Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

kluven

ФЕДОСИЯ КУЗЬМИНИЧНА ЛАПИНА (МАСЛОВА)

родилась в 1918 г. в с. Яя-Борик Яйского района нынешней Кемеровской области

По рассказам родителей наше село образовалось в 80-90-е годы прошлого века. Сюда приехали в основном выходцы из Курской губернии. За освоение новых земель они были освобождены царем от всех податей на 20 лет. Потом этот срок продлили ещё на 10 лет. А потом была революция.

Семья состояла из девяти человек: родители, пять сыновей и две дочери. На семью выделяли 10 десятин (1 десятина – это 1 га. и 20 соток). Если рождался мальчик, то добавляли ещё одну десятину. Главный доход приносила пшеница. Двор был полон всякой скотины. Весь инвентарь был свой. Семья считалась зажиточной, как потом стали называть - кулацкой.

Время коллективизации помню хорошо. В 1929 г. в нашем селе образовалась коммуна. У крестьян отобрали всё, даже кур. Коров, лошадей, овец, конечно, тоже. Люди плакали. Никому не хотелось отдавать своё добро. Но сделать ничего было нельзя. Коммунарам выдавали в месяц по пуду хлеба на взрослого и полпуда на ребенка. Молоко давали на семью – кому по три литра, кому по пять. Если семья состояла из трех человек: мать, отец, ребенок, то молока они вообще не получали. С коммуной ничего не получилось. Она просуществовала всего один год и развалилась. Скотина стала дохнуть, её раздали хозяевам. Но не всю. Коров вернули только по одной на двор, лошадей вообще не возвращали.

А в 1930 г. опять начали сгонять. Теперь уже в колхоз «Луч». Крестьяне, конечно, сопротивлялись. Охотно туда шли только лодыри. Тех, кто был против колхозов, раскулачивали и отправляли в Нарым. Кажется, куда ещё дальше Сибири ссылать? Но нашли – Нарым. В октябре 1930 г. из нашей деревни несколько семей отправили туда. До нас дошли вести, что многие из них до Нарыма не доехали. Они погибли при переправе через Томь. Тогда было очень холодно, дети заболели и умерли. Наша семья чудом избежала раскулачивания. Очень трудно было расстаться со своим добром. Ведь его своим трудом наживали. Наш сосед был пимокатом. У него была шерстобивка. Он не захотел сдавать её в колхоз, затащил в баню и поджёг.

В том же году разорили церковь. В деревне жил очень верующий человек, самый верующий из всех нас. Звали его Петрушка. Вот этого самого Петрушку заставили снять колокола и увезти в Ижморку, которая тогда была нашим районным центром. Иконы в доме нам запрещали держать. Мы их прятали. Тайком молились.

Первым нашим председателем колхоза был Тименцев. Его прислали к нам из района. Там он работал землеустроителем. Председателем он проработал несколько лет. В 1937 г. наш колхоз разделили на три: «8-е Марта», «Гигант», «им. Тельмана». Председатели у нас менялись очень часто. Например, в нашем колхозе «8-е Марта» с 1937 по 1950 гг. сменилось 10 председателей. Некоторых из них помню, как мы звали: Кузько, Макар, Жуков, Прокоха, «Кошлатый», Емельян Иванович, Яков Иванович, Строганов.

В колхозе был всего один коммунист по фамилии Макаренко. Его боялись, как огня. Он всегда ходил с пистолетом. За глаза люди называли его надсмотрщиком. Говорили, что ему «только плётки и не хватает». Когда и как он стал коммунистом, никто не знал. Говорили, что в соседнем селе Почитанка его приняла партячейка.

Председателей выбирали на собрании из своих. Смотрели, если был хоть немного грамотным и если у него в своё время было зажиточное хозяйство. Надеялись, что раз он со своим хозяйством смог управиться, значит, и колхоз вывести сможет.

Но всё равно наш колхоз оставался самым бедным из всех трех колхозов, образовавшихся в нашем селе. Главной причиной считалось, что наши поля были удалены от деревни на 10-15 км. Работать ходили пешком. Очень часто оставались ночевать в поле. Люди стали роптать, и тогда их стали возить на лошадях. Работать в колхозе было очень трудно. Дневная, например, норма на жатве – 50 соток на один серп.

