулась в
деревню, думала, спаслась. А председатель опять отправил меня назад в тайгу на поселение. Убежала я во второй раз. На этот раз пришла к своему деду. Испугался дед, взял за руку свою внучку и пошёл прямо к председателю. Пожалел нас председатель и оставил жить в селе.

Кто-то передал в деревню, что мать моя болеет, а братья и сестры ослепли от холода и голода. Попросила я у председателя коня отвезти им хлеба. Доехала до Тайги, увидела родных худыми и больными. Ночью собрала всех, и мы вместе сбежали. Днем прятались, а ночью шагали. Сколько мы страдали, сколько голодали, я уже и забыла. Одно хорошо помню, как нас всей семьей опять сослали. Теперь уже в Нарым. Работали все в лесу: мужчины рубили лес, женщины таскали бревна. Как выжила, как только не погибла от этих мук, не понимаю.

Collapse )

Из большущей нашей семьи в живых остались только я да двое моих сыновей. Все братья и сестры умерли, в деревне из родных никого не осталось.

Collapse ) молю Бога, чтобы мои сыновья и внуки не пережили всё то, что я пережила. Главное, чтобы у них на столе всегда был хлеб.
kluven

МАТРЕНА СПИРИДОНОВНА АБРОСИМОВА

родилась в 1909 в д. Усть-Кум нынешней Новосибирской области.

В семье было 11 человек. Жили небогато: шесть коров, три лошади, овцы, гуси, куры. В деревне были дворы и побогаче. Но были и совсем бедные. Бедняками считались те, кто работать не хотел. Была, например, у нас одна такая бедняцкая семья из семи человек. Отец у них не работал, а только собак вешал. Снимал с них шкуры и шил шапки.

Жили у нас и совсем зажиточные семьи. Их называли кулаками. Помню одну из них с какой-то волчьей фамилией, что-то вроде Волкодавы. У них было всего больше нашего раза в три. Была даже своя молотилка. Работали они сами, специальных работников не нанимали. Но на них часто работали те крестьяне, которые пользовались их молотилкой. У нас было заведено помогать друг другу в уборке урожая. Между собой жили хорошо, спокойно, уважительно. Поэтому и двери никто и никогда не закрывал на засовы и замки.

Воровство в деревне случалось очень редко, да и то после образования колхозов. Collapse )

Ещё я помню раскулачивание. Из нашей деревни сослали много семей. Семью Волкодавов сослали в Нарым. А их имущество отошло колхозу. Часть вещей была выставлена на продажу и была раскуплена бедняками. Мы покупать те вещи не стали. Отец и мать сказали: «Как же можно чужое добро брать?!».

Судьба высланных нам была неизвестна. Кроме одного случая. Двенадцатилетний мальчик Алексей сбежал (так он сказал в деревне) от сосланных родителей и устроился в колхозе пастухом. Председателя еле упросили принять его. Нельзя было. Он же – сын кулака.

Замуж вышла в 20 лет. Мужа своего до свадьбы практически не знала. Он жил в соседней деревне, там был совхоз. Стала в том совхозе работать дояркой. Там хоть и небольшие деньги платили, но это были всё-таки не колхозные трудодни – палочки. Жили, конечно, в основном на то, что сами выращивали.

Collapse )
kluven

ЛЮБОВЬ ВАСИЛЬЕВНА БАЛАНДИНА

родилась в 1908 г. в с. Николаевка нынешней Кемеровской области

Наши предки, сколько я помню, всегда жили в Сибири. Они были, можно сказать, основателями этого края. Жили они тихо, мирно, были работящими людьми, ни к какой власти не стремились. Поэтому они никогда не голодали, но и особенно богатыми не были.

Семья наша была из 10 человек: родители и восемь детей. Отец у нас был очень хозяйственным человеком. Ему удалось расширить хозяйство, доставшееся от родителей. Он развел полный двор крупного рогатого скота, свиней и другую живность, открыл маслобойню и мельницу. К нему съезжались из многих деревень, чтобы намолоть муку или переработать молоко в масло.

Конечно, наша семья жила обеспеченно. У нас всё было своё: и мясо, и масло, и овощи, и яйца. Конфет у нас не было, но мы от этого как-то не страдали. Наше питание не сильно отличалось от питания в других семьях. Может быть, у кого-то, чего было поменьше, но все семьи жили сытно. В одежде мы тоже не сильно отличались. Наша мама была большая рукодельница. Про таких, как она, говорили – «на все руки мастер». Она шила и вышивала. Было красиво! Дом наш тоже не отличался особым богатством. Всё было просто – обыкновенный крепкий деревенский дом.

[О том, что собой представляла типичная сибирская «кулацкая» семья накануне сплошного раскулачивания даёт представление документ в конце рассказа].

Но вот началась революция. Отец мой в политику не вмешивался. Он просто делал своё дело, вёл хозяйство. Друзей в деревне у него было много. Но нашлись и враги, которые завидовали нашей семье. Вот они-то и подключились к революции. Они стали большевиками, чтобы грабить. Да и то сказать, им-то терять нечего было, своим трудом они ничего не нажили.