Да ещё давили налогами. Налог накладывался на каждого, как только ему исполнялось 16 лет. Когда началась война, стало ещё труднее. В войну и после войны колхозники облагались большими налогами. Они назывались госпоставками. Колхозник должен был сдать в год: 300 л. обезжиренного молока, 200 л. молока стандартной жирности; 40 кг мяса, 1 свиную непаленую шкуру (независимо – держишь ты свинью или нет); 10 кг. сухого табака; 100 яиц; 400 кг картошки; 4 кг брынзы; 1 кг шерсти на одну овцу. Эту норму госпоставок мы обязаны были сдавать независимо от урожая. Кроме того, мы обязаны были брать государственный заем. Каждый работающий в колхозе должен был купить облигацию за 300 или 500 руб. Но у нас денег не было, так как за трудодни полагались только продукты.

Каждый колхозник за год должен был отработать не меньше 120 трудодней. Что такое трудодень? В нашем колхозе он равнялся 100 соткам. Нарубить и привезти воз дров – 25 соток. Привезти конский навоз – 25 соток. Трудодень получить было не так уж и легко. Но некоторые умудрялись выработать их больше 700. Если колхозник вырабатывал меньше годовой нормы, его судили и давали 10 лет. Мотивировка была – «ведение паразитического образа жизни».

Из нашего колхоза две девушки попытались сбежать. Из колхоза-то они убежали. Но когда пришли устраиваться на производство, с них потребовали справку от председателя колхоза. Её не оказалось. Их вернули в колхоз, судили и посадили в тюрьму. Вырваться из колхоза было почти невозможно.

Колхозник обязан был не только хлеб выращивать. Зимой нас посылали на лесозаготовки. Нас посылали на строительство шахт в Анжеро-Судженске. Мы и дороги строили. Приходила разнарядка: прислать столько-то колхозников. Нас и посылали. Мы работали даром. В войну и после войны сильно голодали. Но даже колосок боялись унести домой: вдруг кто-то донесет. «Подлизал» у нас хватало. С фронта несколько человек вернулись коммунистами. Эти уже отличались от плёточника. Им приходилось уже самим работать, пример показывать.

Вздохнули колхозники во времена Хрущева. В 1956 г. отменили трудодни и ввели оплату деньгами. А в 60-е годы мы уже и паспорта получали. Колхозникам даже пенсию стали выплачивать, о чем мы раньше и представления не имели. Правда, она была небольшая, и оплата её равнялась 10 трудодням.

Прожила большую и трудную жизнь. Но самая лучшая жизнь была тогда, когда мы вели единоличное хозяйство!
kluven

«Летом 1957 года я, находясь проездом в Ульяновске,

познакомился с весьма удивительным и интересным человеком, коренным жителем города, 82-летним врачом-дерматологом и, как выяснилось, заядлым филателистом. Очень скоро у нас сложились доверительные отношения, что в те времена не было типичным. Подчеркну, что тон в этом задал мой новый знакомый. Из откровенной беседы я узнал, что Леонид Евграфович (так звали моего собеседника) вырос в интеллигентной семье: отец был инженером-путейцем, а мать -- учительницей.

Я спросил: не знали ли его родители семью Ульяновых? Оказалось, что они были знакомы с Ильей Николаевичем и Марией Александровной. При этом Леонид Евграфович добавил, что Ульяновых знал весь Симбирск. "И как было не знать", -- сказал он. Сделав небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями и погладив седую бородку, Леонид Евграфович продолжил рассказ об Ульяновых: "Роман Марии Александровны с домашним доктором Иваном Покровским был многие годы постоянной темой для наших любительниц посудачить, хотя в городе никто не сомневался, что они любовники. Их часто видели вместе во время прогулок. Они и не пытались скрываться. В знатных семьях поговаривали, что Иван Сидорович -- этот самодовольный и властный субъект -- внебрачный сын широко известного в России музыкального критика, литератора и драматурга Александра Улыбышева. А бедолага Илья Ульянов, этот кроткий, но преданный своему делу человек, уважаемый горожанами, жил дома на правах постояльца, с которым никто не считался. В сущности, переживания стали причиной его преждевременной смерти".

От рассказа Леонида Евграфовича я буквально был в шоке. Признаться, я уехал из Ульяновска с неприятным осадком в душе. Был поражен смелыми высказываниями Леонида Евграфовича, хотя они и вызвали у меня сомнения. Лишь спустя десятилетия я убедился, что мой симбирский знакомый старичок говорил правду.

Иван Покровский (фамилия по матери) действительно был незаконнорожденным сыном Александра Дмитриевича Улыбышева, известного не только в России. Достаточно сказать, что написанная им на французском языке биография Моцарта стала достоянием европейцев.

Судя по всему, Улыбышев заботился о своем сыне. Иван Покровский окончил медицинский факультет. Некоторое время занимался частной практикой, а в конце 60-х годов стал домашним врачом семьи Ульяновых. По-видимому, с того времени началась близкая связь между Иваном Сидоровичем и Марией Александровной.

На мой взгляд, этим можно объяснить тот факт, что Иван Сидорович Покровский в 1869 году вместе с семьей Ульяновых переехал из Пензы в Симбирск и с тех пор безотлучно жил в их доме. Иван Сидорович никогда не был женат. Он чувствовал себя хозяином в доме, поскольку Илья Николаевич часто находился в разъездах по многочисленным школам губернии, им же организованным, мало бывал дома. А Анна Ильинична, как заметил читатель, своими хитроумными записями делала все для того, чтобы скрыть истинные отношения матери с Иваном Покровским.

И последнее. Мне представляется, что в вопросе принятия решения Лениным признать своим отцом Ивана Сидоровича Покровского известную роль сыграла его мать. Очевидно, она открыла свою тайну взрослым детям после смерти Ильи Николаевича. Однако я не думаю, что шестеро взрослых детей за 20 лет проживания в их доме Ивана Сидоровича ничего не замечали. В связи с этим небезынтересно привести отрывок из воспоминаний члена Симбирского уездного училищного совета, друга Ильи Николаевича, драматурга Валериана Назарьева. Отмечая большие заслуги Ильи Николаевича Ульянова в деле развития народного образования и подготовки педагогических кадров для губернии, Валериан Назарьев писал в "Симбирских губернских ведомостях" 14 мая 1894 года и такое:

"Что делалось в семье, как велось домашнее хозяйство,.. как и чем занимались дети, ничего этого Ульянов не знал"».

https://www.ng.ru/ideas/2000-12-21/8_lenin_dad.html

Collapse )
kluven

БАБУШКА АНЯ N (фамилию и деревню просила не публиковать)

родилась в 1918 г. в Тисульском районе нынешней Кемеровской области

Раскулачивание я видела собственными глазами. Наша семья попала в число раскулаченных. Мы имели две лошади и веялку. Никакими эксплуататорами мы не были, как про таких, как мы, писали. Мы работали днями и ночами. И забирать у нас хлеб, скотину и инвентарь было несправедливо. Мы, также как и другие, были простыми людьми и всего добились своим трудом. Тем более обидно, что наш скот, согнанный в колхоз, вскоре покрылся чесоткой и стал вымирать. За ним плохо ухаживали.

Раскулачивали свои же, деревенские. Но были случаи, что приезжали и из города. Забирали в основном скот и хлеб. Все плакали. Я считаю, что в книгах и кино про коллективизацию то время показали не совсем правильно. Они не показали того страха, что мы испытывали. Было всем страшно! Завтра и тебя могли раскулачить. Сильно, очень сильно переживали. Мы были все слезно обижены.

Пока в 1929 г. не сделали коммуну, а потом колхоз, мы питались хорошо. Хлеб и мясо ели всегда вволю. И не только в нашей семье. После раскулачивания мы питались как попало, как могли. Нас раскулачили, но из деревни не выселили. Мы сами уехали в город Щегловск. Выехали в апреле во время таяния снега. Наша речка сильно разлилась и затопила мост. Люди сами сколачивали плоты и переправлялись. Многие из нас тогда утонули.