Моего отца сочли кулаком и решили раскулачить. Никогда не забуду этого кошмара. Они тогда никого не пожалели. И это несмотря на то, что мы, восемь детей, были один меньше другого. Когда у нас всё забирали, сильно избили отца. За что? За то, что он накопил для них столько добра? Какие же наши родители были сильными людьми! Когда избивали отца, уводили скот и грабили дом, эти грабители не увидели ни слезинки на маминых глазах, не было никаких причитаний. Наш дом сожгли. Эта страшная картина всю жизнь стоит у меня перед глазами.

Отца забрали в тюрьму, где он и умер. Нас с мамой выселили в соседнюю деревню. Жить нам было негде, без гроша за душой, никому не нужные. Collapse )
kluven

ЕЛЕНА МАЛОФЕЕВНА РЕЙНИК

родилась в 1904 г. в д. Мояны Яшкинского района нынешней Кемеровской области.

В нашей семье было шесть детей: три брата и три сестры. Работать начинали с малых лет. Помогали родителям. Мы знали, что работаем на себя, и поэтому на трудности никто не жаловался. Хозяйство у нас было среднее: четыре коровы, пять лошадей, свиньи, овцы, куры. Сколько их было точно, я не помню. Но помню, что отец со старшим братом успевали всё сделать не только в своем хозяйстве, но ещё нанимались на какую-нибудь работу к тому, кто был побогаче нас. Дом у нас был большой, добротный. В общем, жили небогато, но и не бедно. Никогда не голодали.

Collapse )

У нас была коммуна. Её названия я не помню. Но жили мы там хорошо. Нам с мужем в коммуне удалось даже новый дом справить. Коммуна состояла из 25 дворов. Туда вошли хозяева со средним достатком. Те, кто был зажиточным, в коммуны не вошли. Бедняков в нашей деревне не было вообще. Земли мы объединили свои, да ещё брали в наём у зажиточных, потом зерном отдавали. Работали сообща. Лодырей в нашей коммуне не было. Мы на коммуну даже две грузовых машины купили. Машины работали на березовых дровах (тогда бензиновых не было). Бревна пилили на небольшие чурочки, снимали бересту, кололи на мелкие поленца, сушили на специальной печке. Как проедет наша машина, так вся деревня в дыму стоит. Мы на этих машинах много грузов возили. Всё помощь лошадям.

Наша коммуна просуществовала лет пять или шесть. А потом большевики коммуну распустили. Стали нас в колхоз сгонять. Collapse )

В колхозе сразу стало трудно работать. Мы ведь и раньше не ленились! Но здесь всё было организовано так, что лошадей и быков заморили голодом. Машины, что у нас были в коммуне, быстро разломались, так как за ними смотреть стало некому. Телеги и те стали ломаться, так как были на деревянном ходу, не ремонтировались, а новые не покупались.

Председателем у нас был какой-то рабочий из города. Он земли раньше, видать, и в глаза не видел. Но ни с кем не советовался. Всё и пошло прахом. Несмотря на то, что мы работали много: летом - с утра до ночи в поле, а зимой нас отправляли лес валить. Работа на лесоповале - хуже смерти. А весной трудились на лесосплаве.

До колхозов у нас кулаки, конечно, были. Это была всего одна семья, которая жила в нескольких дворах. Но они не задавались, всегда с нами здоровались. У них были такие же машины, что и у нас в коммуне. Но телеги у них были на железном ходу. Лошади – добротные, породистые. Земли у них было много. Пастбища – отдельные. Они даже молотильную машину себе купили. Для нас это чудо какое-то было. Всей деревней ходили смотреть, как она работает. Мы-то вручную молотили. Потом они за плату для всей деревни молотили.

А как колхоз образовали, богатство у них и отобрали. А самих мужиков тут же за деревней расстреляли. Потом их тела в одну яму сбросили и землёй засыпали. А нам сказали, что их богатство на темноте и крови нашей сколочено. Но мы-то знали, что они работали много, вот и разбогатели. А потом один их тех, кто расстреливал, как-то в лес пошёл и сгинул. Искать его никто не пошёл. А другому ночью брюхо вилами пропороли. Виновного так и не нашли.

Помнишь, Женя, как три года назад ты возил меня в родную деревню. Там осталось только два фундамента. Остальное - травой поросло. Даже кладбища деревенского не смогли сыскать. Как тут не заплакать?! От речки Мояны остался небольшой ручей в полтора метра шириной. Но вода в ней такая же чистая и прозрачная. Не удалось нам найти и деревню Еловку, где наша коммуна стояла. А ведь это родина моя!
kluven

ИЛЬЯ НИКОЛАЕВИЧ ШИПИЦИН

родился в 1921 г. в д. Барановке, Щегловского района нынешней Кемеровской области. АННА СТЕПАНОВНА ШИПИЦИНА родилась в 1921 г. в Белоруссии.

АННА СТЕПАНОВНА - Мои родители приехали в Сибирь из Белоруссии в 1933 г. Там был голод. Здесь наше хозяйство было бедное: корова, свиньи. Ели картошку, похлебку из травы. Родители пастухами были.