До Щегловска добирались сначала на поезде, а потом на лошади. Ели что придется. В Щегловске оказалось много таких, как мы. Милиция гнала нас обратно. Поселились в коммунальной квартире, где до нас уже жили семь человек.

Collapse )

Замужем я не была, детей у меня нет. Надорвалась на войне.

Collapse )
kluven

АЛЕКСАНДРА КОНСТАНТИНОВНА ФЕДОРИНА

родилась в 1918 г. в д. Абашево нынешней Кемеровской области

Моя мать, Вахромеева Прасковья Дмитриевна, и отец, Трушкин Константин Акимович, оба из деревни Бутовой-Степной. И тот и другой жили в работниках. Мы, дети, никогда не слышали, чтобы они промеж собой скандалили.

Изба у нас была одностеночка, деревянная. А у некоторых были и мазанки. На столе салатов, как сейчас, конечно, не было. Но поесть всегда можно. Особенно на праздники. После коллективизации всё, конечно, изменилось. Голод стал. Хлеба не было. Кисели всякие варили. Лебеду ели. В войну потом это повторилось. Хорошо хоть картошка была. Из неё все пекли. И хлеб тоже.

Collapse )

К беднякам люди относились по-всякому. К нам плохо не относились. Помогали, кто чем мог. К богачам – так же, к одним хорошо, к другим плохо. Это от человека зависит.

Collapse )

С 1932 г. я стала работать в колхозе. Детворы тогда много в колхозе работало. Пололи хлеба. [...] Тут уже я какой-никакой хлеб стала получать, да по пять копеек за трудодень. После уборки на полях что-то оставалось. Мы собирали. За это судили. Всё равно ведь пропадало. Но нельзя было, и всё тут. Боялись, но собирали. А что делать было? Голодно.

Работали много. Но - ни обуться, ни одеться. И на работе и дома ходила босиком. Замуж вышла. Платье у меня всего одно было. От матери досталось. Вещь дорогая. Одевала только по большим праздникам. Родила дочь, завернуть не во что было. Она у меня целый месяц нагишом лежала. Никакой свадьбы у нас с мужем не было. Сошлись - и всё. Свекровь ушла, оставила нам одно ведро, две ложки да чашку. Вот и всё хозяйство. [...]

Как проходила коллективизация и раскулачивание, я как-то не запомнила. Вроде загоняли в колхозы. Скотину и машины, - все забирали. [...]

Ссылали тех, на кого кто-то заявление написал. Некоторые потом вернулись. Зло, например, я на тебя стану держать, напишу заявление, тебя и заберут. И всё! Потом так делалось в 1937 г. Одного из моих дядек так забрали. Он в колхозе за жеребцами ходил. На него кто-то за что-то донес и забрали его, как тогда говорили, «по линии НВКВД», как «врага народа». А какой он враг? Он труженик был. Как все.

Активистами в колхозе становились те из деревенских, кто пошустрее был. Они получше нас жили. [...]

В 1955 г. меня в Москву посылали, на ВДНХ, как хорошую доярку. Помню, что у меня тогда паспорта не было. Ездила со справкой. И вообще, тогда мы выезжали из деревни только по справке председателя.

Когда началась война, мужики пошли на фронт. Охотно – неохотно… Молчком. Повестка пришла - иди. Куда денешься? Попрощаются с семьей: «Жди, врага разобьем и дома будем». Весь наказ нашему брату был: «Растите детей. Вернусь…». Мало вернулось.

После войны тяжело жили. Налогами нас давили очень даже хорошо. Держишь свинью – отдай 500 руб. налогу, поросенка – 500 руб., корову – 500 руб. Но и тех нельзя было держать, сколько хочешь. Корову, например, можно было держать только одну. Лошадь держать совсем не разрешалось. А тут ещё кроме денег надо было налоги продуктами сдавать: молоко – сдай, шерсть – сдай, яйца – сдай, мясо – сдай, овчину - сдай. Себе ничего не оставалось. Вот уж когда Маленков всё отменил, тогда, конечно, мы стали получше жить. Нам дали паспорта, ввели выдачу аванса деньгами (один раз в квартал), отменили налоги на тех крестьян, которые хозяйства не имели, повысили закупочные цены на сельскохозяйственные товары.

В деревне у нас церкви не было. Только - часовенка. Но священник был. Очень его уважали. Почему тогда церкви закрывали - не знаю. Помешали они, наверное, кому-то. [...]

Все местные разъехались - кто куда. Мои братья тоже уехали из деревни. [...]
kluven

Передовой опыт суицидологии:


"Когда у Лили произошел первый разлад с Бриком, еще до свадьбы, она решила принять цианистого калия. Ее мать заподозрив что-то, подменила таблетки, на слабительное".

Каким должен был оказаться катарсический эффект!
kluven

ПОЛИНА СТЕПАНОВНА ЛЯШЕНКО

родилась в 1918 г. в с. Васильки на Украине.

Семья наша была большая: отец, мать, родственники отца и дети. В 1916 г. родилась старшая дочь Маша, в 1918 г. - Полина, в 1920 г. - Александра, в 1922 г. – Екатерина, в 1924 г. – Нина, в 1928 г. – Вера. Нравы в семье были строгие, с самого детства девочки много работали, помогая по дому и в поле. Жили не бедно, но и не в роскоши. Имели несколько лошадей, коров, овец, свиней, домашнюю птицу. Дом у нас был большой и справный. Работы в таком хозяйстве хватало всем. Мне было лет семь, когда отец стал меня будить рано утром, чтобы я подоила коров.

Село наше было большое. В нем жили разные люди - и богатые, и бедные. Я хорошо помню, что деревенская беднота чаще не богатела именно потому, что предпочитала работе пьянку да болтовню. А работящие - кулаки да середняки - им были не по нутру. Позже, когда в селе организовали колхоз, мой отец, Степан Ляшенко не пожелал в него войти. Он был середняком и не хотел гнуть спину на кого-либо, кроме себя и своей семьи. Потому и пострадал.

Сначала раскулачивали самых богатых людей села – кулаков. Оставляли им только чуть-чуть еды да кое-что из одежды. Сажали в вагоны и куда-то отвозили. Потом беда пришла и за середняками. Семья Ляшенко оказалась в их числе. Летом 1930 г. к нам во двор пришли какие-то военные во главе с председателем колхоза. Имущество описали до самого последнего гвоздя. Сказали, что нам предстоит дальняя дорога и разрешили взять немного одежды и да хлеба.

Мне тогда было 12 лет. А самой младшей из сестер, Верочке, - 2 года. Отца моего отправили в лагерь на Север. А нас с мамой куда-то долго везли в товарном вагоне. Это была страшная дорога. Нам практически не давали ни еды, ни воды. Маленькая Вера заболела дизентерией и умерла. Остальные доехали до маленького шахтерского поселка, который в 1936 г. стал городом Киселевском. Сначала об отце мы долгое время ничего не слышали. Лишь в конце тридцатых годов он приехал к нам в Киселевск весь больной. К тому времени мама умерла, заболев скоротечной формой туберкулеза.

Collapse )

Теперь вот за раскулачивание, постигнувшее нашу семью, я получила прибавку к пенсии. Там ещё какие-то льготы. Это государство таким образом пытается загладить вину перед нами.

Но разве этого достаточно за разбитое детство, погибших близких, нечеловеческий труд и слезы?!
kluven

КЛАВДИЯ ДМИТРИЕВНА ДРЯХЛОВА

родилась в 1917 г. в с. Бондари Тамбовской области

Collapse ) Большинство в деревне было бедняками.

Помню лишь одну зажиточную семью, которую раскулачили. Глава той семьи был очень грамотным человеком. Семья у него была большая, человек 15. Очень трудолюбивая. Имели кузницу, где лудили самовары, налаживали сохи. Работали на ней сами и привлекали на работу других. Был у них большой участок земли. Имели большой, по прежним меркам дом, который состоял из кухни, зала, двух спален. Когда выдали замуж дочь, купили ещё один дом у вдовы фабриканта. Было 2 коровы, 2-3 лошади, много овец.