ИЛЬЯ НИКОЛАЕВИЧ - А я родился здесь неподалеку, в Барановке. У нас было обычное хозяйство: 2 коня, корова, овцы. Тогда говорили: «Овечка вокруг человечка». Потому что с овцы и шерсть, и мясо, и шкура. Она одевала и кормила человека. Нас в семье было восемь ребятишек. Мать за нами ходила, а отец нас кормил. Мы, считалось, жили бедно: с братьями дрались за шапку, чтобы на улицу пойти зимой. Когда жили в единоличниках, мясо, молоко у нас всегда на столе было. Не то, что потом…

Collapse ) В Барановке жил Голев Матвей. Работящий мужик. Выделялся из общей массы. Справно жил. Многие крестьяне бедными были, а работать не хотели. Тогда так было, кто работает, тот живет справно, а лентяи не работали и бедствовали. Взялись власти Матвея раскулачивать. Мы из окна своего дома видели, как подъехали к его дому люди. Приехали, давай распоряжаться его имуществом. Всё у него отобрали. А Матвей сидел, опустив руки,
смотрел на это безобразие и поделать ничего не мог. Матвея с семьей из дома выселили в избушку в его же дворе. В собственный дом он войти уже не мог.

Каким-то образом он от раскулачивания сохранил полупальто из фабричного сукна. По тем временам это считалось большим богатством. Через некоторое время он его одел, думал, страсти по нему уже улеглись. Пошёл в этом пальто в гости. Когда вечером возвращался, его встретил избач. (Избач человек большого ранга считался, хотя заведовал всего избой-читальней). Избач с него пальто содрал и отправил старого Матвея сибирской зимой раздетым.

А Матвей ничего не мог поделать, хоть мужик крепкий был. С начальством лучше не связываться. У Матвея же еще семья была, за нее было боязно. Какое-то время спустя его сослали. Он где-то отбывал, вернулся. Сколотил новую избушку, начал обзаводиться хозяйством. Его опять раскулачили. Дом передали беднякам. Тогда Матвей подался на Барзас. Там он и умер.

Collapse )

Коллективизация и раскулачивание - это был самый настоящий грабеж крестьян. Сколько мужиков загубили! Зря загубили! Власть раньше боялись! Даже не говорили «люблю» или «не люблю» власть. Попробуй, скажи, моментально заберут. Я думаю, что среди крестьян были доносчики, шпионы, которые докладывали властям, о чем люди меж собою говорят. Ночью приходили, забирали. Много у нас забрали народу из деревни. Тех, кого увозили и их семьи, люди врагами не считали. Во-первых, в таком положении почти каждый оказался, почти у всех были репрессированные родственники. Во-вторых, сосед соседу не враг. В деревне наши предки вместе жили. У нас все друг другу или брат, или сват, или свояк. Жили мы дружно. А сейчас в деревне того единства уже нет. Да и откуда оно будет?

Collapse )

Всё уничтожили. Корень крестьянской жизни и уничтожили! Откуда теперь взять силы, чтобы страна выправилась?!
kluven

ТАТЬЯНА КОНСТАНТИНОВНА КОЖЕВНИКОВА

родилась в 1919 г. в д. Лужково нынешней Новосибирской области.

Семья у нас по тем временам была небольшая, всего десять человек. Под раскулачивание мы не попали, но видели, как оно происходило. Скот сгоняли в одно место. У нас забрали в колхоз четырех коров. Имущество оставили, так как посчитали, что семья не очень обеспеченная. Скот, согнанный в одно место, стал мерзнуть и дохнуть. Когда скотина начала гибнуть, её разрешили забрать обратно, каждому - свою.

Раскулачивали тех, кто хорошо работал, и мог себя содержать. А занимались этим всякая пьянь и поганое воровье (плачет). И ссылали в Восюганские болота Томской области. В тех местах одно болото и никаких поселений. Много людей гибло от голода. Но люди начинали строить все заново: отводили из болота воду, рыли землянки.

Кстати землянки были и в деревне Лужково. В них пьянь и жила. Они выглядели так. Рылась яма глубиной метра полтора. Внутри яма устилалась пластами дерна. Пласты поверху замазывались глиной. Вместо крыши клались прутья, на них - дерн. Кровать в землянке тоже была из пластов дерна, также обмазана глиной, а сверху был матрац из тряпки, набитый соломой.

Потом пришли раскулачивать во второй раз. В отличие от первого раза, теперь раскулачивали не всех подряд. Мы сидели на завалинке. К нам подошел друг председателя и позвал отца в дом. Он заставил отца подписать бумагу, хотя отец не умел расписываться и тем более читать. Бумага была о том, что в колхоз забирают коров, баранов, короба саней и оставляют нам свиноматку, овец, кур и хлеб.

У нас в деревне жили три брата. Одного из них заставили идти раскулачивать людей. Деревня наша небольшая была, все свои - соседи, родственники. Он не мог пойти против них и застрелился. Когда увозили раскулаченных, вся оставшаяся деревня плакала.