Раскулачивали семью в полном составе. Выслали из деревни всех, кроме одной дочери. Но дом, купленный ей у вдовы фабриканта, забрали. Забрали кузницу, хозяйство. Говорили, что их увезли в Соловки. Потом одного из членов семьи я встретила в Тамбове. Плохих воспоминаний эта семья не вызывала. Только в памяти остался один эпизод, когда мать проработала всё лето, а с ней они рассчитались горьким зерном. Помню, что увозили их на телеге, на которой лежали узлы. Относились к ним неплохо, но чтобы их жалели – не помню.

Collapse ) Ждали все время лучшего. Но, по правде, мало что изменилось в нашей семье и в других семьях после коллективизации. Collapse )

Быт, одежда крестьянина, что до коллективизации (зимой - шуба, валенки, летом - ситец, брючки) практически не изменилось. Также как и стол - щи, каша, квас. На зиму в подполе всегда стояла кадка огурцов, капусты. Выручал огород. После коллективизации на трудодни давали гречку, зерно.

Рабочий день летом - от зари до зари, в зависимости от рода работы. Были посменные работы: на ферме, в поле. Старшие братья работали в колхозе на лошадях, на сенокосилке. Отец работал пастухом, сторожем. Мы, дети, работали с матерью, ухаживали за полями махорки. Collapse )

О роспуске колхозов, может, кто-то и мечтал, но большинство в нашем хозяйстве было за колхоз, потому что был хороший хозяин. А если хороший хозяин, то и колхоз хороший. Наша семья о роспуске не мечтала. Люди, которых забирали, как врагов народа, у нас были. Это Александр Клементьевич Катцер – преподаватель русского языка и литературы. Очень хороший человек, его очень любили. У него было два сына, которые продолжили учёбу, потом героически сражались на фронте. Его жене (учительнице) запретили преподавать. В одну ночь забрали сразу 30 человек, словно по разнарядке. Забрали и председатели сельсовета Селиванова, очень хорошего, культурного человека. Его жену отправили в другое село.

Очень мы голодали в 1933 г., питались только супчиком из гречневой крупы. Collapse ) В 1941-46 гг. тоже очень голодно было, хлеба давали 200-300 гр. по карточкам на человека в день. Образованных людей в деревни было не много. Учителя были с начальным образованием. Были и со средним. Collapse )
kluven

ЕВДОКИЯ ГАВРИЛОВНА ИВАНОВА

родилась в д. Игратовка на Украине в 1917.

Collapse )

Когда началась коллективизация, мне двенадцатый год шел. Помню, крик, плач. Всех из дома выгоняли. Ничего взять с собою не давали, кроме того, что на себе было. Сажали на подводы и куда-то увозили. Говорили, что в Сибирь везут. Семья у соседей большая была. Страшно было, когда их увозили.

После раскулачивания в деревне сразу тихо стало. Одни собаки выли. Мы все по домам сидели. И никаких вестей от них не было. Никогда, никто их не вспоминал, боялись. И до сих пор никто не знает, что с ними стало. Мы-то бедные были, нас не тронули. Отец добровольно в колхоз пошел. Собирали, говорили, что будет очень хорошо. Ни в чем, мол, не будем нуждаться, ни бедных, ни богатых не будет.

Работали мы от зари до зари. Тяжело было, голодно. Collapse ) Тыквы в печке сушили, толкли, пекли лепешки из отрубей. У нас не было даже обыкновенной сковороды. Ничего у нас не было. Буряков натушим, наварим, вот и вся еда.

Потом в 33-м году голод стал везде. Пошла я раз в райцентр, в столовой детей беспризорных кормили. Дядька говорит: «Ты что здесь, пойдем еды возьмем». Дали мне манной каши, хлеба кусочек. А он отобрал у меня, и сьел, сукин сын. А я стою, смотрю, молчу, плачу. А что скажешь-то?

А в 19 лет я замуж вышла. Какая там мебель! Переодеться-то и то не во что было. Радио включили, мы и рады были. Каганец (железная крышечка и жир) коптит – весь наш свет. Collapse )

Нет, раньше много не пили, время знали. Вот праздник какой-нибудь отгуляют, неделю гуляют. А как рабочая пора настала, все прекращают. И все лето не пьют, не гуляют. Разве когда зимой выпьют, да осенью, когда свадьбы играют. Collapse )

В школу я ходила недельки две, потом дочка родилась. Читать так я и не научилась, писать – только простые слова. А те, кто 3 класса имел, это уже шибко хорошо было. Такие чинами работали уже.

Ох, и врагов народа помню. Уже дети у меня были. Пришел как-то сосед с работы. Подошел «воронок» и забрал его. Взяли - и с концами. И с тех пор его не видали. Приписали ему злодейство. Дескать, клади сжег. Во всех деревнях сажали людей.

А уехать никуда нельзя было, документов не было. Человеку справку давали.

А когда война началась, ох, ох! У нас уже в августе был немец и три года толокся. А ведь мы работали на него. И вот теперь справку взять не могу о работе во время войны. Не знаю, где взять. Пишу, все молчат. А после войны жить не лучше стало. А налоги какие большие были! На корову налог – сдать теленка, 4 кг. масла, 400 л молока. Потом пошли эти облигации. Деньги с нас выжимали. А сколько детей в войну погибло!

В 14 лет всех увозили. Куда? А Бог их знает. Кого – в Германию. Кого – на Урал или Сибирь [видимо, речь идет о мобилизации подростков в ФЗО]. Уж и не знаю, куда лучше.

Collapse )
kluven

ЛЮБОВЬ ГРИГОРЬЕВНА ЗАХАРОВА

родилась в 1917 г. в с. Луговом Алтайского края.

У меня было пять братьев и еще три сестры. Я была самая младшая в семье. Отец умер, когда мне было 14 лет. Мама растила нас одна. Я вышла замуж в 20 лет. Имею троих детей – две девочки и один сын.

Коллективизация у меня связывается с упадком собственного хозяйства. После коллективизации достаток в семье стал совсем маленьким.

Обещали светлое будущее. Мы верили, но ничего хорошего их этого не получилось. Говорили, что когда все люди в деревне станут одной общей и дружной семьей, объединят свои хозяйства, и мы будем жить совсем хорошо. Но оказалось, что мы все жили справно только до коллективизации. Жили в достатке, всего хватало. Во время же коллективизации постепенно жить стало хуже. Личный достаток приходил в упадок, так как хозяйство стало общим. После коллективизации – богатый колхоз, бедная деревня.

До коллективизации все было прекрасно. Семья жила в достатке. На столе всегда был хлеб и молоко. Одежду шили сами, носили аккуратно, берегли ее. Со временем еды стало не хватать, ведь весь доход семьи уходил в общую «казну» – в колхоз.

Collapse )

Мы вставали с петухами. Рабочий день начинался с 5 часов утра и заканчивался в 6 часов вечера. Я работала дояркой на ферме. Мужики работали от зари до зари в поле. Отец был трактористом. Колхозное добро, безусловно, воровали. Сено, скотину. В народе это не считалось воровством. Если, например, своровали зерно или другое что-нибудь, то за это могли расстрелять.

До коллективизации все в деревне жили в достатке, все работали. С коллективизацией хозяйство приходило в упадок, жить стало хуже. Стали много воровать, поэтому дома стали закрывать на замок. Collapse )

Да, крестьяне хотели роспуска колхозов. Хотели иметь собственное хозяйство. Работать на себя, свою семью.

Никаких пенсионеров в деревне не было. Collapse )

Паспорта нам были не нужны. Вступив в колхоз, мы не могли уехать из этой деревни. Collapse ) После войны стало жить немного лучше. Но я не имею в виду то время, когда мы жили до вступления в колхоз. С этим не сравнишь. Collapse )
kluven

ФЕДОР ИВАНОВИЧ СЕРДЮК

родился на Волге в 1917 г.

Мою маму звали Василиса. Она была очень красива и добра. Ей не было и шестнадцати, когда она вышла замуж за красивого парня Ивана. Иван тоже был очень молод: ему было всего 17 лет. Молодая семья Сердюк осталась жить в своём селе в большом доме, который достался им от бабушки Василисы – Матрёны. Иван Савельевич не мог насмотреться на свою ненаглядную Василисушку. Семья была очень дружной. Ну а какая семья без детей?!

Детей было очень много, родители их очень любили. В свои 39 лет Иван и Василиса в 37 имели: дочь Евдокию 20 лет, дочь Марию 16 лет, сына Павла 13 лет, Алексея 11 лет, Фёдора 9 лет, Григория 7 лет, Варвару 5 лет. Ещё должны были быть дочь Настенька и сын Вася, да не судьба была им выжить: Настя умерла, не дожив 3-х дней до года, Вася умер сразу. Потом Василиса потеряла дочь в 34 года, сына в 36 лет. Больше детей у Сердюков не было.

Все дети помогали отцу с матерью. Когда отец уходил в церковь молиться Богу, матери помогали все дети. Хозяйство было большое: 2 лошади, 1 корова, 4 овцы, 30 десятин земли. Помимо этого был амбар, ветряная мельница, жатка, сенокосилка, шерсточесалка. Всё было нажито потом и кровью. Из церкви отец шёл в поле работать, где про себя молился за урожай. Иван и детей приучил молиться. Ни дня не проходило, чтобы за большим столом в хате не молились на хлеб насущный.

Отец считался кулаком, а кулаков надобно было власти раскулачивать. Всё добро, таким трудом нажитое, отец не хотел отдавать. За это и за то, что людям раздавал молитвы, отец был репрессирован тройкой УНКВД 11.03.38 г. по ст.58-2-8-9-1 УК РСФСФ [по архивной справке], приговорен к расстрелу. Расстрелян был 25.03.38 г.

О расстреле мама знала, только не хотела верить, ждала отца. В день расстрела пролежала на печи весь день (ноги не шли и сердце тревожно билось). Тогда она поняла, что её Иван больше не будет лежать с ней на печи.

Нас отправили на большом корабле по Волге (было выселение). Когда в очередной раз корабль остановился «отдохнуть», кто-то нехороший украл Вареньку, самую младшую доченьку-куколку. Мама всю дорогу не отпускала от себя её, а тут отвлеклась, не усмотрела. Плакать не было сил. Одно горюшко за другим! Седина посеребрила чёрные волосы сорокалетней женщины.

Высадили нас в незнакомой стороне. Оказалось, что это село Дубровино Завьяловского района Алтайского края. Всё приходилось начинать сначала. Вся семья трудилась день и ночь. Не хватало крепкого мужского плеча. На соседней улице жил статный мужчина – вдовец, которому давно приглянулась Василиса. Долго он ухаживал за ней, помогал в работе. Так и стали жить вместе. Он был моложе её на 7 лет. Любил он её очень, она же не отвечала ему тем же. Уважала его и всё. Через год, зайдя в амбар, Василиса упала в обморок. Очнулась в постели. Поняла, что беременна, но умолчала. Не хотела она больше детей. Тайно, скрывая даже от своей старшей дочери, с которой делилась всем, сходила к повивальной бабке. На следующий день почувствовала боль внизу живота, повысилась температура, страшно болела голова. Обо всём рассказала дочери Марии. Силы стали покидать Василису, боль в животе с каждым днём увеличивалась. Через неделю умерла. Ей было всего сорок три года.

Через полгода началась война. Жить стало тяжело, в поле собирали гнилую мелкую картошку, рвали крапиву и варили похлёбку. Мария и Евдокия работали медицинскими сёстрами на фронте. Мужики воевали. С войны вернулся только я. В братской могиле лежат тела Павла, Григория, Алексея, а также Пётра – отчима.

На войне мне полюбилась молоденькая медсестра Лиза. Она ухаживала за мной, когда меня ранили. До сих пор мы живем вместе. Мария (старшая сестра) на войне ходила пузатой, под пулями появился мальчонка. Отец так и не увидел: был тяжело ранен в живот. Мария вторично вышла замуж за командира. Евдокия связала свою судьбу с «раненым» молодчиком.

Кладбище, на котором была похоронена Василиса, было затоплено.

Мы, дети, сами сделали могилу родителей, братьев и «доброго дяди» Пети. По сей день вся наша семья собирается за большим столом в доме у Марии.

(Вспоминая жизнь, дед всё время плакал и крепко сжимал мою руку.)